Три

В начале ночи опять постучали. Б.П. уже успел ощутить липкий ужас, оттого что этот замкнутый круг проверок, доверия и подозрений начался опять, пойдя на новый виток, но это был всего лишь курьер. Долгожданный кошачий корм наконец оказался у Б.П. в руках. Мысленно вздохнув с облегчением и поблагодарив все высшие силы, что ещё, может быть, существовали в этом бредовом мире, он всё же заметил мрачную мину доставщика, обычно бойкого и острого на язык, и из вежливости спросил, что у него случилось. — Моего друга убили, — процедил тот. — Он приехал отдавать заказ, а тот... домовладелец просто застрелил его на пороге. Какого чёрта? С чего он решил, что простой курьер опасен? — Серьёзно? — пробормотал Б.П. и, не зная, что сказать, добавил только: — Сочувствую... — Помнишь, я хвалился, что работа помогает мне отвлечься? — курьер не то чтоб разговаривал с ним, скорее вслух делился накипевшим с пустотой. — Так вот, не помогает больше. Всюду теперь мрачные, злобные, задолбанные лица — у коллег, у клиентов, у всех. Постоянные эти утренние проверки, КЧС-ники с ружьями, ходим как под конвоем, — он тяжело вздохнул. — Я уже просто хочу, чтоб это закончилось. Хоть как угодно, — он, видимо, вспомнил про существование Б.П., перекинулся с ним взглядом. — Ладно, заговорился, пойду дальше. Глядишь, и сам закончусь. Он невесело усмехнулся и ушёл в ночь, со своим вечным ярко-розовым коробом доставки на спине. Б.П. оставил пакет с консервами на кресле у двери. Одну баночку вытащил в надежде сейчас же предложить её коту, но тот валялся на бюро возле книжек, чуть подёргивая лениво хвостом — во сне или притворяясь, что спит. Б.П. предполагал, что второе: вряд ли он не услышал знакомое постукивание жестянок, всегда предвещавшее вкусную еду, но головы не поднял, даже ради такого. Его рыжее величество само решало, когда ему принимать подношения, а когда сладко дрыхнуть. Ладно, вряд ли до утра что-то случится, подумал Б.П.

***

Снова по коридору — не спеша, ползком, неслышно-невидно до поры до времени, мимо дверей, мимо окон, мимо порожков и ножек шкафа, в приоткрытую дверь спальни, к спящему, что отвернулся к зашторенному окну и не слышит, не видит, как не спеша, ползком подбирается что-то, протягивается тенью, почти касается шеи сзади — чтобы тот, на кровати, перевернулся. Ну же, не хочешь взглянуть, кто к тебе — хотя бы разок... — Пожалуйста, не надо больше. Б.П. открыл глаза. Это не он сказал, он был уверен. Ни тот, что лежал сейчас ухом на подушке, ни тот, другой. — Я ведь уже видел, — пробормотал кто-то торопливо и отрывисто. — Пожалуйста. Зачем тебе? Это слепой, понял Б.П. У него обычно был довольно тихий голос, но сейчас, может быть, потому, что все комнаты будто вымерли, слова легко долетали даже сюда. Похоже, опять какие-то сны... — Нет. Не надо так, — почти всхлипнул тот. Потом сипло, словно ему передавили горло. — Я не буду. Нет... Я не буду... Б.П. приподнялся с подушки. Наверно, неплохо было бы всё-таки привести его в чувство. Если бы самому Б.П. снилось что-то подобное, он бы не возражал, чтоб его разбудили. Пока он боролся с дремотой, раздумывая, стоит ли ради этого вставать с постели или нет, из кухни раздался уже ничем не приглушённый крик: — Я не буду этого делать! Хватит, перестань, я не буду этого! Чёрт, пронеслось только в мозгу у Б.П. Какого хрена, что там у них происходит? Он поднялся. Быстрыми шагами прошёл на кухню. Слепой метался на своём месте под столом. Рот его раскрывался, будто у рыбы, постигающей воздух, пальцы судорожно скребли по половицам. Скатерть под ним смялась в комья, он каким-то срывающимся, не своим голосом успевал выдавить между глотками кислорода: — Нет. Не надо. Оставь их. Пожалуйста... прекрати это! Оставь их в покое! — Проснись, — Б.П. присел рядом, чтоб потормошить его. Рубашка у того была насквозь мокрой от пота, волосы тоже взмокли и липли к затылку. — Давай, просыпайся. Веки слепого дрогнули. — Оно идёт, — негромко, но чётко проговорил он — то ли на миг расслышав Б.П., то ли всё ещё в сетях сновидения. — Оно идёт, мы скоро умрём. Краем глаза Б.П. уловил обеих девочек у откинутой занавески балдахина: Ланя в немом ужасе пряталась за тинейджерку, та каким-то замороженным негнущимся жестом сунула ей свою руку, то ли успокаивая, то ли сама испугавшись. Он посмотрел опять на слепого, и ему было подумалось, что тот действительно просыпается: перевернувшись на спину, он притих, лишь иногда вздрагивая и сглатывая слюну, будто медленно приходя в себя. Затем, с шипящим вдохом, вдруг резко сжался. — Что ты? — в ужасе прошептал он. — Как же... Нельзя же так. Нет... не надо, — он покачал головой. — Я не буду. Нет. Нет. Нет, нет! НЕТ! От последнего крика у Б.П. едва не заложило уши. Выругавшись про себя, он приподнял слепого за плечи и понял, что того всего колошматило частой, мелкой, почти невидимой дрожью — словно через него пропускали ток или вроде того, Б.П. никогда не трогал людей под электрическим током. Разумеется, встряхнуть его не помогло: голова слепого лишь безвольно мотнулась несколько раз, пока он снова и снова отрицал что-то, упорно и безнадёжно, переходя с крика на хрип и надсадный шёпот, точно успел сорвать себе голос — или будто его впрямь душил кто-то. Он и правда замер в один момент, прерывисто дыша, уставив пустые глазницы куда-то мимо Б.П. так отчётливо, что можно было вообразить... — Хотя бы добей меня сначала, — сказал слепой. Б.П. обернулся: в пустом углу у холодильника никого не было, хотя на секунду ему самому показалось, что кто-то стоит. — Ты и так вытянуло из меня всё. Ничего не осталось. В попытке перекрыть наводняющую панику Б.П. с силой потащил его на себя. — Ну, давай же, проснись... — что-то напряжённо перекатывалось у слепого в горле и под кожей, там, где обычно бывают у людей мышцы — может, это и были они, что же ещё, слишком странно и слишком неправильно на ощупь, но кто его знает, Б.П. не знал уж точно. Он сумел поднять слепого с пола, почти даже заставил его сесть вертикально, чтобы он по крайней мере не давился, если ему было чем, но из сна того так и не выбросило. Похоже, что-то крепко вцепилось в него с той стороны. — Я понял, — всхлипнул он тихо. Опустил и спрятал голову, обхватив её руками. — Я понял. Хотя бы не трогай их больше. Я прошу тебя. С кем он это, чёрт его возьми, подумал Б.П. Что с ним происходит? Эта тварь жрёт его заживо? Или, может, так превращаются в Гостей? Они ведь никогда не видели, как именно ими становятся, не наблюдали процесс в реальном времени. Сам Б.П. зато видел — своими глазами, его глазами, как оно крадётся по коридору, как подбирается со спины, не спеша, ползком — если оно и теперь здесь, у него за спиной, когда он не оглядывается? Почему иначе так тускло, вполсилы, светит лампочка, и откуда этот мороз по хребту, сотни маленьких льдинок-иголок сзади по шее — через затылок — в воздухе, которым дышишь — которым надо дышать, чтобы руки двигались с места и делали хоть что-то? По возможности аккуратно он развернул ими голову слепого к себе. Тот, казалось, и не заметил: мелко вздрагивая, он сдавленно повторял, непрестанно и монотонно, как покоцанная пластинка, одно и то же — «Нет. Нет. Нет. Нет. Нет...» — будто нерабочую мантру, на которую была раньше надежда что-то заглушить. Б.П. заговорил с ним почти в упор: — Так, прекрати немедленно. Это я, — сообразив, что тот сейчас вряд ли разберёт, кто «я», добавил. — Домовладелец. Слышишь меня? Что-то осмысленное пробежало по лицу слепого — точно он и впрямь теперь услышал. Сложно было понять без глаз. — Оно убьёт нас, — почти шёпотом произнёс он. — Мы сгорим, и оно убьёт нас. Разорвёт на части. Вывернет, раздерёт, расщепит, перепотрошит снова, потом... — Ты в моём доме, — процедил Б.П. — Здесь нет никакого его, — темнота усмехнулась за приоткрытой дверью, мутно закружилась вокруг бессмысленной, всё равно что бутафорской лампочки. — Слышишь сейчас меня? Скажи мне. — Оно здесь. Оно всегда здесь. Неважно... — слепой чуть качнул головой, речь его потонула в совсем уж невнятном, неразборчивом, какой-то протяжной сумятице, непохожей на понятные человеческие слова. Он не проснулся, стало ясно Б.П. Может, так и не проснётся вообще. А может, это все они спят, и нет уже никакой разницы, сон вокруг или нет, потому что просыпаться им больше некуда. Ему вдруг на мгновение захотелось бросить всё и бежать отсюда, в одиночку, не разбирая дороги, не замедляя бега, не оглядываясь, и да сгорит оно всё синим пламенем. До того, как всего бы этого не случилось, поток бормотания вдруг опять прорезался криком: — Господи, просто убей нас всех! Пусть тогда нас не будет, совсем не будет больше, ничего больше не будет, пожалуйста, хватит, пожалуйста, закончи это... — Да очнись ты, наконец! — Б.П. встряхнул его со всей силы. Голова слепого откинулась, ударилась о край столешницы, и он, прервавшись, резко втянул воздух сквозь клацнувшие зубы. Б.П. уже морально приготовился влепить ему затрещину, если он так и не придёт в себя, но тот, поморщившись, попытался как будто осмотреться по сторонам — бесполезным, но, видимо, слишком привычным движением — наклонился ошарить руками доски пола. Его всё ещё трясло, и дышал он загнанно, но Б.П. скорее догадался, чем уверился, что он уже по эту сторону. — Ну? — позвал он слепого вполголоса. — Как ты? — и, чтоб уж довершить абсурд. — В порядке? Тот поднял голову на звук. Так тихо, что едва можно было расслышать, проговорил: — Неужели всё равно недостаточно? Я больше не могу. Прежде, чем Б.П. успел спросить, о чём он — или просто сказать, что прекрасно понимает, но тоже не знает, что с этим делать — кто-то с порога окликнул Ланю громким шёпотом. Краем мозга Б.П. сознавал уже какое-то время, что у двери собрались люди, но лишь теперь повернулся посмотреть. Ланя, обогнув по большой дуге стол, подбежала к старшей из сестриц, та же нетерпеливым, чуть не раздражённым жестом поманила кого-то ещё в глубине кухни. — Я, наверно, сейчас весь дом перебудил, — немного отдышавшись, пробормотал слепой. — Да? — Вроде того, — согласился Б.П. Он только теперь заметил, что у него самого трясутся руки — а он и не чувствовал. Посреди кухни, глядя на них обоих в сомнении, остановилась тинейджерка. Позади близняшек мелькал вроде кто-то из жильцов — Б.П. даже не хватило сил всмотреться, кто именно. — Прости, пожалуйста, — негромко произнёс слепой, почти уже нормальным своим, разве что охрипшим, голосом. — Я постараюсь больше никому не мешать. «Это всё, что тебе есть сказать?» — хотел было выпалить Б.П.: достойный компромисс между тем, чтоб его приобнять или всё-таки вмазать ему за эту дурацкую кокетливую вежливость. Вслух из этого он спросил только: — Что? — остальные слова затерялись на подходе. — Опять сон? — Да, — слепой нахмурился. — Но я не буду рассказывать. Это всё бесполезно, я понял теперь. Оно дойдёт до нас. Рано или поздно. — Ты опять? — прошипел Б.П. У двери Ланя жалобно позвала тинейджерку, и та всё же шагнула за ней к дверям. — Нет-нет. Всё, — прикрыв лицо, слепой растирал лоб над глазницами. — Оставь меня, пожалуйста. Ладно? Такого больше не повторится. Б.П. сомневался в этом, но и в самом деле, нужно было пойти срочно как-то устроить девочек. Он, хмыкнув, поднялся: — Да уж надеюсь.

