Два

Он лежал на траве под открытым небом, зная, что никто больше не появится здесь — в его одиночной камере. Никаких больше зубов, глаз, грязных или окровавленных рук. Никаких больше разговоров, от которых болит голова. Только слегка где-то поскрипывала дверь, которую он, верно, забыл закрыть, но это ничего, даже не мешало. Ветра не было — тут никогда не бывало ветра — и даже непонятно становилось, если подумать, откуда тогда скрип. Может быть, это от притяжения земной оси дверь раскачивается немного, туда-сюда, стукает об порог, отталкивается, стукает снова, будто кто-то стучится снизу, сквозь землю, под самой головой, будто земля, натолкнувшись на свою ось, тянет вниз, в яму, пожинать, пожирать, пожирать сырую землю... Он открыл глаза. В дверь глухо и настойчиво колотились. Он даже решил не вставать сначала, но стук не смолкал, и злость — кто бы ни был, сколько можно! — подкинула его с кровати. В коридоре было пусто. Неужели он один просыпается от этих звуков, один не может спать спокойно, даже по ночам прерывая единственный свой счастливый сон, последнее оставшееся укрытие от всего мира. Тумба в полутьме расплывалась смутным пятном у двери, совсем не в том месте, что ей полагалось, Б.П. чуть не натолкнулся на неё. Он потянулся через вешалку посмотреть в глазок. На крыльце, скрючившись, стоял человек. Он хватался за бок и тяжело дышал открытым ртом. Его как будто тянуло вниз, к земле, упасть, но он всё-таки не падал. — Чего тебе? — не открывая, спросил Б.П. — Помоги мне... — донеслось снаружи. — Меня подстрелили. Я долго не протяну. Этого только не хватало. Б.П. закрыл глаза и медленно выдохнул, будто надеясь, что человек исчезнет. Тот не исчез. — Кто в тебя стрелял? — спросил Б.П. — Да эти твари из КЧС, — простонал тот. — Я сбежал из карантинной зоны... — А, ну разумеется, — закивал Б.П. Вот оно, обещанное нашествие из карантинника. — Может, КЧС-ники тебя ещё и преследуют? — Конечно, преследуют, будь уверен! — тот вскинул взгляд на дверной глазок. — Рассказать, чего я там навидался у них? Я для них как лишний свидетель теперь, нахер им это нужно. — Ну да. Ну да. Слишком много знаешь, — Б.П. сам себе усмехнулся. — А сбежал-то как? Из зоны? — Через забор перелез. Это несложно было, — скрючившийся примолк, чтоб отдышаться. Оглянулся, будто ожидал увидеть кого-то позади, невнятно пробормотал. — Они сейчас не сильно следят... Как будто, не знаю... готовятся к чему-то... не до нас им. Б.П. кивнул опять: — Понятно, что не до вас. По низу-то чего не прокопался? — По какому низу? — тот снова повернулся, лицо его дёрнулось в болезненной гримасе. — Через забор перемахнул, говорю тебе. Думал уже, получилось, не заметили, а один обернулся, падла, и стрелять стал. Я грохнулся в лужу и дёрнул оттуда, — он снова прервался подышать. — Пустишь, а? Мне хоть подлататься надо. — Не, я на такое больше не ведусь, — Б.П. выпрямился, отодвигаясь от глазка. — Поищи себе другое жилище. — Твою мать! — перешёл вдруг на крик тот. — Я сейчас кровью у тебя на крыльце истеку, ты понимаешь это или нет? Секунд десять слышалось только громкое хриплое дыхание. Затем из-за двери вновь раздалось: — Ну, хочешь я тебе отдам всё, что у меня есть? Чего ты хочешь? Кофе? Сигарет? Денег? — он почти всхлипнул. — Чего? Что, если это всё-таки человек? — помыслилось на секунду Б.П. Не хотелось об этом думать, но что если это всё-таки человек? Он глянул опять в глазок. Тот, на крыльце, стоял, уже почти привалившись к двери, будто забыл дорогу назад, забыл, что с крыльца можно спуститься, просто шагнуть с него вниз, как шагнул до того вверх — или, может, не мог ещё раз этого сделать. — Чел, пожалуйста, — проговорил он тихо. — Я же помру тут. Б.П., шёпотом чертыхнувшись, взялся отодвигать кресло и тумбу. Не то чтобы это было просто одному. Кое-как справившись, он едва приоткрыл дверь. — Заходи. Тот проскользнул внутрь: неопрятный мужчина с давно немытыми слипшимися патлами и неровной то ли щетиной, то ли бородкой. Может, плюс-минус ровесник Б.П. Или нет — он так выглядел, что сложно было сказать. — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, ты меня прям выручил сейчас. Я тебе жизнью обязан. Б.П. передёрнуло. Они специально, что ли, так делают, это какая-то новая тактика у Гостей — давить на жалость, на совесть, на всё, что в тебе осталось ещё человеческого, чтоб потом удобнее было ножом в спину? — Стой здесь, — бросил он угрюмо. До упора запер дверь, с силой дёрнул её на всякий случай. — С чего КЧС вообще тебя заприметило? — Да соседка, сволочь, — процедил тот сквозь зубы, всё так же зажимая рукою бок и живот. — Я поспорить готов, что это она меня заложила. — В каком смысле, заложила? — уточнил Б.П. Он попробовал передвинуть тумбу обратно к двери, но та встала на месте мёртвым грузом. Ладно, бог с ней с баррикадой, она всё равно ни от чего особо не защищала, можно будет восстановить с утра пораньше. — Ну, позвонила, небось, кому надо, стуканула, якобы я Гость. Мы с ней уже в печёнках друг у друга сидели. — И что? — Б.П. вновь посмотрел на вошедшего. Кивком приказал ему двигаться по коридору. — Пришли за тобой? — Ага, — тот попытался было разогнуться, но его тут же скрючило обратно, и он нетвёрдо, пошатываясь последовал за Б.П. — Я сначала думал, просто обычная проверка. А они уже на входе так поглядывать стали, как будто загрести хотят, и в планшет всё что-то пишут-пишут, — обогнув угол, они дошли до двери кабинета. — А потом один сказал пройти с ними. Ну, я их послал. Тогда просто наручники мне надели, как уголовнику какому-то, и увезли. Б.П. открыл дверь и щёлкнул выключателем. На секунду ему показалось, что вернулись те двое: мужик вновь забрался на верхушку серванта, а тётка устроилась в кресле, и оба смеялись, едва слышно, как ловко его опять одурачили. Но нет, это просто тени так собрались в углах, когда зажглась лампа. Кабинет пустовал со вчерашнего утра. — Сейчас, наверно, сидит, вся такая довольная собой. Тварь... — пришедшего шатнуло на месте, он опустил голову, сдерживая стон. — Ладно, я тоже её в гробу видал. Но так-то зачем? — Садись, — Б.П. взглядом указал ему на диван. Тот бухнулся мешком, тяжело дыша. Пола расстёгнутой затасканной рубашки немного прикрывала красное пятно, расползавшееся по футболке и джинсам — справа на животе, довольно большое. — Руки. — Что? — не понял тот. — Руки покажи. Секунд через пять до него дошло: он протянул кисти, ладонями вниз. Пальцы и ногти — все были в чёрной грязи, грязь забилась в поры и трещины, такую и не отмоешь разом. Так и знал. Паучиха ведь обещала: прокопаются под заборами, сбегут из карантинников, придут сюда. — Ах ты сука, — пробормотал Б.П. тихо и устало, взводя ружьё. Чего ещё тут можно было ожидать, в самом деле? — Серьёзно? Из-за рук? — тот поднялся было с дивана, но тут же рухнул обратно. — Мне сейчас чуть все кишки не выпустили, какие нахер руки? Тебе полгорода сразу перестрелять тогда можно, — взгляд его пробежал за оружием, снова вцепился в лицо Б.П. — Слушай, ну, проверь всё остальное, если хочешь. Я чист, я клянусь тебе. Б.П. засомневался. Вся эта история: соседка донесла — пришли, забрали, увезли — карантинная зона — побег со стрельбой, — была как по писаному, как из какой-то книги или фильма. Наверняка оттуда он её и взял. Наверняка Гости могут так делать. Или нет. Пришелец по-прежнему напряжённо следил за его движениями, но уже не предпринимал попыток вскочить с дивана. Б.П. чуть отвёл двустволку. — Сиди, не рыпайся, — он шагнул ближе к сидящему. Не выпуская ружья, второй рукой запрокинул его голову, чтоб было удобнее проверять. Глаза у того всё ещё нервно бегали, но красными не были. По краям, правда, собралось немного гноя или чего-то вроде того. Фиг знает, считать ли это за признак. — Зубы. Тот показал зубы. Видно было не очень, Б.П. растянул его рот в стороны, чтоб рассмотреть. Все в рыжем налёте. Некоторые, того гляди, начнут гнить. — Специально их не чистишь? — бросил он. — Чтоб не палиться? — Чел, я из карантинной зоны, — проговорил тот невнятно сквозь оскал. — Там зубы не чистят, там людей чистят. Если понимаешь, о чём я. Дёсны у него, впрочем, не кровоточили. Вот из уха текла какая-то жёлтая дрянь, но никаких жучков, паучков и прочих членистоногих. Б.П. брезгливо сморщился. — Что у тебя с ушами? — С ушами? Что с ушами? — повторил тот, сбиваясь. — Помою я уши, дай хоть оклематься, — он прикрыл глаза, глубоко вдыхая воздух. — Чел, мне сейчас кровь остановить надо, я уже отъезжать начинаю. — Ничего, потерпишь, — Б.П. снова повернул его голову лицом к себе. — Глаза открой. Тот открыл с усилием. Б.П. пригляделся снова, внимательнее, откинул ему бошку ещё дальше назад, чтоб больше попало света. Что-то здесь было не так, что-то во всём этом было не так, должно было быть не так, и он не понимал, что именно. — А тебе пошла бы химзащита, — тихо, оскалившись, пробормотал тот. — Ты уже реально как эти мудаки из КЧС. Знаешь, они ведь на самом деле никогда в глаза не смотрят. Даже когда проверяют, красные или нет. Ни тем, кого забирают, не смотрят, ни друг другу. Почему, а, как думаешь? Против воли расслышав, что именно он говорит, Б.П. убрал руку и впервые пересёкся с ним взглядом. — Ну, как? — почти шёпотом спросил тот. — Гость я, по-твоему? — Хрен тебя знает, — Б.П. отошёл на несколько шагов к комоду, не опуская ружья и не сводя глаз с сидящего. Порывшись в нескольких ящиках наугад, нашёл всё-таки вату и упаковку бинтов, бросил их рядом с ним на подушку дивана. — Держи. Завтра проверю тебя ещё. — До утра разрешаешь пожить, значит? — тот слабо усмехнулся. — Ну, хоть на этом спасибо. Опять червячком-червоточинкой проползло: может, к утру и не придётся ничего проверять, ничего решать с ним, может, он сам как-то... Б.П. хмуро окинул взором кабинет. Закрыть бы на замок на ночь — если бы был замок на этой двери. И если б только когда-то это помогало. Когда Гости хотели кого-нибудь убить, они кого-нибудь убивали. Сколько бы ни было дверей. Сколько бы ни было постояльцев в комнатах. Сколько бы их ни пыталось следить и не спать. Тени по углам и нишам неслышно пересмеивались над ним. Не поворачиваясь спиной к подстреленному, Б.П. медленно попятился к двери — неуверенно, в сомнениях, с полным чувством, что что-то упустил. Уже на выходе остановился ещё раз. — Не дай бог ночью кто-то умрёт, — наведя на того ружьё, он покачал головой. — Я тебе оставшиеся кишки выпущу.

***

Не спеша, ползком — вдоль по коридору, мимо ванной и кладовки, минуя угол, по широкому ковру меж дверей кухни — скрип — кабинета — скрип — гостиной — скрип — прямо, не сворачивая, в двери спальни, если открыть, будет кровать, большая, двуспальная, слишком двуспальная для тела, которое свернулось на ней, под одеялом, спиной ко входу, вообще не слыша, кто там, что там надвигается, ползком, не спеша... Стоп, сказал он себе. Он откуда-то знал, что стоит добраться до тела во сне, тронуть его, перевернуть лицом — случится непоправимое. Поэтому говорил себе: стоп. Уже натренировался. Б.П. открыл глаза. Ночь ещё не прошла, он отрубился, верно, только на час-другой. От нервов и кофе плохо спится, только проваливаешься в эти дурные лихорадочные сны, а потом просыпаешься с колотящимся сердцем. Ему даже показалось на секунду, что это опять стучат. Не на крыльце, но будто бы кто-то и правда ходил по дому, включал воду, открывал и закрывал двери. Несколько раз он вроде услышал приглушённые голоса, а потом всё стихло. Он сел на кровати. Зажёг ночник. Руки от внезапного резкого света показались не своими, как будто приделанными кусками пареного мяса. Он по привычке рассмотрел их. Чистые. Есть небольшие следы от пороха — уже въевшиеся глубоко в кожу, не отмоешь так просто — но в целом чистые. С чего бы им не быть чистыми. Он лёг обратно, но уже не спалось. Он снова поднял обе кисти, поднёс их к глазам. Можно показывать кому угодно и говорить: смотри, у меня чистые руки. Видишь, я не Гость. Интересно, что ещё осталось кроме них. Это можно будет посмотреть утром, сказал он себе. Но сон не шёл. И мысль не шла из головы. Чистые руки. Почему так неудобно, что остальное не увидишь без зеркала. Чистые руки. Жёлтые зубы. Ясные глаза. Что там ещё проверяют, когда проверяют. Он поднялся. Пошатываясь от мути в голове, вышел в коридор. Ночной свет слегка освещал его сквозь толстые жалюзи, падал угловатыми пятнами на пол, на стены. Кот лежал на бюро, возле книг и банки с чайным грибом, выгнувшись в своей причудливой котячьей позе. Шерсть его отливала луной. Надо будет позвонить в доставку завтра, подумал Б.П. Вдруг у них опять будет корм. И вдруг получится их убедить наконец, что последний раз сюда привозили что-то вечность назад и можно бы снова принять заказ. Он, тихо ступая, прошёл по коридору. Все двери были наглухо закрыты, как и должно быть. Из гостиной доносился едва слышный напев — кто-то из сестёр тихонько мурлыкал свою песенку. Б.П. всё забывал спросить, откуда это. Уже дойдя до ванной, он вспомнил, что там вдова и он наверняка разбудит её, если включит свет для своей неотложной проверки. Впрочем... может, она и не спит. Вряд ли на кафельном полу крепко уснёшь, а перейти куда-то ещё она отказывалась наотрез. Если же спит — он извинится и уйдёт, это несложно. Она даже, вероятно, особо не заметит, Б.П. казалось иногда, она вообще ничего не замечает, кроме своего... Он открыл дверь. Ванная пустовала. Сердце провалилось куда-то в желудок. Б.П. включил свет. Да. Никого. Ну... Она ведь могла просто отойти куда-то, попробовал рассудить он. Не сидит же она в той же позе круглыми сутками, не двигаясь с места. Прошло уже несколько дней. Ей надо иногда есть. Да и вообще. По крайней мере, пока он нигде не видел второго трупа, можно было притвориться, что всё нормально и что она скоро вернётся. Когда игнорируешь вещи, с которыми не знаешь, как быть, порой это помогает, и выясняется, что ничего не случилось вовсе. Муж её всё так же лежал в ванне, залитый водой. Как ни странно, он не разбух, как делают утопленники, вообще не особо поменялся с той ночи, когда они оба показались на пороге. Словно бы так усох, что в нём нечему было больше разлагаться. А может, она заливала его не водой, а чем-то другим, кто знает. Б.П. никогда не проверял и, конечно, не спрашивал её. Он наклонился к зеркалу, всматриваясь в своё отражение. Оттуда, из-за стекла, на него взглянули налитые кровью, все в лопнувших сосудах, глаза. Надо бы бросать эту кофеиновую дрянь. Кто вот только тогда будет ходить по дому и делать всё, что он делает. Нужно ли всё это делать. Он скорчил гримасу, отражение подмигнуло и померещилось ему вовсе каким-то внезапным Гостем. Ну, замечательно. Глаза красные, зубы — белые, как и всегда. Независимо от того, курил он или нет. Бред это всё, что остаётся налёт. Как сияли за версту, так и сияют. — Видок у тебя, — сказал он вслух. Голос был осипший, будто шершавый, и самого его немного напугал с непривычки. В мыслях заскреблось, как иногда, в последние дни, скрёбся свитер во впадинах под руками. Он быстро стянул его через голову, чтоб посмотреть. Матерь вашу, что это за дрянь? — подумалось только. Даже не раздражение, как он боялся: у него под мышками расцветал настоящий грибок. Только этого не хватало. В беззвучной панике он опустился на бортик ванны. Что происходит? Во что он превращается? Как давно это началось? Что если его застанут в таком виде? Этот псих с калашом сейчас точно бы его пристрелил. Он бы сам себя пристрелил, если бы встретил. Поднявшись с бортика, он выкрутил кран и попробовал отмыть подмышки. Он не был уверен, что это поможет, но не оставлять же так, в самом деле. Может, пройдёт хоть чуточку. Он снова пересёкся взглядом со своим отражением. С глазами так быстро ничего не поделать. С зубами, получается, тоже — наградила же природа. Нос, кстати, уже нормальный, отметил он машинально. Видимо, не так уж сильно ему его разбили, когда подумали, что учительница стреляла не сама. Ну, или на нём всё заживает как на собаке. Может, он и есть собака, заселившая чужой дом, чужое тело и завывающая теперь в чужих мозгах. Даже, выходит, и ждать не обязательно, когда они будут здесь? Сам успел, до них. Он натянул обратно свитер, отвернулся от зеркала и почти столкнулся в дверях с вдовой. — А, — она прикрыла глаза и отступила назад. — Извини. — Не-не. Я уже ухожу, — он пропустил её к раковине, куда она явно собиралась подойти. Она открыла кран снова. Вода потекла с её рук красными разводами. Б.П. пригляделся. — А откуда у тебя кровь? — спросил он. — Тому парню помогала, что ты впустил. — В смысле? — на мгновенье ему показалось, что она сейчас обернётся к нему со своими вечно воспалёнными глазами и оскалится в жуткой улыбке перед тем, как перегрызть ему горло. Вдова посмотрела на него в отражении: — С раной надо было что-то сделать. Он перевязываться толком не умеет. Б.П. удивлённо застыл в дверях, глядя на неё. — И он тебя не тронул? Она подняла на зеркало такой же удивлённый взгляд, покачала головой: — Ему, похоже, не до того сейчас. Тщательно, даже как-то слишком тщательно она оттёрла одну кисть, потом другую. — Я знала, что в карантинных зонах творится какой-то ад, но... — она будто бы шмыгнула носом, было не разобрать за шумом воды. Покосилась на труп мужа. Затем уронила голову и вдруг зарыдала, оперевшись руками о раковину. — Оставь меня, пожалуйста! Б.П. вышел, закрыв за собой дверь. Вряд ли теперь заснулось бы лучше, ляг он обратно в кровать. Чтобы немного успокоиться — или увидеть что-нибудь, чтобы спать уж точно не захотелось — он подобрёл к окну в углу коридора и выглянул наружу. У околицы, вокруг сложенных в кострища брёвен, собралась небольшая толпа. Судя по одеждам, это были сектанты. Он уж подумал было, что они пришли сдержать обещание и спалить его дом вместе со всеми внутри, но, присмотревшись, понял, что к брёвнам там привязывали своих же. Они решили устроить массовое аутодафе? Из мести ему сгореть сами? Что за бред происходит? В принципе, если они и вправду так хотели самопожертвоваться, не его дело было мешать им. Б.П. только удивило, что им потребовалось заняться этим на заднем дворе его дома. Понадеявшись, что огонь не перекинется на само здание — но тут он едва ли мог на что-то повлиять — Б.П. отошёл от окна и побрёл дальше по коридору. Дом жил без него своей жизнью. Где-то дышали, разговаривали во сне, шуршали и скреблись чем-то в тёмных комнатах. Проходя мимо кабинета, Б.П. остановился: ему почудился какой-то звук за дверью. Некоторое время ничего не было — кто-то только со свистом втягивал воздух. Потом снова стон. Всё-таки не почудилось. Тому, на диване, похоже, не особо спалось: слышно было, как он сдавленно всхлипывал и матерился. На глаза снова невольно попались собственные — чистые и без грязи — руки. Сколько у тебя самого признаков сейчас? Три? Больше? Он помедлил, вернулся немного назад по коридору, чтоб зайти на кухню. Никто не отозвался ни на щелчок двери, ни на скрип открываемого холодильника. Стараясь не смотреть в тёмный угол рядом — «Почему ты не отвечаешь? Я желаю умереть» — и на стенку, к которой она отлетела тогда от его выстрела, он заглянул вглубь, где ещё высились штабелями непочатые банки. С пивом должно заклонить в сон. Б.П., как правило, не пил по ночам, когда в голове и без того висела какая-то дурная муть, но сегодня, чувствовал он, ему нужно было. Осторожно, чтоб не шуметь, он достал банку, оглянулся на кухню, освещённую чревом холодильника. Балдахин в углу был завешен. Оттуда раздавалось только ровное посапывание, и если кто и проснулся там, за шторой, то виду не подал. Слепой свернулся калачиком на скатерти под столом. Он тоже спал неспокойно, пытался что-то сказать с закрытым ртом. Иногда его пальцы сжимались в попытке схватить пустоту, и тогда он начинал вздрагивать всем телом — как собаки или кошки, когда они бегут куда-то во сне. Б.П. постоял, думая, не разбудить ли его. Своего корниш-рекса он обычно будил. Решив, что это всё-таки излишне и у людей так не принято, он закрыл холодильник и ушёл к себе в спальню. Хорошо бы до утра не услышать и не узнать больше ничего нового.