***

— Плакса, — как бы дразнясь без особой охоты, проговорила тинейджерка. — Плакса, плакса, плакса. — А чего это он рассказывал... — всхлипнула Ланя. — Что мы все умрём... — Это я тебе про барабанный бой ещё не рассказывала, — заверила тинейджерка со знанием дела. — Не рассказывала ведь? — Нет... Про какой барабанный бой? — Вот будешь такой плаксой — и не расскажу, — парировала тинейджерка. — Расскажи? — Не расскажу! Ты ж реветь опять будешь. — Не буду, — Ланя вытерла кулачком глаза. — Расскажи. — Будешь же... — тинейджерка скептично хмыкнула. — Не буду! — упрямо повторила Ланя. — Не буду! Не буду! Не буду! — Вот посмотрим, как не будешь... Как у неё получается так, в очередной раз подумал Б.П., у этой беспризорницы. Она ведь как будто и не особо любила «мелкую», даже не хотела поначалу остаться в доме, когда та оккупировала кухню — да, именно так она тогда выразилась, «оккупировала» — а в итоге, её присутствие действовало на Ланю чуть ли не благотворнее всего, что мог предложить сам Б.П. А ведь Ланин отец лично попросил присмотреть за любимой дочуркой, позаботиться, если с ним «что-то случится». Его попросил, не кого-нибудь. И Б.П., а не кто-нибудь, обещал, что присмотрит. Руки больше не тряслись, но стали теперь почти совсем бесполезны, ни на что не способны, Б.П. едва удавалось заставить их открыть или закрыть за собой дверь. Он переглянулся поверх головы Лани с тинейджеркой, и на этот раз, показалось ему, ответ в её взгляде читался достаточно ясно — может, потому, что Б.П. приноровился уже разбирать что-то без всякого взгляда: «Разумеется, дядя. Разумеется, я присмотрю за ней, раз уж у тебя не выходит. И знаешь что? Я отлично понимаю, что без неё, твоей знакомой, не было бы никаких «девочек», никакого балдахина на козырном местечке, никакого «ой, как вам спалось сегодня ночью, не мешал ли кто» — было б «скажи спасибо, что не подвал и что вообще не пристрелили, красноглазое чучело». Я всё это понимаю, дядя, я не дура. Иди. Досыпай». А может быть, он себе это просто придумал, и ничего такого она на самом деле в виду не имела. В голове у него всякий раз гудел сквозняк, когда Б.П. пытался собрать какие-то соображения воедино. Понадеявшись, что дальше без него тут и впрямь управятся скорее, чем с ним — обе сестры тем более находились здесь же, в гостиной — он ушёл к себе. По пути в спальню его потянуло было остановиться и взглянуть в окно в конце коридора — в это он тоже не слишком любил смотреть теперь — но Б.П. не стал. Просто прошёл к себе в комнату и заперся. Эх, сосед, подумал он, тоже в который раз. Неужели тебе и вправду больше некому было её доверить? И неужели ты знал заранее, что доверить придётся?