***

Утро наступило. Никто не умер. Это так удивило его, что даже взяло сомнение, а проснулся ли он по-настоящему. Или, может быть, вся прошедшая ночь лишь промелькнула картинками перед его глазами, когда в действительности он не покидал своей кровати. Б.П. хотел было расспросить вдову — если ночной их разговор случился взаправду, она тоже должна была его помнить — но она дремала, притулившись к эмалированному боку ванны, совсем не замечая своей неудобной позы и опухшего лица. Наверно, выплакалась и забылась на час-другой. Соседская Ланя сидела в гостиной в компании сестриц. Устроившись рядом с младшей близняшкой, она рассматривала беглые наброски на бумажных салфетках, на которых та черкала порою, когда бывала в настроении. Б.П. видел уже раньше некоторые из её почеркушек: не бог весть что, но для минутных зарисовок ручкой выглядело довольно выразительно и узнаваемо. — А эту тётю я помню, — радостно провозгласила Ланя. — Она всё время в карты сама с собой играла, да? Странная такая, — она наклонилась, чтобы лучше разобрать. — А что это у неё на шее? — А что на шее? — близняшка наклонилась тоже. — Бусы. У неё были такие бусы, разве не помнишь? — Мне казалось, у неё немножко другие были, — Ланя потянулась к следующей салфетке. — А-а, это тот высокий дядя, он обычно тут сидел, на диване, да? — Угу, — младшая близняшка кивнула. — Он такой высоченный был, что руку вот так чуть-чуть поднимал и до потолка мог достать, да? — Ланя засмеялась. Потом вдруг замолчала. — А я не помню, почему он пропал. Его тоже убили Гости? Или он ушёл? — Ушёл. — С теми, другими? В масках? Младшая близняшка вопросительно переглянулась со старшей. Казалось, она и сама могла бы ответить на вопрос, но ждала, что на это скажет сестра. — Да. Ему просто надо было кое-что проверить, — старшая сестрица принуждённо растянула губы в улыбку. — Он, наверно, уже давно у себя дома. Тут она, вероятно, краем глаза заметила Б.П. и поднялась, чтоб быстро к нему подойти. — Ну что, — вполголоса спросил он у неё, — без происшествий ночью? — Да как будто, — близняшка, озираясь по сторонам, наклонилась к Б.П. и ещё тише, чем он, заговорила. — Слушай, а этот парень... Новый... Он не Гость, ты проверял? — Кто? — не понял он. Случайно проговорился. — В кабинете напротив? — Нет, этот, здесь, — близняшка кивнула на никем не занятый сейчас угол дивана. — В фиолетовой бандане. — А, он... — Б.П. удивился на секунду — что снова совсем забыл о существовании «Раскольникова». — Вроде не должен быть. А что, какие-то проблемы с ним? — Не то чтобы... — близняшка нахмурилась. — Но он странный какой-то. Ночью вместо того, чтоб спать, стоит в углу и бормочет — знаешь, так... монотонно, как будто зачитывает что-то. Или руки поднимает и складывает вот так, как будто из ружья целится, потом прячет. Нам не мешает, но... — словно чтоб заглушить тревогу, она недовольно поджала губы и пожаловалась. — Знаешь, неспокойно. За сестру. И вообще. — Я закажу кошачий корм сегодня, — наугад пообещал ей Б.П. Та сморщила лицо, будто ей хотелось заплакать: — Корм? Ты действительно, всерьёз в это веришь? Б.П. едва не напомнил ей, как она сама верила во все расчёты своего мужа, пока это было возможно, но вовремя спохватился. Судя по давешнему, тонкие покровы её благоразумия и рационализма прикрывали собой такую бездну, что сдёргивать их второй раз совершенно не стоило. Поэтому он лишь неопределённо повёл головой и пожал плечами. Поинтересовался: — А где он сейчас? Этот, в бандане. — На кухне. К нам девочка сюда пришла, потому что там сейчас слишком много народу, — она снизила голос до тихого шёпота. — Я думаю, она его боится. Б.П. мог бы поспорить, что это сама близняшка на самом деле боится «Раскольникова», но вслух этого говорить не стал. — А злюка? — спросил он. Та, вздохнув с облегчением и презрением одновременно, кинула взгляд на пустующее кресло: — Этот... В погребе, наверно. Опять лупит камни кулаками. Или, может, в стену головой бьётся — не знаю, что он там делает. Б.П. хмыкнул: — Вы что, снова поцапались? — Мелочи, — близняшка раздражённо отмахнулась. — Неважно. Возможно, она бы и добавила что-то ещё, если бы её не заглушил громкий вопрос: — А это кто? — Ланя, по-детски нахмурившись, разглядывала одну из салфеток. Младшая сестрица наклонилась посмотреть вместе с ней. — А это бяка-закаляка кусачая, — пояснила она беззаботно. — Она тоже тут бывала? Сестрица подумала секунд десять. — Нет, — ответила она наконец. — Я сама из головы её выдумала.

***

«Раскольников» и впрямь нашёлся на кухне. Он сидел боком на краешке стула, куда обычно садился Б.П., — как будто собирался улизнуть в ту же секунду, как его здесь застукают. Тинейджерка стояла, привалившись к холодильнику и потягивая газировку из вскрытой банки. Она проскользила взглядом по Б.П. и отвернулась, ничего не сказав. — Нет. Оружие от него не спасёт. Как ты это себе представляешь? — тихо говорил слепой, ссутулившись, словно рассматривал что-то под столом у себя на коленях. — Сомневаюсь, что против него вообще поможет что-либо. «Раскольников», наклонившись вперёд, внимательно слушал, будто от этого могла зависеть его жизнь. Он даже не заметил ни шороха двери, ни скрипа половиц, ни Б.П., когда тот уже стоял у него за спиной. — Какое оно? — проговорил он, тоже негромко. — Оно может... не знаю, ударить? Убить? — Если бы так просто. Ты... — слепой поколебался, точно не мог найти нужные слова, — ты слышал когда-нибудь, как что-то жуёт, но не ест? — Как жвачку, что ли? — бросила со своего места тинейджерка. — Ха! Можно и так сказать. Да. Как жвачку. Оно так делает. Только вместо жвачки... Он глубоко вдохнул несколько раз, как делают люди, когда не хотят ненароком озвучить лишнее. — Вместо жвачки — ты. «Раскольников» на момент замер. — А убежать от него? — он почти перешёл на шёпот. — Спрятаться? Слепой покачал головой: — Оно пойдёт за тобой по следам. Переплетёт твои шаги со своими. Будет медленно настигать, пока не настигнет. Оно помнит твой голос. Чует твой запах. Твой страх. Смакует тебя. Жуёт. Ждёт, пока ты... — его лицо на мгновение исказилось болезненной судорогой, — начнёшь жевать тоже. Тинейджерка откинулась на холодильник и закатила глаза: — Ну и бред, — тихо фыркнула она. — Именно. Просто отвратительный бред, — слепой в ответ попытался улыбнуться. «Раскольников» сосредоточенно изучал гладкую поверхность столешницы — с полминуты или дольше. Наконец помотал головой и беспокойно качнулся, скрипнув стулом: — Я... всё равно не пойму, наверно. — И хорошо. Поверь мне, это к лучшему, — слепой ссутулился ещё больше. — Есть вещи, которые могут просто разрушить тебя до основания. Уничтожить всё, что было для тебя важно. Всё, на что ты ещё мог надеяться. Превратить жизнь в один непрекращающийся кошмар. Б.П. показалось, что тот опять вот-вот начнёт «уплывать», и он всё же решился переступить порог кухни: — Мило беседуете, я смотрю? — «Раскольников» тут же вскочил со стула, будто его застали за преступлением, и Б.П. раздражённо махнул рукой, делая ему знак, что можно сидеть и дальше. — А я уж боялся, кто-то кого-то убьёт сегодня. «Раскольников» напряжённо свёл плечи и спрятал шею. — Я... просто хотел узнать, что с ним случилось... — но он тут же выпрямился, словно пытался придать себе новой осанкой больше практичности, может, даже какого-то подобия гордости. — Чтобы иметь представление, если сам столкнёшься с чем-то похожим. Понимаешь, да? — Когда столкнёшься — будет уже поздно, — прервал его слепой. — Постарайся не сталкиваться. Ради всего, что тебе дорого в этой жизни. «Раскольников» бегло обшарил его взглядом, несколько раз кивнул, явно забыв, что тот его не видит, нервно запрокинул голову посмотреть ещё раз на Б.П. и с тихим «Ладно, я... пойду» выскользнул из-за стола. Б.П. обернулся к тинейджерке, но она, как обычно, игнорировала немые вопросы. Слепой тоже не поднимал лица, чтобы поинтересоваться, здесь ли домовладелец и что он хочет сказать, поэтому Б.П. подошёл сам. Осторожно похлопал того по плечу. — Ну, как ты сегодня? Снов больше не было? — Были, — просто ответил слепой. Б.П. подождал, не добавит ли он чего-то ещё, но тому как будто не хотелось вдаваться в подробности. Возможно, ночь выдалась сложной много у кого — ну да, Б.П. вспомнил, как в бессмысленных брождениях заходил сюда за пивом. Взгляд сам собою упал в угол за холодильником. — Та леди с таро... ничего больше не рассказывала? — А, она, — протянул слепой, словно бы даже с облегчением. — Нет, её я тогда слышал единственный раз. Не знаю, что это было. А сегодня — почему-то снова того парня. Помнишь — с раздражением по всей коже? — Непрокажённого? — задумчиво произнёс Б.П. Слепой кивнул — с какой-то неловкой полуулыбкой, точно просил прощения. — Помню. И что он тебе сказал? — Повторил, что не задушит меня во сне за то, что я болтал о нём всякие гадости прежде. Ну... ты был при этом разговоре. Это Б.П. тоже хорошо помнил: как, впустив, впервые провёл слепого сюда, на кухню, а в итоге задержался здесь чуть не на час, пытаясь сквозь гудящий в башке недосып понять, откуда эти двое знают друг друга, о чём говорят между собой и можно ли оставить их на ночь в одном помещении. — А зачем ты всё-таки болтал о нём гадости? — спросил он всё же, хотя догадывался, что ничего более внятного скорее всего не услышит. — Не знаю. Не бывает у тебя такого: иногда делаешь что-то, а потом не можешь понять, зачем ты это делал? — слепой затих, будто и впрямь давал Б.П. время ответить. Тот, разумеется, не стал отвечать. — Довольно по-свински с моей стороны, не правда ли. — Но ты ведь не от него сегодня убегал? — спросил Б.П. — Нет, конечно, — слепой обеспокоенно нахмурился. — А что... я что-то говорил во сне? — Не то чтобы, — Б.П. опять покосился на тинейджерку, но та только снова фыркнула в потолок. — Я просто заглядывал ночью на кухню. Показалось, что... тебе привиделось что-то. Веки слепого дрогнули в непроизвольном напряжении. — Да. Оно снова приходило. Б.П. помолчал, прикидывая, как бы поаккуратнее поинтересоваться деталями — и стоит ли оно вообще того, когда речь всего лишь о снах, не о реальном «что» и «как». — Не хочешь рассказать? — Ничего особо интересного, правда, — слепой дёрнул краем рта в подобии усмешки. — Просто ночная улица, фонари. Я шёл. Потом оглянулся, и... Оно было там. Подбегало ко мне. Медленно. — Медленно подбегало? — уточнил Б.П. — Да. Оно так делает. Я видел всё на этот раз. Б.П. подавил желание спросить, что — «всё». Нового приступа не пойми чего с риском доломать что-то у того в мозгах ему вообще не хотелось. — Так? — спросил он только. — Я видел, как оно двигалось, как оно... — слепой мотнул головой, словно обрывая сам себя. — Я смог отвернуться и побежал. Добежал до своего дома и понял, что не могу открыть калитку. Перепрыгнул через забор. Ключи... ключи от двери просто скользили между пальцев, у меня никак не получалось схватить их, вытащить из кармана... — он принуждённо, шёпотом рассмеялся. — Ну, разумеется. Это ведь всегда так во снах, да? — Наверно, — согласился Б.П. — А дальше? — Побежал опять. Второй забор. Перепрыгнул его тоже. Тишина. Я посмотрел вверх и... Он прервался. Под столом его рука, лежавшая на коленях, с силой сжала другую, вгоняя ногти в запястье. — Снова увидел его? Слепой часто закивал — словно хотел дать понять Б.П., что слышит его, но не может пока ответить. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, всё-таки проговорил: — Оно перегнулось через забор и тянулось ко мне. Какое-то время он продолжал ещё стискивать руку, затем, постепенно, сумел расслабить пальцы. Приподнял голову, будто стряхивая наваждение: — Может, это побочка от обезболивающих? Вряд ли побочка, понимал Б.П. Точно так же как его собственные сны, где он ползком пробирался между комнат по коридору, едва ли имели отношение к кофе, пиву или этому дурацкому энергетику, который стоял в холодильнике для экстренных случаев. — Может, — сказал он. Слепой кивнул в ответ. — Я, наверно, принимаю их чаще, чем следовало бы, — пробормотал он тихо. — Я тот ещё трус, на самом деле. Иногда боюсь, что их просто не окажется у меня под рукой, когда будет нужно. Хотя так подумать, какая уже разница. В прошлой жизни очень боялся подцепить что-нибудь от того парня, непрокажённого. А когда во сне оно хочет... — он резко замолчал, будто подавился словами. Судорога опять мимолётно проскользнула по его лицу. — Забудь.

***

Это «забудь» его каждый раз подбешивало — больше всех остальных формулировок, которыми тот пользовался, чтобы сказать то же самое — Б.П. и сам в точности не знал почему. Как если бы кто-то и в самом деле собирался залезть ему в голову и всё там переворошить по-своему, будто мало было новостных репортажей, которые с переменным успехом справлялись с этим изо дня в день. По телевизору рассказали про новый признак: быстро двигающийся зрачок. А вот такое и вправду могло быть от энергетика, Б.П. пару раз ловил на себе дико мечущийся взгляд своего отражения. Странно, подумал он, почему именно зрачок? Это тоже как-то связано с боязнью света или чем-то в этом роде, как они раньше говорили про красноту? Последнее время в новостях не только молчали как рыбы, что для любого из признаков возможны и другие, вполне человеческие причины — они даже перестали хоть как-то заморачиваться и объяснять, откуда вообще это взяли. Иногда у Б.П. возникало ощущение, что где-то там наверху просто сами не знали, что ещё объявить на роль главного идентификатора, поэтому цеплялись за первое, что нашлось у случайно подвернувшегося Гостя. Кстати, а у того, подстреленного, вспомнил Б.П., зрачки бегали ночью. Тут, впрочем, понятно, почему бегали. У него самого тоже бегали, наверно, когда тот любитель висюлек из пальцев решал, прикончить его или нет. А с того сталось бы и без всякого репортажа заподозрить что-то — благо, Б.П. на всякий случай показывал ему руки, а не глаза. Забавно, как, оказывается, телевидение может развивать мышление, усмехнулся он про себя. Агитатор, научи меня думать. Жуки в ушах... Единственное, пожалуй, чего не бывает у нормального человека, ни при каких обстоятельствах. Не зря он всё же так залип на тот странный, будто залётный, репортаж, прорвавшийся на экран словно из какой-то другой реальности. Никто не верил, все смеялись или недоумевали, не понимая, зачем он с упорством, достойным лучшего применения, настойчиво осматривает чужие уши — но значит, это всё-таки правда, ему не приснилось, это не был чей-то температурный бред? Однако полагаться на одних только жуков — тоже не вариант. Поистине самоубийственная тактика. Сколько Гостей побывало уже в его доме, и лишь у тех двоих, вчерашних, он взаправду видел в ушах насекомых — впервые за всё время. Значит, придётся, как всегда, проверять и остальное, что только можно, сопоставлять это всё в голове, перепроверять, соизмерять с обстоятельствами, обдумывать. Принимать решения. Ошибаться. Новости сменились рекламой. Б.П. поднялся, скрипнув кроватью. Прошёл в коридор к телефону, всё ещё пылившемуся без тумбы на полу. В службе доставки согласились наконец свериться со списками клиентов и неохотно подтвердили, что да, последний заказ был достаточно давно, можно уже сделать новый. Кошачий корм, попросил он. Много, очень много кошачьего корма.

***

Аккуратно передвигаясь по привычной траектории, слепой наполнил из-под крана кружку, тем же путём вернулся обратно. Сев, осторожно пошарил рукой по столу: справа, потом, не найдя ничего, слева. — Что ищешь? — тинейджерка, не тронувшись с места, наблюдала за его движениями. — Колёса свои? — Да... — пробормотал слепой. — Мне казалось, я их оставлял где-то здесь... — Так вот они, прям перед тобой, — тинейджерка всё же шагнула ближе и пододвинула пачку ему под руки. — Спасибо, — он улыбнулся в пространство, обшаривая пачку пальцами. — Никак не привыкну без зрения. Тинейджерка опустилась на стул напротив, подобрав под себя ногу: — Ну и стоило себе глаза вырывать, если всё равно не помогло? — пробурчала она. — Почему не помогло? — он выудил несколько таблеток. — Помогло. Развидеть его я больше не развижу, к сожалению, — он нахмурился на секунду. Запил обезболивающее водой. — Но как минимум никогда уже не смогу увидеть снова. Хотя бы это я... сумел себе гарантировать. Тинейджерка фыркнула: — Ага, а потом каждую ночь — «Не надо, пожалуйста, пощади меня», вот это всё, — слепой в напряжении замер. — Думаешь, тебя не слышно? Он посидел, вцепившись пальцами в кружку, пока задрожавшее дыхание не выровнялось. — Мне казалось... — он попробовал усмехнуться через силу. — Нет, иногда я как будто просыпаюсь от собственного крика, но мне казалось, я успеваю зажать себе рот раньше, — помолчав, протянул задумчиво. — Видимо, не всегда. Извини. Я, наверно, мешал тебе спать сегодня. — Да не, я и так не спала, — тинейджерка придвинулась вместе со стулом, наклонившись, облокотилась о стол. — Чувак, мы всё-таки делим комнату. И мне пусть бы из чистого эгоизма не совсем пофиг, что там с тобой происходит. — Боишься, что могу превратиться в Гостя? — слепой чуть качнул головой. — Не бойся. Я не буду этого делать. — Боюсь, что слетишь с катушек, — тинейджерка скептично окинула его взглядом. — Встречала уже таких. К тому же, если оно реально всё из себя такое опасное, как ты говоришь, хорошо бы тебе и нам объяснить что-то более внятно. Чтоб мы понимали хотя бы, чего ожидать, если оно сюда придёт, — она деланно сморщилась. — Только давай вот без этого: «вам лучше не знать», «вам этого не надо»... — Но... если это так? — пробормотал слепой, неловко улыбаясь в пустоту. — Наверно, на твоём месте я бы сейчас точно так же злился, что мне твердят какую-то белиберду. Но я теперь на своём. Могу только пытаться предупредить. Чтобы никто здесь не оказался больше. Не подходил ночью к останкам, не смотрел даже в ту сторону. Остальное... если бы я и нашёл какие-то человеческие, понятные слова, ничего из них тебе бы всё равно не помогло. Просто поверь мне, пожалуйста. — Давай вот я сама решу, помогло бы мне что-то или нет, — огрызнулась тинейджерка. — Может, и нет. Но знаешь что? — она отстранилась от стола и, будто пользуясь тем, что её не видно, уставилась на слепого со злобным испугом. — Я уж, по крайней мере, постаралась бы выбить ему зубы, или чем там оно жуёт. Даже если оно башку мне потом откусит — всё лучше, чем самой себе глаза нафиг выцарапать. Её передёрнуло. Заметив, что слепой по-прежнему сидит со странной полуулыбкой, она вздохнула и снова облокотилась о стол: — Послушай, я тоже видела некоторое дерьмо. И снится иногда такое, что просыпаешься — и повеситься хочется. Мы тут все не из розовопонии собрались. Можешь ты наконец рассказать, что с тобой случилось? — Я... — слепой прервался. — Я просто не туда свернул. Тинейджерка ничего не сказала, ожидая, когда он продолжит. Он внезапно продолжил. — Я возвращался домой после встречи... Неважно. Было уже немного позже, чем я рассчитывал. Вокруг пошли нежилые кварталы — думаю, я немного заплутал по дороге. Несильно, я бы вышел к дому. Если бы не оказался не в том месте не в то время. Его руки осторожно нашарили кружку на столе, аккуратно покатали её между ладоней. — Сначала... — слепой задумчиво сморщил лоб, словно силясь припомнить точнее. — Да, сначала я его услышал. Ещё до того, как увидел. Как будто... знаешь это чувство — когда идёшь и как будто кто-то ещё идёт вместе с тобой? Ты слышишь его — сначала в десяти шагах позади. Потом в пяти. Потом — прямо за спиной. Потом ты поворачиваешься, и... Он замолчал. — И? — Немного в отдалении, через переулок. Я пошёл туда, не знаю почему. Может, чтоб убедиться, что ничего этого на самом деле нет. Он несколько раз беззвучно попробовал что-то сказать — будто прикидывал, какое слово лучше произнеслось бы вслух. — Там были тела. Трупы. Они все обгорели на солнце. И оно... было там же, рядом. — Так, — кивнула тинейджерка. — Оно пожирало трупы, это ты рассказывал. Как собаки, мы поняли. — Оно не просто пожирало, — проговорил слепой. Пальцы его сжали кружку. Сам он не пошевелился, будто измеряя вглубь пространство своими безглазыми щелями. — Мне казалось, оно меня сначала даже не заметило. Я сам зачем-то решил посмотреть поближе. Но теперь... теперь думаю — может быть, я был обречён в тот момент, когда повернулся. Нельзя было глядеть на него, всматриваться, пытаться разобрать — это я понял уже потом, слишком поздно. — Эй, разольёшь сейчас! — тинейджерка потянулась перехватить кружку поверх его пальцев. Нахмурилась. — Чего у тебя руки так трясутся? — Да, правда? Я, наверно, уже не чувствую... Он поднёс руки к себе, словно мог разглядеть так, что они делают. — Знаешь... Как только оно прикасается, ты ощущаешь его под кожей. А потом кожа больше не твоя. И сам ты как будто больше не свой. — Так ты... не просто его видел? — переспросила тинейджерка вполголоса. — Оно до тебя прям добралось? — она выпрямилась и пересела устойчивей. Слепой в судорожном движении попытался зажмуриться. — Не знаю... Может быть. Иногда я чувствую, как оно ползёт по мне, щекочет, накрывает... Это невозможно. Как будто всю кожу надо содрать. Освежевать себя. Но потом я понимаю, что... бесполезно. Потому что дальше, глубже — тоже оно. Оно пробирается по телу — в мясо, в жилы, вглубь костей, всюду, в каждую часть, в само существо, — он прервался глотнуть воздуха. Почти шёпотом уже произнёс: — У меня ведь не получится содрать себя всего. — Жесть... — тихо вырвалось у тинейджерки — точно случайная мысль вслух. — Этого ты раньше не рассказывал. Вряд ли слепой её услышал: ссутулившись, он всё так же, полушёпотом, забормотал: — Оно... не просто пожирало... Я не хотел вместе с ним, не хотел как оно, не хотел делать, как оно хотело, чтоб я делал, давился, пока не перехватило горло, пока язык не прилип к нёбу. Пытался сделать что-то, чтоб это прекратилось, закончилось, хоть как-то, хоть чем-нибудь. Я... просил, чтоб оно надо мной сжалилось, хоть чуть-чуть, — он то ли всхлипнул, то ли рассмеялся каким-то кашляющим смешком. — Не знаю зачем, я уже понимал, что оно этим питается. Когда нам больно или страшно — это его пища, оно желает этого, растёт на этом. А тут прям стол с сервировкой, — он всхлипнул снова. — Я пытался — отвернуться, не смотреть, перестать это видеть... Никакого другого способа перестать не существовало — там и тогда, понимаешь, никакого другого. Если думаешь, что мне это было легко — нет, не было. Совсем не было. Но даже так... теперь я чувствую, что, наверно, сделал это слишком поздно. Я же не могу выцарапать его из своего мозга, не могу выцарапать его из себя. Он опустил голову и с тихим стоном сдавил её руками — как будто она могла разлететься и забрызгать содержимым стены, мебель и всех, кто рядом. Тинейджерка напряжённо подобралась на стуле, молча и замерев, и следила испуганно — точно не особо понимала, что сказать или сделать. Через полминуты его, видимо, несколько отпустило. По крайней мере руки его немного расслабились и сползли по вискам вниз, словно растратив все силы. Ещё полминуты от него не было ни слова: только свист воздуха на вдохе и тихая дрожь на выдохе. — Извини, — наконец проговорил он. — Это вообще не то, что тебе надо было слышать. — Я же сама спросила, — пробормотала тинейджерка. — Всё равно, — слепой поморщился. — Мне уже надо научиться немного думать, что я говорю и зачем. Просто не подходи ночью к обгоревшим трупам — это главное. Остальное, что я сказал, неважно, — видимо, голова у него ещё не совсем прошла, он с усилием потирал лоб над пустой глазницей. — Давай так сделаем: я буду сидеть и молчать, у себя в темноте, и никому не помешаю. Я знаю, что бешу тебя с тех пор, как тут появился. Мне некуда пойти сейчас. Если не сложно, просто считай, что меня здесь нет. — Ага, чтоб ты там совсем кукухой поехал, сам с собой? — тинейджерка снова придвинулась, облокотившись о стол. — Не обязательно же говорить именно... об этой штуке. Можно... ну, вообще, о чём-нибудь. Ну типа, фильмы, игры, что там ещё. Можно... — она обшарила взглядом кухню — словно в поисках чего-то, чего здесь не было и никогда быть не могло. Мрачно фыркнула. — Да хз, что можно на самом деле.