***

Он забылся на пару часов под одеялом, но даже не мог в точности сказать, спал ли на самом деле хотя бы сколько-нибудь — хоть пять-десять минут на всё тягучее варево безвременья — или просто лежал, закупорившись в своей голове, меж катающихся в ушах отзвуков хаоса, среди мутных красок и пятен, плывущих перед закрытыми глазами. Приоткрыв их, он понял, что по крайней мере часть звуков ему не мерещилась от бессонницы: в коридоре действительно разговаривали, вполголоса, стараясь не шуметь, и оттого очень слышно. Никто в доме, наверно, всерьёз больше не спал. Ну и толку-то было притворяться. Он перелёг на другой бок, закопался в одеяло иначе. Тупое муторное состояние — когда не можешь заснуть не потому, что не хочешь, а оттого, что тебя слишком вымотало. В горле пересохло. В мозгах, за глазами, как будто тоже. Он поднялся было сходить за пивом, но вспомнив, что это на кухне, тут же раздумал — появляться там, прямо сейчас, вообще не хотелось. Понадеявшись, что сушняк пройдёт сам собой, полежал ещё сколько-то. Но нет, конечно, не пройдёт. Чайный гриб стоял совсем недалеко от дверей спальни — на бюро, рядом с книгами, где ещё полюбил валяться по ночам кот. Проблема в том, что говорили примерно там же, может, чуть дальше по коридору. Б.П. вслушался, чтоб убить бесконечность, пытаясь понять если не о чём они, то хотя бы кто они, но в этот раз угадать по голосу ему не удалось. Повременив, он сполз с кровати. Слегка, на пол-ладони приоткрыл дверь. Дверь в кабинет была приоткрыта тоже. Вдова, по-видимому, только что оттуда вышла и остановилась оглянуться. Через порог с ней разговаривал подстреленный. — Это ж кто меня так проклял, — произнёс он с какой-то полусмешливой, полужалобной интонацией. — Ну, вот кому я что сделал. Вдова дёрнула плечом: — Не обязательно кому-то что-то делать. Иногда просто жизнь... мразотная штука, — она помолчала, как бы раздумывая, насколько подходит жизни этот эпитет. — Тебе повезло вообще-то, ты зря жалуешься. Ещё чуть-чуть, и задело бы органы, было бы хуже. Было бы сильно хуже. — Да я в курсе, что я везунчик по жизни, — невесело усмехнулся подстреленный. Чуть скривился, просунув руку под рубашку. — У тебя нет обезбола, а? — Был бы, я б тебе сразу дала, — вдова недовольно нахмурилась. — Я как-то не рассчитывала. Думала, повидаюсь с мужем и вернусь домой его ждать, а не всё это, — она отвернулась от двери, тихо, задавленно всхлипнула. — Я уже комнату украшала. К возвращению. — Ну, не плачь опять, а? — как-то растерянно попросил подстреленный. — Ну, не надо. Вдова обернулась: — Когда я плакала. Что ты несёшь, — бросила она, явно не замечая, что делает это прямо сейчас. — Зря я тебе про карантинники рассказал, — пробормотал подстреленный. — Да нет. Всё нормально, — вдова сглотнула слёзы. — Мне надо было. Помолчав, она кивнула на засохшую кровь на его футболке: — Сам сможешь перевязывать? Если меня здесь не будет. — Куда я денусь... Б.П. прикрыл дверь своей одиночки, оставляя их обоих в своих. Не хотелось обнаруживать себя: некоторые разговоры ведёшь, когда думаешь, что никому больше не слышно. Он полежал ещё, пытаясь заснуть.

***

Слепой так и не стал подниматься. Он сидел на полу около стула, уткнувшись в собственные колени и обхватив себя за плечи. По временам его всё ещё начинала бить дрожь — и тогда он сжимался сильнее, стискивая одной рукой другую, но не двигался с места. Подойдя ближе, тинейджерка присела рядом на корточки. — Эй? — вполголоса позвала она. — Ты как? Слепой приподнял голову: — Кто здесь? — прошептал он. — Соседка твоя. Не узнаёшь уже? — А... Да, извини, — пробормотал он. — Очень сложно без зрения, я так и не привык. Не всегда даже понимаю, что во сне, а что нет. — Да я заметила, — фыркнула тинейджерка, скорее по инерции — не казалось, чтоб ей было весело. Взгляд её снова обшарил кухню, опять ища что-то и не находя. — Я как-то видела кино, там главная героиня постоянно жрала таблетки, чтоб ничего не снилось. За ней тоже во снах гонялась какая-то стрёмная хрень, поэтому ей нельзя было их смотреть. Вроде какая-то «Пятница тринадцатая», не помню. — Это «Кошмар на улице Вязов», — безучастно, тоже как будто по инерции, уточнил слепой. — Третий фильм. — Во, точно, — обрадованно подхватила тинейджерка. — Не знаю, делают ли что-то такое в реальности, от снов. Тебе бы пригодилось походу. Слепой помолчал, словно обдумывая — или словно ему не особо хотелось отвечать. Сказал всё же: — На самом деле это бы мало что поменяло. Оно доберётся до нас. Неважно, во сне или наяву. Сейчас или чуть позже. Так или иначе. — Ну да, мы все умрём, — устало вздохнула тинейджерка. — В чём новости-то? — Это не то чтобы... — начал слепой, но тут же с досадой сжал челюсти и покачал головой. — Нет, всё, хватит. Мне надо просто заткнуться и прекратить это. Всё, что я могу рассказать, так никому ничего и не объяснит, я только зря развожу панику. — Да какую там панику, — сморщилась тинейджерка. — Не воображай. Тут и без тебя всем хватает своих чудовищ. Слепой дёрнул губами в попытке улыбнуться: — Уши у меня пока работают, — он легонько постучал пальцем по ушной раковине. — Ты про мелкую, что ли? Так она мелкая. — Ты... я могу ошибаться, но как будто тоже не особо взрослый человек. Мне стоило подумать об этом раньше. Что даже если меня о чём-то спрашивают, рядом есть люди, которым не надо этого слышать, — он всё с той же досадой нахмурил лоб. — Нужно было просто предупредить по фактам. Не подходить к сгоревшим трупам. Не смотреть. Не фотографировать. Остальное — оставить у себя в голове, сойти с этим в могилу и не пытаться ни с кем разделить. Всё равно это только зря испугает и никому не поможет на самом деле. А мне уже не поможет ничего. — Чувак, — тинейджерка нарочито закатила глаза к потолку и встала с корточек, — я недавно видела, как тётка себе мозги дробовиком вышибла. Чем ты собрался меня пугать? Она обошла стул и тоже села, прислонившись к нему с другой стороны, через угол от слепого. — Так что если всё-таки надумаешь — как ты это сказал, разделить? — ну вот, я пока здесь. Не знаю, говорят, что типа иногда становится проще... Хотя я без понятия, если честно. Слепой как-то весь передёрнулся, пальцы его с такой силой вцепились во вторую руку, словно он хотел проткнуть себе кожу собственными ногтями. — Спасибо, но не надо этого, пожалуйста, — проговорил он сквозь зубы, словно сдерживая резко накатившую боль. — Это и так очень трудно: каждую секунду напоминать себе, что никакой надежды в действительности нет. И не было с самого начала. Потом забываешь, начинаешь на что-то надеяться... Вспоминаешь снова, что всё это иллюзия. Что дальше только ужас без конца. И снова. И снова. Каждый раз, — он замолчал. Рот его скривился в усмешке. — Ну вот. Я опять зачем-то болтаю это вслух. Будто бы так что-то изменится. Для меня — уже не изменится. Мне нужно просто смириться с этим и заткнуться наконец. — Хм... — протянула, подумав, тинейджерка. — Знаешь, мне иногда помогает на чём-нибудь залипнуть. Не обязательно даже на чём-то хорошем, просто на какой-нибудь фигне, которая вот прямо тут, перед тобой. Она обернула к себе сжатые ладони и оглядела расцвеченные всеми красками ногти. Кое-где наклейки уже ободрались, но то, что осталось, блестело довольно радужно. — Я вот смотрю на свои руки... — она прервалась, оглянулась на слепого. — А. Ну да. Ещё какое-то время они просидели молча. Тинейджерка задумчиво поскрёбывала плетёный браслет у себя на запястье — тот как будто недавно порвался обо что-то, и теперь его скреплял наскоро сделанный неровный узелок. — Ну, или не обязательно смотреть, — сказала она снова. — Можно схавать какую-нибудь вкусняшку. Хочешь, поделюсь с тобой батончиком? Слепой покачал головой. — А газировкой? — Нет. Но спасибо, что предложила. Тинейджерка раздражённо поджала губы и уставилась на него уже напрямую: — Да понятно, тебя об стол приложить надо, чтоб полегчало. — Да? — переспросил слепой слегка удивлённо. — Да конечно, — фыркнула тинейджерка. — Он тебя когда долбанул — ты аж как человек заговорил. — Правда? Забавно, если это так работает, — слепой помолчал. — Вообще, да. Иногда бывает. Когда вот так делаю, — он с силой передавил себе руку у локтя. — Как будто это... немного возвращает в здесь и сейчас. Не особенно. И не всегда. Но бывает. — Так ты колёса свои перестань глотать, — предложила тинейджерка. — Сразу вернёт что надо. — Обезболивающие? — Ага, — она снова отвернулась, прислонившись спиной к стулу и глядя в потолок. — Можешь тому подстреленному мужику из соседней комнаты подарить, ему бы не лишние были. Или просто слить всё в раковину для надёжности, если в себе сомневаешься. Тоже интересный вариант. — Кстати, да, — вполголоса, как бы сам себе заметил слепой. — Мне почему-то не приходило в голову. — Эй, ты это... — тинейджерка с беспокойством посмотрела на него. — Я пошутила. Не надо так над собой экспериментировать. — Не буду, — тот качнул головой. — Я же сказал, я тот ещё трус.

***

Утро начиналось большой перестановкой в гостиной. Сначала хотели просто слегка сдвинуть мебель, чтобы освободить место для девчачьего балдахина, но Ланю это не успокоило: она хныкала, уверяя, что чудовищу ничего не стоит забраться под лёгкую занавеску и совершенно всё равно, будет ли это на кухне, в гостиной или в любой другой комнате дома. Нет, диван от него не спасёт, даже если поставить его так, чтоб он перегораживал путь, а балдахин устроить за ним, у стенки. Конечно, оно может прыгать, удивилась она, услышав такой глупый вопрос. Даже нет, прыгать ему без нужды, оно как бы переползает, переливается через любые загородки — раз, и уже здесь. Его даже дверь, наверно, не остановит. Та, внешняя, что всегда на замке. Пока старшая из сестёр пыталась допроситься, понимает ли Ланя, что чудовище ей привиделось, в полусне или спросонок, что на самом деле его не существует — просто не должно и не может существовать, — младшая внезапно заявила, что знает чудесный способ, как спастись и от чудовища, и от солнца, и от чего угодно. Надо лишь построить волшебную пещеру и забраться в неё всем вместе — и тогда ничего плохого уже не случится. Как построить её? Нужно собрать длинные ровные ветки — но раз их нет, подойдут и подушки от дивана, и перевёрнутое кресло, и выдвижные ящики со старыми коробками, всё, что получится найти. Ну и конечно, надо немного уметь в магию, без этого никак. Но знаешь что? — сказала младшая близняшка. Я умею. Не веришь? Злюка, которого попросили пожертвовать облюбованное им кресло в пользу пещеры, переместился в кабинет и пребывал в не самом благоприятном расположении духа. Вероятно, ему не нравилась эта рокировка, а может, просто ком всех последних событий вновь достиг для него критической массы, но только теперь он ходил по комнате, то и дело косясь на диван, где сидел подстреленный, и громко возмущался: — Ну, замечательно! Меня, значит, можно в одиночку не пойми с кем. Пусть грохнет завтра ночью, правильно. Меня не жалко. Б.П. думал напомнить ему, что с Гостями это никогда так не работало, но стало неохота и почти невозможно тратить силы. После неспокойной предутренней полудрёмы, казалось, всё, на что был бы способен сейчас его мозг — это из двух предложенных вариантов ответа тыкать в один, если б кто предлагал варианты. «Да» — стрелочка вправо, «нет» — стрелочка влево, как в тех дурацких тестах, никаких больше муторных угадаек и разъяснений. Да и не пришлось дальше об этом думать — злюка почти без паузы нашёл себе другую причину для недовольства: — Я так чувствую, спать он мне здесь не даст. Я его даже из гостиной иногда слышу. То ворочается всю ночь, никак не наворочается, то ещё чего... — Чел, ну мне больно вообще-то, — огрызнулся подстреленный. — Я бы на тебя посмотрел, если б тебе огнестрелом прилетело. — Да хер его знает, — злюка раздражённо тряхнул головой. — Прилетело бы — там бы небось и остался лежать, где прилетело. А вот ты здесь остался, а не там. Он постоял, нависая над подстреленным, будто ждал от того какого-то отчёта, потом всё-таки бухнулся в кресло — не такое удобное, как его любимое, но, видимо, сошло и оно. — Ты мне расскажи лучше, как это у тебя так получилось, если, говоришь, тот маньяк целый переулок в одиночку перестрелял? Может, он и тебя того, вальнул всё-таки? А к нам сюда ты уже Гостем добрался? — Ну, давай ещё ты мне допрос устрой, — подстреленный недовольно скривился. — Сам-то, кстати, человек на поверку? Или тоже не пойми кто? — Кстати, да, — заметил Б.П., глядя на злюку. — Ты ж тогда всю ночь где-то прошатался, до того как вернуться. А я и не проверял тебя потом ни разу. Злюка с лицом, полным искреннего и возмущённого изумления, развёл руками: — Да ты чего... Я ж не отказывался даже, это ты сказал, что не будешь. — Я не так сказал, — тот хотел было возразить ещё что-то, но Б.П. отмахнулся — Шучу. Без тебя дел хватает. И не то чтобы их не хватало в действительности, но посмотрев, как отлично справляются здесь и без него: как разговаривают между собой, двигают и передают друг другу вещи, которые сто лет стояли недвижными, переходят из комнаты в комнату, наполняя помещения своими шагами, жестами, голосами, планами на существование, сегодня, и завтра, и, может быть, вечность, и как всё это выходит у них легче и лучше, чем вышло бы, наверно, сейчас у него, будто сам этот дом стал теперь их, — Б.П. предпочёл взять самоотвод и уйти из средоточия суеты, туда, где от него было бы больше пользы. В погреб. Он, пожалуй, и сам не смог бы точно ответить, что надеялся откопать там, в толще земли. Не сказать чтоб он сильно верил своему самовольному советчику — с тех пор, как тот явился последний раз, даже меньше, чем раньше: потрёпанный вид его намекал, что все эти тайные знания и загадочные предчувствия — плохие помощники, а по речам складывалось впечатление, что он... как там было... сам не особо понимает, что делает. Что они делают. Если на то пошло, Б.П. в сущности не знал, кто этот человек, человек ли он и зачем приходит раз за разом к его дому. Просто иногда копать легче, чем не копать — монотонно, методично, штык за штыком, булыжник за булыжником, и рассчитывать, тихонько так, тайно рассчитывать у себя в голове, что гнёт затраченных усилий чем-то на сей раз да обернётся, а не как обычно. Ему показалось, что лопата притупилась о камни. Где-то должна быть другая, вспомнил он, надо бы её поискать. Даже если не сейчас, потом пригодится. Может, в кладовке? Или тут же, в погребе, за каким-то из ящиков? Б.П. остановился перевести дыхание. Машинально оглядел результаты своих трудов. Не так много. Ему думалось, что больше. Ему думалось, он копается тут уже час, или два, или три, и уж, конечно, продвинулся на сколько-то за такое время. Впрочем, время здесь текло странно. Руки и спина говорили, что хватит. Если вдарить по ним энергетиком, прикинул он, и прокопаться ещё немного? Несильно. Просто ещё чуть-чуть. Просто чтоб не быть пока наверху. Когда он поднялся из погреба, начавшаяся было склока уже улеглась сама по себе. Проходя мимо кабинета, Б.П. первым услышал голос «Раскольникова» — видимо, и тот успел сюда просочиться в какой-то момент: — А серьёзно? Как ты отбился от него, без оружия? — Не знаю, — со вздохом ответил подстреленный. — Честно, не знаю. Испугался. Жить захотелось. Б.П. остановился на пороге посмотреть, как тут у них. «Раскольников» притаился на полу недалеко от двери, прислонившись к стенке и подобрав под себя ноги, и со всем вниманием слушал. Злюка так и сидел в своём новообретённом кресле, попивая из банки холодный кофе — похоже, тот самый, что был обещан Б.