***

Надо было проверить кабинет. Оттягивать дальше не имело смысла. Ночной пришелец дремал на диване, сжавшись в какой-то случайной скрюченной позе, будто его лишь мимолётно отрубило на пару минут. Рука его всё так же зажимала окровавленное пятно под рубашкой. Услышав, как открылась дверь, подстреленный тут же поднял голову. — А, ты? — он сел, опасливо поглядывая на Б.П. Руку он так и держал, словно она не отлипала больше от раны. Б.П. остановился на пороге. Он и по жизни был не особо силён в беседах, а сейчас меньше всего понимал, как ему разговаривать с этим, кем бы он там ни был. — Ну как? — спросил он наконец. — Не лучше? — Лучше, ага, — подстреленный закивал. — Всё не настолько плохо, как я думал, прошло навылет. Кровищи просто вытекло, как из свиньи. Диван и правда был хорошо так залит кровью, уже засохшей и побуревшей. Б.П., впрочем, давно уже перестал считать не до конца оттёртые пятна, остававшиеся на память от Гостей и людей — на мебели, на полу, на стенах. Просто забил на них в какой-то момент. Всё равно ржавые пятна по всей земле. — Ты же что-то ещё проверить собирался, да? — подстреленный настороженно следил за ним взглядом. — Да... Что вот только он не проверял, постарался припомнить Б.П. Не фотографировал? Принимать решение по снимкам — гиблое дело, это он уже понял. Сказать по ним что-то конкретное было почти невозможно, но иногда они всё же помогали получить какое-то представление, кто и что перед тобой. Не в смысле человек или Гость — так, вообще. — Фото? — подстреленный с лёгким удивлением и любопытством глянул на камеру Б.П. — Я думал, никто уже таким не занимается... Подожди, — вдруг встревожился он. — Ты же это не для КЧС-ников? — Нет, — Б.П. мотнул головой. Того это, похоже, не успокоило — слышно было, как участилось у него дыхание. Посматривая то на Б.П., то на объектив, он быстро проговорил: — Если сюда придут, будут моей фоткой тыкать — не сдавай меня, а? Я пожить ещё хочу. — Не буду, — пообещал Б.П. абсолютно искренне. Гость тот или нет, КЧС он больше не собирался отдавать никого. Пристрелить самому и то уж как-то честнее. Этого он, впрочем, не стал говорить вслух. Сегодняшний репортаж, вовремя всплыло среди мыслей. Оставив карточку проявляться на журнальном столике, Б.П. шагнул ближе к дивану и наклонился над сидящим. — На меня посмотри. — Снова? — невесело оскалился подстреленный. — Чем тебе мои глаза так не понравились? — Просто посмотри. Зрачки у него, однако, больше не бегали. Нормальные, обычные глаза. Зелёные. Как у самого Б.П. Он сосредоточенно нахмурился, пытаясь вспомнить, что такое в самом деле не понравилось ему сегодня ночью. Что-то же было не так, он был почти уверен. Может быть, какая-то мелочь, которую он сразу же упустил. Постепенно проявился снимок ауры. Б.П. с сомнением оглядел ничем не примечательный буроватый силуэт с зеленцой. Фиг его знает, что это значит. Никакого крапа, тёмных пятен — или любых других — никаких внезапных деталей. Возможно, он даже и видел уже у кого-то такую фотку. Или не такую, похожую. — Ну? — подстреленный выжидательно смотрел на Б.П., будто гадая, что он там думает, у себя в голове. — Какой вердикт? Какие ещё есть признаки, спросил себя Б.П. Чтобы наверняка. — Подмышки покажи, — вспомнил он. — Подмышки, — повторил подстреленный. — Ты ведь уже не проверяешь, да? Просто надо мной прикалываешься. — Нет, — сказал Б.П. — Ладно, — тот привычным движением потянулся было снять незастёгнутую рубашку, но тут же остановился. Ему явно очень не хотелось отнимать руку от раненого места. Напряжённо застыв на вдохе, спросил с усилием: — Тебе точно надо? — Да, — сказал Б.П. — Ладно, — подстреленный медленно выдохнул. Дав себе ещё несколько секунд, стряхнул затем с плеч рубашку и стянул футболку через голову. — Ну, смотри. Он замер с поднятыми руками. — Вид нетоварный, уж извини. В карантинных зонах нет душевых, прикинь? Даже горячей воды толком нет. — Да как будто всё нормально... — пробормотал Б.П. Он даже удивился, что нормально, что ни к чему и не прикопаешься — точно перед ним человек, обычный живой человек, с самого начала таким был. Кожу у него покрывал какой-то грязно-серый налёт, но ни раздражений, ни грибка под мышками, ничего. Взгляд невольно зацепился за бинты, перетянувшие рану на животе, с правого боку. Они приподнимались и опускались вместе с дыханием, тоже все покрасневшие и пропитавшиеся насквозь, и почему-то от этого вида, от осознания, что это на живом существе, которое продолжает дышать, двигаться, подавать голос, что-то чувствовать, как-то функционировать, его замутило больше, чем он мог предполагать. — Что, прям сильно болит? — спросил он. — А как ты думаешь? — тот хрипло хохотнул сквозь зубы, натянул обратно футболку. — Ничего, жить буду. Если ты не добьёшь, конечно. С этим невысказанным вопросом он вновь настороженно посмотрел на Б.П. От этого вдруг сделалось даже как-то досадно — что он не прекращает так смотреть и, наверно, не прекратит и дальше. И вместе с тем спокойно — впервые с того момента, как Б.П. увидел его на крыльце — как будто стало возможно немного расслабиться, совсем чуть-чуть, не дёргаться к ружью за плечом, поговорить теперь наконец, как говорят люди с людьми. И может быть — только может быть — даже если этой ночью не привезут кошачий корм, никому в доме не придётся умирать. Б.П. присел на журнальный столик перед диваном, взглянул на подстреленного. — Расскажи про карантинные зоны? — попросил он. — Ага, — тот с готовностью кивнул. — Представь себе огороженный пустырь с палатками. Вокруг забор, КЧС-ники с ружьями. Несколько контейнеров — знаешь, как для грузов. Вот в эти контейнеры людей сгоняют на день, как скотину — вообще всех, без разбору. Мужчин, женщин, стариков, молодых, даже дети мелькали. Вот тебе и вся карантинная зона. Ночью — постоянно проверки, кого-то забирают, куда-то уводят. Приводят новых. Если кому хуже стало — ну там, глаза покраснели, раздражения появились — сам понимаешь, КЧС-ники долго не возятся. Хотя в таких условиях кому хочешь станет, рано или поздно. Может, они этого и добиваются, хер их разберёт. — Придумываешь сейчас, — бросил с надеждой Б.П. — Нет, — подстреленный активно помотал головой. — Ничего не придумываю. Б.П. нахмурился. Попытался уловить снующую на поверхности мысль, но она всё никак не давалась, словно ускользая меж его воображаемых пальцев. — А выпускают оттуда вообще кого-нибудь? — спросил он про другое. — Бывает изредка. Обычно... — подстреленный как-то немного смешался. — Не знаю. Бывает, короче. Но это, считай, ты счастливый билет себе вытянул. А у меня всегда фигово было с удачей. Мысль так и не уловилась, но вспомнилось кое-что иное, и Б.П. вцепился в него, пока не улизнуло тоже. — А помнишь, ты говорил, ты чего-то там навидался, что теперь для них лишний свидетель? Ты же что-то ещё имел в виду? — А-а, это... — подстреленный замолк и облизал пересохшие губы, как бы собираясь с силами. — Ты слыхал, может, бродят всякие слухи, что КЧС эксперименты над людьми проводит? — он наклонился к Б.П., переходя на доверительный шёпот. — Так вот ни хера это не слухи. Я сам видел: человека увели в палатку. Сначала ничего, потом слышу — он кричит там. Приглушённо так, как будто ему рот затыкают. Потом опять ничего. Позже — смотрю, мешки оттуда вынесли. А человек так и не вернулся. А? Как тебе? Он даже снова задышал чаще, это теперь было не то что слышно — видно, хотя вряд ли он отдавал себе в этом отчёт. Отодвинулся, неотрывно глядя в глаза Б.П., словно хотел удостовериться, как ему. — Я как это увидел — понял: всё, драпать надо, сейчас, потом поздно будет. Да там никто и не задерживается надолго — чуть что не так, освобождаешь место. А у меня уже глаза чесаться начинали, то ли от грязи, то ли от чего. Там зеркал-то нигде нет — не посмотришь, красные уже, не красные. Никому не нужно было, чтоб мы видели, как превращаемся в скот. Подстреленный прервался, рука его дёрнулась зажать больное место. — Я эту сволочь, соседку... — прошипел он. — А, к чёрту её. Пусть живёт. Я как сбежал — там, на улицах, и то получше условия, чем на этой звероферме. До Б.П. дошло через секунду, и он замер, не двигаясь. Проскользил взглядом по сидящему перед ним. Вот что было не так. Вот что во всём этом было не так с самого начала. Он даже горько про себя усмехнулся, что до того, похоже, самого не дошло. — В самом деле? — так, будто ничего не случилось, проронил Б.П. — Да уж поверь мне, — фыркнул сидящий. — Хоть глаза смог нормально промыть, чтоб не кололись. Это ж не зубы, это сразу видно. А там сейчас никто не будет спрашивать, конъюнктивит, не конъюнктивит, просто прихлопнут и всё. — Угу, — кивнул Б.П. На всякий случай проверил ружьё за спиной. — И кофе с сигаретами ты тоже где-то там достал. Да? — А? — не понял тот. — А, это. Да, это по пути. Я тебе обещал отдать, помню. — Себе оставь, — Б.П. аккуратно поднялся со столика и отступил на шаг. — Значит, в тебя стреляли. Ты упал в лужу, бежишь, истекаешь кровью. Замечаешь по пути банку кофе и решаешь её подобрать? Так было? — Нет, конечно, это ещё до того, как он в меня выстрелил... — тот встревоженно вскинул взгляд на Б.П. и тут, видимо, понял тоже. — Кто — он? — спросил Б.П., отступая ещё на шаг и перехватывая ружьё, чтобы было поближе. — Ну, так КЧС-ник... — пробормотал сидящий. — До того, как он в меня... Запутавшись окончательно, он с тихим стоном закрыл глаза. — Да ты, мать твою, издеваешься! — рявкнул Б.П. — Я к тебе как к человеку, а ты... — Эй, не-не-не, не надо так делать! — тот подобрался и попытался отодвинуться куда-то вглубь дивана. — Я одну пулю уже словил, мне вторую вот вообще не хочется. — Кончай сочинять мне, ты просто придумал всё это, с самого начала и до самого конца, — Б.П. перешёл на громкий шёпот, чтоб не слышали тени по нишам. — Если кто-то из вас, тварей, узнал, что я в контрах с КЧС, это не значит, что можно затирать мне что угодно, и ждать, что я это сожру. Я сказал сразу, что больше на такое не ведусь. — Чел, о чём ты вообще? — взгляд сидящего метнулся за его рукой, и Б.П. понял, что успел в какой-то момент вскинуть, не целясь, двустволку. — Если у вас тут какие-то мутки, так откуда ж я в курсе? — тот, болезненно скривившись, часто и неохотно закивал. — Ну да, да, да, соврал немного. Про побег соврал. Остальное всё правда: про карантинную зону, про соседку, про эксперименты эти грёбаные, — это я всё, как есть, сказал, клянусь тебе, — он вздохнул, переводя дыхание. — С побегом было не так. Б.П. опустил оружие. Нервы ни к чёрту. Долбанный недосып. Что там ещё обвиняют. — Ну, рассказывай, как было, — проговорил он с усталым раздражением. — Да проще всё, без всяких заборов, — подстреленный вновь проследил глазами за ружьём. — Мне один тамошний доктор помог, подделал мои документы. Забавный такой старичок, морщинистый, седой весь... — Ушастый такой? — перебил Б.П., показывая в воздухе уши. — Ага, он! Видел его, да? — Был тут, — Б.П. отвёл взгляд. — Вот он. Меня к нему прислали зачем-то, это в тот же день как раз, что того забрали... на опыты, я говорил. Ну, думаю, всё, трындец, меня сейчас туда же отправят. Он проверяет там что-то и мне вдруг: «А что, это у вас всегда пульс такой высокий или нервничаете?» А меня что-то прям повело — смысл уже, думаю, ждать, прикидываться, что ничего не понимаю, всё равно заберут. «Что там, — говорю, — у вас за эксперименты? Сильно людей мучают? Мне хоть знать, к чему готовиться». Он сначала: «Какие эксперименты, что это вы придумали». Потом осмотрел меня и такой: «Вам уходить отсюда надо, вы тут скоро не жилец будете». Подтасовал там что-то в бумагах, сделал мне доки, чтоб я смог свалить. Не знаю, надолго ли их хватит, сейчас, может, уже вскрылось всё, но через ворота пропустили. — Так, — Б.П. кивнул. — А стрелял в тебя всё-таки кто? — Да был один, — произнёс будто через силу подстреленный, прикрывая глаза. — Натолкнулся на него, пока шатался по городу. Ну, домой же я не мог пойти, правильно? Там же эта... — прошипел он снова, — сволочь сидит. Она меня живо обратно отправит, стоит мне на пороге появиться, тут будь уверен. Так что оставалось только бродить по улицам, искать, где можно залечь на дно, пока отсидеться. Вот тогда и повстречал этого... Он замолк. Не открывая глаз, придавил рукою больное место. — Чёртова рана... Опять сейчас разноется. Мне бы полежать немного. — Давай уже доскажи, потом полежишь, — Б.П. вновь опустился на край столика. — Не тяни. — Ладно, — подстреленный открыл глаза. — Хорошо. Я случайно на него наткнулся, на этого долбанутого с пушкой. Искал какое-нибудь укрытие, чтоб не сгореть днём под солнцем, ну и, похоже, не туда свернул — я ж говорю, с удачей у меня фигово. Я... — он снова прервался то ли втянуть воздуха, то ли всхлипнуть, — я же просто хотел у него узнать, где тут можно остановиться. Потом уже заметил. Этот переулок за ним... Веришь ли, я разных психов успел навидаться, но таких уродов даже среди КЧС-ников, по-моему, мало. — И что переулок? — спросил Б.П. — Там были тела. Трупы. Целый переулок трупов. И он стоит, высматривает, кого не добил. В плаще, с автоматом, с ожерельем из... — подстреленный обвёл рукой вокруг шеи, словно показывая, как висело ожерелье, но вместо того, чтоб закончить, втянул сквозь зубы воздух и как-то весь скорчился. Несколько секунд он хранил молчание, явно пытаясь сдержать стон где-то в горле. Затем сдавленно проговорил: — Серьёзно, чел, дай отлежаться, а? Я тебе потом всё доскажу, если захочешь. Б.П. поднялся со столика: — Ну, отлежись.