П. и от которого он отмахнулся. — Так, ты давай не отвлекайся, — кинул злюка с каким-то желчным весельем. — Сигареты и кофе ты выменял на деньги, я понял, — он с некоторым подозрением оглядел свою банку, но тут же вновь приложился хлебнуть из неё. — У бомжа, говоришь? — Ну, а где б я, по-твоему, тусовался после карантинника? — поинтересовался подстреленный. — Они там сейчас бумаги перероют, поймут, что меня по поддельным выпустили, меня первый же КЧС-ник загребёт. Злюка с нетерпением махнул рукой: — Ну ладно! — после его демарша Б.П. почти перестал разговаривать с ним, с другими жильцами отношения тоже лучше не стали, и, вероятно, до сего момента ему очень не хватало собеседника. — Допустим! А деньги-то ты где взял, скажи мне? Не на улице же нашёл. Да и если нашёл бы, подбирать их нет смысла в наши дни. Сейчас только бомжи, наверно, и знают, куда их толкнуть. Подстреленный закатил глаза к потолку и выдохнул с долгим стоном. — Чел, — он некоторое время смотрел на злюку, будто надеясь, что тот раздумает спрашивать. Затем, смирившись, видно, что тот от него не отстанет, кивнул. — Ну, хорошо, хорошо. Был я кое у кого. — А! Так значит, не постоянно на улице тусовался. Новые подробности! — К девушке заглянул, на минуту буквально. Про неё не спрашивай, всё равно ничего рассказывать не буду, — подстреленный решительно помотал головой. — Я и порог не переступал, попросил её только передать мне кое-что... неважно. Она меня погнала сначала, говорю: слушай, очень надо, я сразу исчезну. Она передала тогда, что я просил, ещё денег подкинула зачем-то. Всё, говорит, вали пока можешь. — Вот сука! — возмутился злюка, так искренне грохнув банку о подлокотник, что кофе выплюнулся из неё на пол. — Да не, она хорошая, — возразил подстреленный. — Испугалась просто. Я ж сейчас, считай, что в розыске. А она там не одна. Злюка прорычал что-то с закрытым ртом, скрежеща зубами. — И чего, скажешь, не обидно тебе даже? Мне было бы. — Ну что, «обидно» — «не обидно»... — пробормотал подстреленный. Помолчав чуть-чуть, сдался. — Ну, обидно — естественно, обидно. Что ты спрашиваешь. Но понятно же, что теперь каждый за себя. И каждый сам себе помогает. Злюка, откинувшись в кресле, рассматривал его раздражённо и чуть не брезгливо: — Ты такой добрый, я не могу. Прям тошнит с тебя местами. — Кто — я? — подстреленный в изумлении приложил руку к груди. — Я добрый? С чего такие выводы? — Да ты себя послушай, — небрежно бросил злюка. — Соседка донесла — вот же сволочь, ну, пусть живёт. Девушка как будто знать тебя не знает — ничего, войдём в положение. У тебя какое-то чувство достоинства есть вообще, я не понимаю? — Чел, — подстреленный прикрыл глаза. — Я. Из. Карантинной. Зоны. Там ты или засовываешь своё достоинство себе в жопу в первый же день, или просто не выживаешь. — Вот и я про это, — подхватил злюка. — Сейчас как ни встречу кого — все или долбанувшиеся маньяки-убийцы, или хронические жертвы. Гляжу на первых и думаю — не дай бог окажусь таким же. — А почему? — вырвалось внезапно у «Раскольникова», до того молча их слушавшего. — Потому что бывало, заносило меня, хреново всё кончалось. А потом смотрю на вторых и — честно? — лучше уж к первым, такая мерзость. Стадо овец — можешь хоть ноги об них вытирать, они только спасибо скажут, что не убили, — он снова кинул недовольный взгляд на подстреленного. — Вот ты вроде не из них, но где-то там же, поблизости. Бесишь. Он резким движением опрокинул себе в рот остатки кофе, чтоб опустошить до последней капли банку и безбоязненно теперь корёжить её в пальцах. — Ты ещё скажи, стрелка этого своего отпустил бы с миром. Чтобы не стать как он, или из какой-нибудь другой такой же тупости. — Вот эту мразь, веришь ли... — подстреленный отчаянно закивал, — иногда прям хочется взять и... не знаю, что сделать. Особенно когда ночью лежишь тут, не можешь заснуть, думаешь, — он с усилием продавил сквозь зубы каждое слово, — я бы тебе этот автомат в бошку разрядил, больной ты ублюдок. А потом так прикидываешь — ну, неужели больше никого не найдётся, кто бы и без меня его порешал? Делать мне нечего, что ли, лишние силы на него тратить? У меня и так их сейчас не слишком много. Короче, для меня в приоритете теперь — пережить. Потом уже, когда всё это закончится, вот, думаю, тогда — тогда я приду поплясать на ваших могилах, уроды, — он осторожно усмехнулся, совсем не весело, придерживая перевязанный бок под рубашкой. — Ну, это если... вообще закончится. И если будет ещё хоть кто-то жив после всей этой херни. — А ты считаешь, не будет? — снова осторожно спросил «Раскольников». — Не знаю, — подстреленный неохотно мотнул головой. — Я считаю, людям не надо так бороться друг с другом, аж в горло вгрызаться. А такими темпами мы скоро все уснём под землёй. На земле не дадим спать друг другу. На Б.П. никто из них так и не обратил внимания, хотя он стоял прямо здесь, на пороге. Будто и не осталось особой необходимости в его существовании для того, чтоб существовать им, и на сей раз ему даже почти не показалось это странным или неправильным. Да и удобнее — можно сходить на кухню за энергетиком и просто спуститься обратно в погреб, как он и собирался. Слепой сидел за столом, крутя верёвочку между пальцев в своеобразной вариации кошачьей колыбели на одного. Б.П., взяв с дверцы банку энерджеки, на всякий случай окинул его взглядом. Для человека с подобными снами вид у слепого был какой-то слишком спокойный, чуть ли не радостный. Впрочем, кто его знает. Б.П. хотел было спросить, как он вообще, после ночи, но тот даже не поднял головы на скрип холодильника, и Б.П. раздумал. Из-за дверей гостиной послышался голос Лани: — А она тоже пойдёт с нами в пещеру? — Если не хочешь, могу не идти, — пробурчала в ответ тинейджерка. — Нет! — возразила та. — Я хочу, чтоб ты пошла тоже! — Тогда можно было так и сказать. А не говорить обо мне в третьем лице, как будто меня уже здесь нет. — А почему именно в третьем? — удивлённо переспросила Ланя. — Нас же тут четыре. Кто-то из сестриц вроде взялся объяснять ей, какие бывают лица и почему. Б.П. вскрыл энергетик и вышел с ним в коридор. На секунду ему показалось вдруг — с окончательной и несомненной уверенностью — что всё теперь будет хорошо в этом доме. Всё улажено наконец и всё как надо: кошачьего корма хватит надолго, людей столько, что никакой Бледный гость и не подумает сунуться, сектанты, с их лидером во главе, так и не сожгли ничего и никого, кроме, может, самих себя, а в КЧС, похоже, плюнули на эту окраину и забили на неё целиком. Пусть не приходят вовсе, и утилизационные их бригады уже не нужны — ведь трупов больше не будет. Б.П. даже почти представилось, что само солнце окажется не таким и страшным — не страшнее, чем на пляже у моря в разгар лета — когда они достроят волшебную пещеру. И пока эта секунда не обернулась мгновением невесомости перед падением в бездну, он спустился вниз и закрыл за собой люк — чтобы там, наверху, день застыл недвижной картинкой, легко, светло и весело.