***

Час или два он копался в погребе, как советовал тот лысый с книгой. Не чтобы что-то откопать — просто немного лечебных подземельных процедур для перегруженных мозгов, которые не справлялись больше с фактами, предположениями и гаданием на кофейной гуще, не справлялись с жарой, разговорами, проверками, мельтешением телевизора, не справлялись с фоновым бормотанием дома и шуршащими календарём сменами дня и ночи, не справлялись, казалось, больше ни с чем, но почему-то всё не плавились и не вытекали из лопнувшей головы через уши. Здесь, внизу, особенно когда он углублялся в толщу грунта, хотя бы висела застывшая тишина и было немного прохладнее. Прокопав немало — сколько, полметра? метр за сегодня? — он сел передохнуть, привалившись спиной к глухой земляной стенке. Иногда ему не хотелось выходить отсюда вообще. Может, так тут и остаться, совсем перестать возвращаться на поверхность, сведя всё до простого «копать» и «не копать»? Может, никто не придёт за ним сверху, не постучится в люк погреба, не скажет, что есть что-то ещё — с чем нужно разбираться, действовать, что-то решать, пока неотвратимо не стряслось какое-то бедствие? Посидев несколько минут с закрытыми глазами, он, впрочем, понял, что нет, не позволено. Стало бы позволено, если бы дом пустовал. Тогда можно было б вовсе больше ни на что не смотреть, ничего не слушать, не подниматься, не шевелиться. Но не сейчас. Сейчас нельзя. Всё ещё нельзя — даже если он отвратителен как домовладелец, как собеседник и как ищейка на гостей. Открыв глаза, он с усталым удивлением оглядел свои руки. Все в земле. Надо пойти отмыть их. Когда он пробирался мимо кухни, Ланя, тинейджерка и слепой сидели за столом и играли в кошачью колыбель на троих. Тонкая нитка сплеталась причудливым подвесным мостом между ладошек Лани. Тинейджерка, просунувшись сверху, одним быстрым движением вывернула всю конструкцию наизнанку и растянула её уже в другом виде меж своих пальцев, затем протянула слепому. — Не-не-не, левее, — подсказала она, когда тот попробовал сделать так же. — У тебя так опять петелька соскользнёт. Во-о, вот так, — в её голосе и впрямь послышалась радость, когда нитка перекочевала уже на его руки почти ровным узором. — Ну вот, видишь? Другое дело. — Вижу, — усмехнулся слепой. Б.П. не стал им мешать. Вдова, не шелохнувшись, молча проследила, как он подошёл к раковине. Опять вернулась в свою личную пустоту. Б.П. покосился на неё. Стоило, наверно, спросить сейчас, что он хотел спросить — пока оба они были здесь и могли разговаривать друг с другом — но все слова, что просились на язык, звучали как-то странно, и криво, и не о том. К тому же, не вовремя. — Я спросить тебя хотел... — так и начал он наконец. Вдова приподняла голову. — Тот, новый... Не помрёт он здесь, как думаешь? — Если не помер от кровопотери в первую ночь, — вдова пожала плечами. — А почему ты спрашиваешь? — Нет... Ничего, — он сосредоточился на своих руках под струёй воды. — Просто, чтоб понимать. Вдова, казалось, всё ещё смотрела на него из-под набрякших век. — Ты что-то жёстко с ним. Думаешь, он Гость? — Да нет, — Б.П., повернув кран, перекрыл воду. — Сначала да, думал. Сейчас... — он помотал головой, — сейчас не думаю. — Тогда чего? — она действительно смотрела, без особого любопытства, поблёкшим, ничего не желающим более взглядом. — Ему и так досталось. — Не знаю, — признался Б.П. Почему иногда делаешь что-то, а потом не понимаешь зачем. Он отступил от раковины и присел на стиральную машинку. — Нафига было придумывать эту хрень про побег через забор? Ну, подстрелили его позже, что это меняет по факту? Он сам не ожидал, что этот крик души прозвучит вслух, и успел уже пожалеть, что придётся теперь что-то объяснять и вдове: она-то наверняка была не особо в курсе их разговоров. Но она лишь снова пожала плечами: — Мне он сразу сказал, что позже. Какой-то любитель пострелять, из гражданских. — Да это он про того психа, который сюда приходил, — пробормотал Б.П. — Автомат, ожерелье из пальцев... Я на что угодно готов спорить, что это тот. Он безотчётно осмотрел свои собственные, только что отмытые пальцы. Немного грязи всё равно застряло под ногтями. Интересно, получится потом её оттуда выскрести? Б.П. попытался со своего места проверить что-нибудь в зеркале над раковиной, но в нём сейчас никто не отражался — только голый кафель, дверь, стены... Глядя в них, чтоб не смотреть на вдову, он поделился наугад — сквозь зеркальные убежища, словарные запасы: — Иногда мне кажется, я сам в кого-то превращаюсь. В Гостя. Или ещё в кого похуже. Может, это солнце. Или кофе. Или недосып. Постоянно что-то гудит в голове, — он отвернулся и окинул взглядом настоящую ванную, на секунду вдруг сделавшуюся чьей-то чужой, незнакомой, совсем другого человека. — Может, КЧС-ники тоже недосыпают? Поэтому творят что творят? — Поэтому моего мужа они убили, — в голосе вдовы не было вопроса. — Его надо было положить в больницу. Ему нужно было помочь. А они просто увезли его в свою зону. Оборвали связь. Подождали, пока ему станет хуже. Чтобы добить потом. Уж извини, что не стану жалеть их, бедных, за то, что им тоже непросто. — Я же не об этом... — уронил он. Фраза глупо утонула в молчании, в молчащей воде, под которой покоился её муж. В ответ же всплыла и лопнула пузырьком осознания давешняя мысль: это, значит, все, кого они забирали — и его долговязый приятель, и непрокажённый, и старый доктор, и другие... Всех их можно уже не ждать из карантинных зон? Даже если с экспериментами тому примерещилось лишнего — Б.П. прекрасно понимал, как можно навоображать себе что угодно от страха — достанет и того, что не примерещилось? Вдова, как ни странно, этого не услышала. Муж же её из-под слоя воды втихомолку посоветовал не озвучивать таких мыслей. Б.П. закрыл глаза, чтобы не видеть их обоих. — Я просто... — попытался объяснить он кому-то. — Я просто уже столько раз ошибся и всё провалил. Знаешь? Очень боюсь ошибиться снова. Боюсь, что опять чего-то не замечу и кто-то умрёт. Или все умрут вместе со мной, потому что какая-нибудь опасная херня наконец доберётся до этого чёртова дома. Или я сам окажусь опасной хернёй, — он снова открыл глаза. — Мне тут на днях сказали... что будто бы всюду туман и что я блуждаю в тёмном лесу, а вокруг дикие звери. А подумать, так, может, все мы — дикие звери? В тумане? Это сочетание слов почему-то рассмешило его больше, чем должно бы было, и он согнулся, зажав себе рот руками, чтобы не расхохотаться, не удариться в истерику, не объяснять потом захлебнувшейся в своём горе женщине, что тут было такого смешного. Веселее некуда, нервы и впрямь ни к чёрту. Задавив душащий хохот в глотке, он спрыгнул с машинки: — Зачем он просто соврал мне на ровном месте, я этого не понимаю? Вдова, оказывается, наблюдала за ним — как будто даже с тенью интереса: — Не знаю. Может, тоже боялся. — Чего? Она неопределённо дёрнула плечом: — Тебя.