***

Земли не становилось меньше. На самом деле, её как будто становилось больше — всё гуще и глубже, темнее и тише. Неужели под ней и правда можно будет спать спокойнее? Он уже сомневался. Зачем я этим занимаюсь, подумал Б.П. Сказали копать — и копаю, сказали не прыгать — и не прыгаю. Какой-то мутный мужик со своими мутными недоговорками и ещё более мутными поручениями, отличная идея — его послушать. Всегда так делаю. Пропало даже это слабое ощущение — будто по ту сторону почвы могло быть что-то, стоящее того, чтоб найти. Одна бесконечная земляная воронка для слива времени и сил, чтобы не пришлось вместо неё разбираться с хаосом наверху, чтоб не слышать их голосов, не видеть их движений, не чувствовать дыхания рядом — в ту секунду, когда, возможно, снова решаешь наугад чью-то судьбу. Чтобы оно как-нибудь само, чтобы они как-нибудь сами, как умеют обычно живые и как никогда не умел он, потому что, наверно же, где-то учили этому всех, кроме него. Чтобы всё сложилось, так или иначе, пока он не смотрит. Чтобы не глядеть вниз, пока падаешь. Б.П. вылез из ямы. Немного отряхнул от земли руки. Надо будет опять их помыть. Но прямо сейчас, вероятно, сил не нашлось бы даже на это. Он присел на ступеньке лестницы под люком в полу. Закурил. Время здесь, внизу, и впрямь текло по-странному, и не совсем ясно было, сколько прошло — пять минут или три часа, его явно куда-то выбрасывало отсюда между затяжками. Сигарета дотлела наполовину, когда сверху постучались. — Да? — крикнул он в ответ. Люк приоткрылся. — Можно к тебе? — спросила старшая из близняшек. Б.П. кивнул, пододвинулся на ступеньках. Та, аккуратно пригибаясь, чтоб не удариться головой, опустилась с ним рядом. Кивнула на сигареты: — Не поделишься? У меня кончились. Б.П. передал ей пачку. Близняшка, чиркнув зажигалкой, раскурила сигарету и с облегчением затянулась. Какое-то время они оба просто сидели молча. — Как пещера? — сколько-то погодя спросил Б.П. — Не достроили? — Ланя захотела её расширить. Чтобы мы все могли поместиться, — близняшка нерешительно на него покосилась. — Так что нужен ещё строительный материал. Б.П. подумал немного. — Можно взять коробки из кладовки, — вспомнил он. — Их там дохренища. — Сестрица со злюкой уже пошли их выгребать, — она неловко улыбнулась одними губами. — Я надеялась, ты не будешь против. Б.П. покачал головой. — Знаешь, — заговорила близняшка, когда её сигарета сократилась ещё на треть. — Мы с ней в детстве так играли. Это она придумала — про волшебную пещеру, про то, что надо только спрятаться в ней и тогда чего-то плохого не случится. Мы собирали толстые ветки, строили что-то вроде шалаша, забирались внутрь и сидели там, иногда часами, — она грустно усмехнулась. — Я никогда не могла понять, она понарошку так со мной играет или и вправду верит в то, что рассказывает. — А сама ты не веришь? — полюбопытствовал Б.П. — В детстве, пока мы играли, верила. Теперь уже, конечно... — близняшка покрутила сигарету в пальцах. — Хотела бы, но не получается. Слишком много всего произошло. Как раньше не будет, — задрав голову, она глянула снизу на люк. — Они там таскают сейчас эти подушки, коробки, все в ажиотаже, точно представили, что праздник к нам приходит... А я не могу так больше. Пытаюсь только улыбаться и делать вид, будто всё нормально. Что ничего не случилось вовсе. Хотя бы когда девочки рядом. Она нервно затянулась, быстро и шумно выдохнула облако сизого дыма. Затем повернулась и неожиданно напрямую вперила взгляд в Б.П.: — Слушай, поговори с этим парнем? Чтоб он не рассказывал больше этих ужасов про то... существо — или что он там видел? — Он вроде и так не собирается, — удивился Б.П. — А чего это ты вдруг? — Ничего, — близняшка раздражённо отвернулась. Перешла на громкий шёпот. — Ну, ты сам не понимаешь чего? Ланя ещё совсем маленькая. Она ведь и в школу пока не пошла, да? Ясное дело, что её это напугало. Я знаю, что он не специально, но... — она прервалась и не закончила. Б.П. заметил, что сигарета трясётся у неё в руке. — А эта бродяжка — сколько ей? Я, когда была подростком, тоже любила строить из себя невесть что. Будто бы я такой весь из себя стоик и циник, и мне всё нипочём. А сейчас просто смотрю на эту девочку и вспоминаю себя. Даже если что-то стряслось или страшно, что стрясётся, и хочется плакать — как же я себе позволю, правильно? Тем более при сестрице. — По-моему, ты сама больше всех испугалась, — проронил всё же Б.П. Он ожидал, что ей это не понравится, что она, возможно, психанёт и начнёт кричать на него, как вчера на сестру. Но она сказала только: — Может быть. Снова глубоко затянулась. Помолчала, хмуро глядя в стенку погреба. Проговорила наконец: — Я просто тоже это видела. — Серьёзно? — Б.П. уставился на неё. Она качнула головой: — Не вот так близко. Мельком. Через окошко. — Здесь? Близняшка кивнула. Б.П. замолк и замер, чувствуя, будто лестница, пол и стены разъезжаются вокруг него и исчезают, оставляя на произвол неведомому нечто. — Почему не сказала? — Думала, мне показалось, — она пожала плечами. Поправилась: — Я надеюсь, что мне показалось. Не бывает у тебя такого, что из-за недосыпа чудится что-то жуткое? Или наоборот, когда не до конца проснёшься, — близняшка вымученно улыбнулась, словно просила его подтвердить эту версию. Б.П., разумеется, не стал отвечать. Он вспомнил, как этот человек обмолвился вскользь, что глотнуть волшебных пилюль они, на пару с супругом, планировали изначально вместе — обмолвился вот так же, между делом, как о какой-то случайной мелочи. Похоже, он и её совсем не знал — а ведь среди его теперешних постояльцев они с сестрой были из самых старожилов. — И что ты видела? — спросил Б.П. Близняшка погрузилась в мрачное раздумье, дымя сигаретой. Заметно было, что она и впрямь обдумывала — искала слова, формулировки, выцарапывала из памяти и гортани нечто хоть сколько-нибудь внятное, что она могла бы озвучить. Наконец решительно потрясла головой: — Не знаю. Ничего, — она потушила сигарету о ступеньку. — Забудь. Давай посчитаем, что я этого не говорила. Привстав с лестницы, она потянулась к люку, чтобы выйти наверх. — Ну вот. Забудь. И ты туда же, — пробормотал Б.П. Он не стал подниматься — на минуту как будто подразучился, как это делается. — Ты б хоть объяснила, что тебе показалось. Или что ты думаешь, что тебе показалось. Просто чтоб понять примерно, что оно такое... — Я не хочу понимать, что оно такое! — бросила, резко обернувшись, близняшка. — Не хочу знать, что оно вообще там есть.

***

Оставшись опять один, подстреленный закрыл глаза и с тихим полустоном-полувздохом откинулся на спинку дивана. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы его не трогали, хотя бы несколько минут. Поэтому он невольно скривился, услышав чьи-то шаги, как назло приближавшиеся именно к дверям кабинета. Открыв глаза, он увидел худощавого человека в джинсах и зелёной рубашке. С лицом у того явно было что-то не так. Заметив, как тот перемещался по комнате, неотрывно ведя рукой по стене, и ещё раз вглядевшись в лицо, он понял: у того напрочь не было никаких глаз. Только пустые дыры от них и отёкшие складки кожи вокруг. Шёпотом ругнувшись, подстреленный безотчётным движением попытался отползти, чтобы до него не добрались. — Ага. Ты здесь, — сказал тот вдруг. — Что тебе от меня надо, — выдавил подстреленный. — Ничего. Но мы с тобой вроде бы не знакомились, — произнёс тот — на удивление совершенно нормальным, негромким голосом. — Я от других слышал, тебя ранили? — Ну, было дело, — с некоторым подозрением согласился подстреленный. Присмотревшись, он понял всё же, что это и впрямь человек — с которым приключилась, вероятно, какая-то жуткая штука. — А тебя кто так? — А, это я сам, — со странной улыбкой отмахнулся тот. — Долго объяснять. Я подумал, что тебе, может быть, нужны обезболивающие? Я могу поделиться. — Ты знаешь... — подстреленный глядел с сомнением какое-то время, но затем просто искренне кивнул несколько раз. — Если не жалко. Тот, конечно, не увидел, что ему кивнули, но придвинулся ближе и протянул небольшую коробочку наугад в пространство. — Возьми. Только не перебарщивай. Последствия так себе будут, — он уклончиво повёл головой. Подстреленный принял у него из пальцев коробку, всё ещё не отрывая взгляда от изувеченного лица. — У тебя самого-то осталось? — спросил он на всякий случай. Тот усмехнулся: — Мне уже не понадобится.