***

В гостиной старшая сестрица выговаривала младшей — та, забравшись с ногами на диван, сидела посреди вороха салфетных почеркушек: — Зачем ты это нарисовала? Ещё и показываешь ребёнку... — Разве ей не понравилось? — задумчиво протянула младшая. — Конечно, не понравилось! Она испугалась! — старшая наклонилась вырвать салфетку у неё из рук. — Дай мне это сюда, — младшая как бы нехотя уклонилась. — Дай сюда, я сожгу! Б.П. никогда прежде не слышал, чтобы старшая из близняшек, в каком бы ни была настроении, так разговаривала с сестрой. Он хотел было глянуть, что такое там нарисовано, но та как раз забрала набросок и быстро скомкала его в руке. Младшая, впрочем, не особо сопротивлялась: у неё осталось ещё много почеркушек в запасе. — Зачем, объясни мне? — лицо старшей сестрицы застыло в рассерженной маске, слёзы размазались по щекам. — Не хватает нам этого парня без глаз, ты теперь? Зачем было зарисовывать? Чтобы все тоже увидели? Этого ты хочешь? — Ты чего? — проговорила спокойно младшая, лишь слегка удивлённо. — Я же сказала, я из головы его выдумала. Но старшая будто и не услышала. Сжав руками виски и зажмурившись, она яростно повторяла: — Зачем, зачем, зачем, зачем, зачем?.. Младшая близняшка привстала с дивана: — Давай-ка пойдём, водички выпьем, — она бережно прихватила сестру за плечи. — Заодно умоешься. Давай? Старшая скривилась, то ли раздражённо, то ли испуганно: — Там эта женщина с трупом. — Пусть сидит, ты ей не помешаешь, — младшая осторожно направила её к дверям, уводя прочь из комнаты. — Она тебе тоже. Злюка, бурча себе что-то под нос, проводил их взглядом. — Вот что это за херня? — бросил он, когда обе вышли из гостиной. — Я думал, с этой депрессующей больше проблем будет. Но сестрица её теперь вообще ни в какие ворота. Она ж нормальная была. Что с ней случилось, не знаешь? — У неё муж с собой покончил, — сказал Б.П. — А вокруг конец света. Злюка изменился в лице и тихо выматерился. Помолчав, дёрнул себя за мочку уха, будто они и так не были у него расцарапаны до крови. Хотел добавить что-то ещё, но лишь невнятно прорычал и грузно поднялся с кресла. — Я возьму у тебя пива, не против? — Бери, — Б.П. пожал плечами. Пива им, наверно, как раз бы достало до скончания времён. Только когда и тот покинул комнату, Б.П. осознал, что в гостиной остался ещё один человек. Новоявленный «Раскольников» в фиолетовой бандане сидел в уголке дивана — не там, где были рассыпаны теперь расчёрканные ручкой салфетки, с другого краю. Не то что Б.П. не видел его до этого момента, просто как-то не задумывался, что он тоже здесь. Верно, у того и впрямь был незаурядный талант ускользать от внимания и из памяти. Поняв, что Б.П. теперь в упор на него смотрит, парень дёрнулся и встретился с ним встревоженным взглядом. — Снова не заметил тебя, — Б.П. опустился на подлокотник оставленного злюкой кресла. — Удобно, наверно, сейчас вот так теряться в толпе? Меньше шансов попасться кому не надо. — Я тоже так раньше думал. Теперь понял, что всё иначе, — тот прервался и глянул на Б.П. будто бы с затаённой надеждой. — А я правда такой... незаметный? Мне казалось, я смог немного это преодолеть. Но если ты говоришь... Наверно, у меня так ничего и не вышло. — Почему тебя вообще это волнует? — Б.П. раздражённо сморщился. — Если хотел выделиться из массы и заявить о себе, можно было выбрать момент поудачнее. — Знаешь... Шутка в том, что я никогда не хотел, — «Раскольников» улыбнулся одними губами и спрятал взгляд. — Я всю жизнь считал, что лучше всего не выделяться: быть как все, сливаться с толпой, не привлекать к себе излишнего внимания. Тогда если вдруг случится что-нибудь — вот как сейчас, с Гостями... как будто за тобой не придут, понимаешь? Потому что тебя никому не заметно. Думал, это так и будет работать, но... Голос его постепенно затих, словно кто-то прикрутил ручку громкости. Точно расслышав это, он остановился, продолжил уже громче: — Теперь понял, что нет. Придут. Сейчас всё повернулось так, что или ты, или тебя. Третьего не дано. И такие, как я — вот такие, незаметные, никчёмные, ни на что не способные — выбывают первыми. А я не хочу, — он поднял взгляд. Глаза у него отчего-то блестели. — Я не хочу... выбывать. Б.П. устало вздохнул. Ещё один зверёк, попавший в чей-то капкан. И чем всё-таки так притягивает их этот дом? — Поэтому ты прибежал сюда и просил показать, как убивают? — глядя в сторону, он невесело усмехнулся. — Я ведь и правда думал тебе показать сначала. На тебе же. — Тогда, может, это было бы и к лучшему, — «Раскольников» кривым зеркалом повторил его усмешку. — Если я и впрямь так безнадёжен, что из меня не выйдет ничего, кроме дрожащей твари... чьей-то намеченной жертвы... лучше сразу, чем ждать так до самого конца. В ту ночь... Он на секунду закрыл глаза и помотал головой. — Я тогда едва ли понимал, куда бегу и зачем, я только знал, что жить как раньше больше не получится, нельзя, не смогу. Понимаешь, я... — он открыл глаза. — Я просто тоже видел что-то ужасное. Б.П. хмыкнул: — И тоже что-то настолько ужасное, что не расскажешь? — Нет, я могу рассказать. Мне не очень хотелось это трогать. Меня до сих пор трясёт каждый раз, как вспоминаю. Но если ты настаиваешь... Б.П. неопределённо повёл рукой — мол, как хочешь. — Ты вроде что-то говорил про переулок, — напомнил он. — Да, — закивал «Раскольников». — Я шёл... неважно откуда и куда, просто срочно понадобилось перебраться из одного места в другое. Мне показалось почему-то, что срезать через переулок и не идти по широким улицам будет безопаснее. Но... я явно не туда свернул. Он приостановился, как бы затем, чтоб собраться с духом. — Там были тела. Трупы. Некоторые ещё шевелились. И этот человек... Он стоял над ними, в конце переулка, с автоматом в руках. Меня он не заметил, я думаю. Но вот я его разглядел очень хорошо. Он был в чёрном плаще, с ожерельем из... — он показал на себе «ожерелье». — Из отрезанных пальцев, — закончил за него Б.П. — И второе — из вырванных зубов. На том, что из пальцев, ещё пара ушей, — он глубоко вздохнул, ненадолго прикрыв глаза. — Скажи честно, ты специально ходил и всюду подслушивал, чтобы теперь всё это скомпелировать? — Нет, — ответил «Раскольников». — То есть да, я подслушивал, ты прав. Даже не то что подслушивал... не специально. Я просто по жизни зачем-то слишком хорошо слышу, о чём говорят вокруг — больше, чем следовало бы. Но я не придумывал ничего. — Ну, ладно, — кивнул Б.П., сам не понимая толком, зачем придирается. Как будто на всех не найдётся своего переулка. — Так значит, человек с автоматом. Что было дальше? «Раскольников» скользнул взглядом в сторону — точно там перед его мысленным взором представала недавняя картина. — Там был ещё парнишка. Тот человек тыкал ему в лицо автоматом, кричал, чтобы он показал зубы. Он почему-то запирался, только умолял его отпустить. Может, у него тоже зубы были как у меня? Ну, ты видел, — он быстро переглянулся с Б.П. — Белые. Ровные. Их одних бы хватило. И вот он стоял там на коленях и всхлипывал... Просил не убивать его. Потом тому, с автоматом, видимо, надоело, и он выстрелил. Знаешь, просто вот так — бах — и всё, тот упал и остался лежать, вместе со всеми другими в том переулке, так же, как они. Господи... — пробормотал он, зажмурившись, напряжённым шёпотом. — Я как представил, что это ведь мог быть я... Это и был бы я, если бы оказался там чуть раньше. А так... он был слишком занят тем парнем и не смотрел в мою сторону, я успел спрятаться за мусорным баком. Сидел там, как крыса, тихо, не шевелился даже, пока тот человек не ушёл — чтобы не дай бог он меня не заметил. Но тот парень... я как будто в его шкуре побывал. Он закончил почти шёпотом, чуть покачивая головой, словно бы раз за разом желая отрицать всё, что звучало наконец вслух. Тщетно попытавшись выровнять голос, проговорил куда-то в пространство, словно катехизис: — И вот тогда я понял. В мире теперь есть только два типа людей: хищники и жертвы. И либо ты из первых, либо из вторых. Третьего не дано. Б.П. в сомнении окинул его взглядом. Более нелепого хищника пришлось бы ещё поискать... — И что, — спросил он, не до конца успешно скрыв скепсис в голосе, — тебе так не понравилось на месте жертвы, что ты решил лучше быть по другую сторону ствола? — Я не хочу так умирать! — вскрикнул вдруг «Раскольников», неожиданно громко. — Не хочу, как они все, мне нельзя больше быть как все! И я буду стрелять в упор, если понадобится! Сделаюсь совсем другим, забуду своё прежнее лицо, прежнего себя. Я не хочу вот так, как тот парень — на коленях, в грязи, в переулке... Я не хочу так умирать! Он свернулся, спрятался за собственными ладонями, сотрясаясь в истерических рыданиях. Интересно, подумал Б.П., сколько ему. Если и больше, чем книжному Раскольникову — тому вроде было двадцать три — то не сильно, вряд ли много чего успел навидаться. С минуту он размышлял, нормально ли будет обнять не особо знакомого человека, просто чтобы его успокоить, или это уже считается за что-то значимое у людей. Он никогда не был силён во всех этих социальных танцах. Решил, что не надо на всякий случай.