***

Волшебную пещеру обвесили волшебной гирляндой, найденной в недрах кладовки, и притушили верхний свет. Не все огоньки зажглись, местами, видимо, что-то перегорело в проводах и жизни, но оставшиеся разноцветными зачарованными свечками то безмолвно гасли, то разгорались снова. — Присоединяйся, если хочешь, — кивнула Б.П. младшая из сестриц, проскользнув мимо него через двери гостиной. — Может, попозже, — её цветущий вид его уже даже не удивил — не больше, чем птичья песнь, раздавшаяся в час, когда все птицы молчат. Если кому-то здесь в самом деле полагалась ещё своя доля праздника, то, возможно, по какой-то космической высшей мерке и справедливо было, что именно ей. — Весёлое время наступает, друзья? — Можно и так сказать, — та загадочно улыбнулась. — Скоро станет легко. Мы скоро умрём. — А ты как всегда оптимистична, — усмехнулся невольно Б.П. Близняшка тихонько рассмеялась. В гостиной их не слышали. На фоне красочных декораций старшая сестрица сосредоточенно поправляла гирлянду, будто опасалась, что петелька соскользнёт и упадёт на пол, Ланя что-то увлечённо рассказывала тинейджерке, показывая на Тотошку, которого по такому случаю сняли с полки шкафа и торжественно устроили в самом центре кипящего движения. Да, веселее некуда, думал Б.П., выйдя в коридор поискать кота. Тот имел свойство пропадать порой с глаз, словно его и вовсе не было в доме: померещилось только раз ночью, что кто-то перенёс через порог рыжий клубок шерсти, а ты и поверил, будто он теперь у тебя есть. Впрочем, в этот раз кот обнаружился довольно быстро — на старом кресле у входной двери. То, видно, кто-то успел поставить почти как прежде, и сейчас кот сидел на нём, поводя мерцающими зелёными прожекторами. Точно, как привратник, ждал ещё каких-нибудь гостей, чтобы их поприветствовать. — Кошак, — Б.П. присел рядом с креслом и вскрыл банку консервов. — Ну. Будешь? Тот, поразмыслив, склонил всё же мордочку, обнюхал лакомство и неспешно, смакуя, негромко зачмокал. Со стороны казалось, будто он вообще не особо ест, просто чуть открывает рот, чтобы попробовать еду на вкус. Его корниш-рекс тоже так делал. Ну хоть не как жвачку, подумал Б.П. Итак, договор был снова продлён и скреплён — пусть никто, кроме Б.П., и не верил в котячью магию: больше никого и не требовалось. Он взглянул мимоходом на тумбу, всё ещё кособоко тулившуюся в углу у двери. Так и не восстановил потом баррикаду, пронеслось в голове, но тут же вся мысль показалась донельзя глупой. Чем вообще его тогда накрыло, когда он взялся сооружать перед входом эту конструкцию? Неужели она и впрямь помешала бы войти хоть кому-то, кто правда жаждет войти? Он уже шагнул к тумбе, думая поправить, чтобы угол её не торчал на проходе у самой двери. Но на глаза попался телефонный аппарат, по-прежнему пылившийся на полу, так неудобно и неправильно, Б.П. плюнул и поволок тумбу обратно, туда, где она стояла всю жизнь. Неуклюжая и под завязку набитая барахлом, она так и норовила выскользнуть из рук, но Б.П., чертыхаясь, всё же перетащил её на положенное, неизменное место. Весь взмокнув, он последний раз двинул её вбок, к стенке, чтоб она не выпирала в коридор у кого-нибудь на пути. Поднял голову и только тут понял, что на него смотрят: подальше кладовки, у окна, стоял «Раскольников», неловко поджав руки, точно не решил, сложить их на груди или на животе. — Тебе помочь? — предложил он, заметив, что Б.П. его видит. — Да уже не надо, — фыркнул тот. — Ты б ещё позже спросил. Вернув телефон на его законный пятачок, где многолетняя пыль не успела въесться в дерево, Б.П. окинул взором несостоявшегося «хищника»: — Чего опять по коридорам жмёшься? Никак не найдёшь себе место? — Не знаю, — тот быстро спрятал взгляд. — Вроде того. Может быть, по-хорошему для меня и нет места. Может... Я иногда думаю, может, я и вовсе не человек уже? И даже не Гость — так, что-то третье, недоделанное. Б.П. глубоко вздохнул у себя в мыслях. — Ты же не вообразил себе, что ты один такой? — бросил он, оставив тумбу в покое. Стоило, пожалуй, лечь и вздремнуть, пока была такая возможность. Ночь любила преподносить сюрпризы. «Раскольников», против его ожиданий, как будто совсем не удивился столь глубокомысленному вопросу. Ответил только: — Нет. Вряд ли один. Я вообще слышал однажды — помнишь, я говорил, что слышу слишком много? — один человек сказал другому... сказал, что все мы — нелюди. Я долго тогда не мог понять — прав он или нет... — И как, понял в итоге? — Б.П. уже свернул было по коридору, шагнув мимо «Раскольникова», но что-то в облике этого парня заставило его притормозить и обернуться, ещё не отдавая себе отчёта зачем. — Нет. Пока не понял. А тот, второй... он согласился и засмеялся. Б.П. прищурился. — Чего у тебя глаза красные? — А? — Глаза, спрашиваю, почему красные! — повысил он голос. Вот было бы смешно, окажись тот и вправду сейчас Гостем, которого так легко, так по-глупому проглядели... — Нет-нет, я не плакал! — выпалил «Раскольников» и, тут же покраснев, уставился куда-то в пол. — Больше не плакал, ты не подумай. Это от бессонницы. Просто почти не сплю теперь... ну, ты понимаешь почему, да? Он смешался и замолк. Будто до него только дошло, нервно хохотнул и прикрыл глаза рукой. — Это же признак, — совсем тихо пробормотал он. — Красные глаза, да? Как у Гостя. Тогда, может... — он посмотрел вдруг неожиданно прямо, — может, ты сделаешь так, чтоб я заснул? — М-м? — притворился, что не понял Б.П. Он сказал было, что в предложении ему побыть орудием суицида этот парень тоже не оригинален, но раздумал: фиг знает, что и в какой момент перемкнёт у кого в голове, после учительницы он не стал бы так экспериментировать. Тот попытался выдавить усмешку, взгляд его вновь метнулся по полу, вдаль по коридору: — Это всё равно всё бесполезно. Я сам бесполезен. Ни на что не гожусь, не могу ни решиться на что-то серьёзное, ни помочь кому-то. Ни другим, ни даже сам себе. Так что... да, наверно, если ты разглядел сейчас что-то в моих глазах, так будет правильно. Даже если я и не Гость на самом деле... я хуже. — Не придумывай, — оборвал его Б.П. — Я не этот твой придурок с ожерельем. За один признак ни в кого не стреляю. Да, только за грязные руки иногда собираешься, отозвалось внутри голосом того, долговязого. Б.П. поправил ружьё, лишь теперь осознав, что сразу на автомате к нему потянулся и не заметил как. Кривоватая усмешка «Раскольникова» обратилась в кривоватую улыбку — жалкую, почти заискивающую. — Знаешь, — проговорил он, посматривая украдкой на Б.П., — у тебя совсем такой же взгляд был, как у него... когда ты меня спросил. — Как у того психа? — проронил Б.П. — Угу, — «Раскольников» кивнул. — Я пока прятался за мусоркой, мне на миг показалось... Показалось, что он смотрит точно на меня. Я понимаю, что в реальности он меня не видел — если б увидел, прикончил бы, наверно, на месте. Но всё равно... он мне как будто в душу заглянул в тот момент. И я подумал ещё, что если б мои глаза умели глядеть так же — как его или как твои сейчас... Может быть, тогда всё было бы по-другому. Может, я и сам был бы совсем другим человеком, и те ребята в школе... они не посмели бы надо мной издеваться и... и делать, что они делали. Это они бы боялись меня, а не я их. Вот поэтому я и хотел научиться... — он сжал ладонь в кулак и тут, точно очнувшись, испуганно воззрился на Б.П. — Зачем я тебе это рассказываю? Как будто ты и без того недостаточно во мне разочаровался. Да он и впрямь едва не мальчишка, понял Б.П. Вероятно, студент или вчерашний студент. Смотрит и учится. На самого Б.П., на того, с ожерельем, на кого-то ещё. Кто окажется поблизости, кто подаст пример поуспешней. Чтобы повторить потом, если повезёт. Если будет среди тех, кто сможет что-то повторять. Как он выжил вообще в том переулке? Б.П. медленно выдохнул, пытаясь отыскать в своей голове какие-то убедительные сентенции. — Не обязательно становиться убийцей, чтобы постоять за себя, — сказал он. — Есть другие способы. — Но ты же сам стал, — «Раскольников» поглядел удивлённо и недоверчиво. — И тебя же поэтому боятся и уважают — потому что показал им, чего стоишь, доказал, что ты хищник, сильный и опасный. Потому что все понимают: если к тебе сунуться... У тебя ведь ружьё не просто так висит всегда на плече, для проформы. Я видел, как ты умеешь им орудовать, если надо. Б.П. на секунду закрыл глаза. «Проверь её дыхание. Почему ты не отвечаешь?» Открыл их снова. — Это всё не так легко, как тебе кажется, — он покачал головой. — Даже с Гостями не так легко. Хотя я просто стараюсь, чтоб они никого здесь не убили, раз уж это мой дом. Если люди приходят сюда, ищут убежища... Знаешь, — он помедлил, колеблясь, хочет ли в самом деле это произнести. — Я несколько раз ошибся. Стрелял, когда они... ну, не были Гостями. И теперь бы очень многое отдал, чтобы этого не случилось. Но изменить уже ничего не могу. — Но ты ведь не бросаешь всё и не отказываешься продолжать только поэтому, — заметил «Раскольников», не то чтобы споря, скорее будто размышлял вслух сам с собой. — Значит... оно того стоит, даже если ты сейчас так говоришь? Б.П., сам того не желая, тихо усмехнулся. Понятно, что все слова — ни о чём, когда перед глазами живой пример и он поубедительней будет. — Мой тебе совет, — сказал он всё же, потрепав парня по плечу, — можешь не начинать этот путь — не начинай. Начнёшь — сойти будет уже сложновато. Ничего весёлого здесь не предвидится и никаких особых плюшек тоже нет, — Б.П. попытался перехватить его взгляд. — Или что, думаешь, этот твой стрелок будет жить вечно? А не словит пулю в лоб от кого-то ещё? — Считаешь? — с сомнением и интересом протянул «Раскольников». Б.П. неопределённо повёл рукой.