***

Поздний вечер тихо перетекал в ночь. За окнами темнело, и можно уже было даже выглянуть наружу, не опасаясь, что солнце сожжёт тебе сетчатку. Б.П. иногда отодвигал слегка штору, разворачиваясь в кабинетовском кресле — том самом, что застолбила было себе паучиха — но на улице мало что происходило, только мелькали иногда какие-то смутные фигуры. Стоило бы всё-таки дорасспросить обо всём подстреленного — но тот лежал, скрючившись, на диване и не просыпался уже много часов кряду. Видимо, боль немного отступила, и он просто отключился, провалился в глубокий сон, не слыша ничего и никого вокруг. Несколько раз Б.П. подумывал, не разбудить ли его — кто знает, что ещё случится за ночь и будет ли завтра время для разговоров — но так и продолжал сидеть в своём параличном покое, ожидая неизвестно чего. Пусть спит себе. Признаться уж честно, в чём-то так проще — не надо ничего говорить, можно даже ничего не делать, пока ждёшь. Он, по большому счёту, и сам уже знал окончание истории. С того момента, как в ней появились автомат и, особенно, ожерелье, всё было ясно и так. Ясно даже слишком хорошо. Словами «Раскольникова» в бандане — «это ведь мог быть я». Другой расклад — и Б.П. вполне представлял себя на месте этого невезучего счастливчика. «Даже если ты там с оружием стоишь — похер, значит, перестреляем друг друга». Его внезапно пробрало холодком, и он поёжился — сам не ожидая, что организм так отреагирует на одно только мимолётное воспоминание. Ну, в самом деле — ничем не хуже Бледного гостя, что не прекращал раз за разом стучаться в его дверь. Или лидера секты, не видевшего, вероятно, ничего дурного в том, чтоб сжигать людей на пути к священной цели. Чего же тогда... Будто бы этот секундный импульс передался и подстреленному: тот открыл глаза и приподнялся. Потёр лоб с переносицей, точно силясь различить, куда теперь занесла его перемена мест. — Ну, с добрым утром, — поприветствовал Б.П. Дурацкая, набившая оскомину, но прилипшая к языку шутка. — Как ты? Полегче себя чувствуешь? — Ага, — тот сел, машинальным движением проверил рукой под рубашкой. — Покатит. Оба замолчали, глядя один на другого — словно в ожидании, что это другой заговорит. — Ты собирался досказать, — напомнил Б.П. Подстреленный с сомнением поискал что-то вверху под потолком. — На чём я остановился? — Тот псих с ожерельем. — Да, точно, — он оживлённо закивал. — Ожерелье из пальцев. Прикинь? Просто отрезанные пальцы на нитке. И второе такое же — из зубов. Я ж говорю, псих, долбанутый на всю голову. И, видать, хорошо поразвлёкся там, ещё до того, как я на него наткнулся. Весь переулок завален был. — И, дай угадаю, его проверку на Гостя ты не прошёл, — пробормотал Б.П. — Он у меня даже проверять ничего не стал, — невесело усмехнулся подстреленный. — Я ему, похоже, сразу чем-то не понравился. Взгляд у меня какой-то не такой был, что ли, не знаю. Я так-то стараюсь уже не попадаться на глаза кому не надо. Когда любой ублюдок может тебя прикончить, только потому что ты как-то не так на него посмотрел, быстро учишься, куда смотреть. Но тут, видимо, сплоховал. Б.П. кивнул: — Дальше? — Ну что дальше... Дальше он поднимает свою пушку. Я, естественно, не стал ждать, когда он выстрелит: мне остаться в том переулке с этими бедолагами вообще не хотелось. Перехватываю ствол, начинаем его перетягивать один у другого. Потом... наверно, он выстрелил, я в тот момент этого даже не понял. Помню, что долбанул его по башке и вроде вырубил, он упал. Ну, я тогда рванул оттуда. Потом уже на бегу чувствую, что-то не так, что-то прям сильно не так. Гляжу... всё нафиг в кровище. Ну, трындец, думаю, финита. Сбежал от одних уродов, чтобы другой всё-таки добил. Ещё ж неясно, надолго он вырубился, нет, или сейчас уже по следам пошёл, — он поёжился, так же, как сам Б.П. несколько минут назад. Попытался заглянуть ему в глаза. — Я потому и соврал. Ну вот скажи честно: если б ты знал, что прямо за мной может идти этот психопат, ты бы меня впустил? — Не знаю, — признался Б.П. — Ну вот, видишь. И никто не впустил бы. А у меня уже не было часа или двух искать другое укрытие. Я реально отъезжать начинал, я тебе правду сказал тогда, — Б.П. неосознанно отвёл взгляд: в глубине души он надеялся, что подстреленный не особо запомнил их первую встречу. Тот же перешёл на сдавленный шёпот. — Думаешь, там поближе домов не было, что я добежал аж досюда? Были. И люди там были: я их слышал, местами даже свет в окошках видел, за шторами. И они тоже прекрасно всё видели. И знаешь что? Мне никто не открыл. Даже чтоб нахер послать. Просто притворились, что никого нет. Он то ли фыркнул, прикрыв глаза, то ли тихо всхлипнул. Снова сунул руку под рубашку, к перевязанной ране, будто так вправду было проще, и посидел немного без движения, как бы давая себе ещё минуту передышки. Глянул наконец куда-то мимо Б.П.: — Ну вот. Ты теперь тоже меня прогонишь. Да? — Да не, — Б.П. мотнул головой. — Оставайся. Подстреленный посмотрел в неподдельном удивлении, даже не сразу ответив. Видимо, ни на что хорошее он уже не рассчитывал — ни от Б.П., ни, возможно, от жизни в целом. — Спасибо, чел. Не, реально, спасибо... — он выдохнул и снова прикрыл глаза. Лицо его поплыло в такой расслабленности, что Б.П. на мгновение встревожился, не собирается ли тот упасть в обморок от облегчения. Он слышал, что такое бывает. Подстреленный, впрочем, не упал и вообще быстро взял себя в руки. Заговорил, убеждая то ли Б.П., то ли себя: — Ценю, что ты не как те, в городе. Будем надеяться, сюда он и не придёт, этот поехавший. Делать ему нечего, что ли, на самый отшиб тащиться. — Приходил уже, — сказал Б.П. Подстреленный глянул с тревогой: — Серьёзно? Ну... у тебя хоть ружьё есть. Всё-таки шансы отстреляться. Да и от меня, может, отхватит, — он хохотнул и тут же скорчился, зажимая бок рукой. Прошипел сквозь зубы. — Я бы этому ублюдку ещё добавил, если честно, — он прервался, чтоб отдышаться. — Ладно, чёрт с ним, на самом деле. Пусть идёт куда-нибудь ещё. Может, встретится там с тем, бледным, который в чужой коже ходит. И они взаимно аннигилируют, а? Б.П. невольно про себя рассмеялся. Его и самого не раз посещала подобная мысль — и даже примерно в такой же формулировке, будто они и думали её одними и теми же словами. Ему захотелось было высказать вслух то, что никак не выходило занозой, сидело, коробилось беспрестанно где-то на заднем плане, но разве среди людей положено говорить что-то вроде «Слушай, я тут себя вёл как мудак, но я не мудак вообще-то»? — Слушай, — сказал он всё же. Подстреленный, вскинув голову, настороженно прислушался. — Извини, что я наехал так сходу. У меня жильца убили накануне. А те... Гости — тоже, один за другим, то у них родню забрали в карантинники, то КЧС их преследует. Ну, и я... повёлся, поверил больше, чем надо, — он думал рассказать ещё про паучиху и её выводок, который она грозилась накликать, но подстреленный перебил его: — Да не, чел, я ж понимаю. Ты это... я зла не держу, если что. Я тебе жизнью обязан так-то. — Это ты уже говорил, — хмыкнул Б.П. — Действительно, хах... — того опять согнуло, и он застыл так, переводя дыхание. Просипел: — Никак не привыкну, что лучше пока не смеяться. Я прилягу немного, если не возражаешь? Он подобрал ноги и осторожно свернулся в одному только ему, наверно, удобной позе. Когда Б.П. собрался уходить, кинул ему вслед: — Я когда восстановлюсь... можешь на меня рассчитывать. Если там с Гостями надо будет помочь или ещё с чем... — Ты восстановись сначала, — прервал Б.П. — А то я на тебя смотрю, как бы ты тут кони не двинул, у меня на диване. Подстреленный усмехнулся: — Не дождёшься.