Оно

Только вечная весна на одного. Трава зелёным маревом стелилась на мириады шагов вокруг, можно и не смотреть уже даже, как далеко. Небо — синий, ярко-синий безоблачный бессолнечный сплошной кусок тиши и глубины. Больше никогда и никого. Здесь — никогда и никого. Где-то чуть-чуть покачивалась белёсая занавеска, где-то, неподвижно прибитый к стене, застыл календарь — или то был не он? Loneliness and isolation. Loneliness and isolation. Loneliness an... Листок беззвучно отпал и спланировал вниз. Маленький, бумажный, затёртый. Что на нём было нарисовано... Он не успел рассмотреть, потому что небо вдруг пошло сизыми чумными пятнами. Они просочились, как помехи в сломанном телевизоре, как жучки, бегающие по изъеденной коре дерева, как... Небо сгорело в них, словно и не было его никогда вовсе. Занавеска дёрнулась, будто в резком спазме, над хлопнувшей створкой окна. Стёкла разлетелись по горелым, по тлеющим, по сгнившим цветам ковра. Это от дрожи, понял он, от гудения земли, не земли — чего-то по ту её сторону, через все эти шаги. В коридоре едва скрипнули половицы — перед тем, как дом целиком... Б.П. резко поднялся. Виски сдавило что-то и стучало в них барабанным боем. Он закрыл на минуту и потёр глаза. Ну что за хрень, чёрт возьми, подумал он чуть не обиженно. Никогда этот его сон, последний его островок безопасности по ту и эту сторону реальности, не переходил прежде в кошмар, да ещё так бесцеремонно, без предупреждения — точно чей-то рисунок с мирным небом и морем трав подожгли вдруг по центру спичкой с обратной стороны. Он прислушался. Показалось, что вроде кто-то скребётся в дверь — но нет, всё сразу затихло. Наверно, это кровь ещё билась в ушах. Посидев с включённым светильником, он понял, что больше не заснёт. Не сейчас. Ночь была слишком тиха, как будто ожидала кого-то. Не слышалось ни приглушённого шума с улицы, ни посвиста ветра, ни далёкого воя собак. Это ему не понравилось, и он вышел проверить коридор. Никого. И правда, кому бы быть. Он машинально обернулся к окну, ближайшему к спальне. Прежде, в часы бессонницы или безотчётного тоскливого беспокойства, он, бывало, приостанавливался здесь — выглянуть и убедиться, что соседский дом стоит, как и всегда, с ним ничего не случилось, а значит, можно выдохнуть и пойти дальше заниматься своими делами, разной ненужной мелочью, вообще тем, что люди обычно называют жизнью. С той ночи, после пожара, раза два или три он пытался рассмотреть, что там сотворилось, но каждый раз всё было так странно и неправильно — будто понарошку. Подумав, он всё же развёл пальцами жалюзи и глянул наружу. Остов дома так и стоял один в чистом поле застывшим во времени призраком. Если прищуриться, можно было почти снова увидеть несгоревшую ещё крышу, белые стены, чуть размытые и плывущие в полумраке, вообразить даже свет в далёком окошке, но видение не продержалось долго — нескольких секунд. Всё распалось обратно. Как тогда, с переселенцами, подумалось Б.П., пока он, прикрыв, потирал глаза. Тоже примерещилось было, что жилище ожило, а потом... Они ведь так и лежали там, правильно? Вряд ли тот псих с автоматом озаботился тем, чтоб убрать тела, разве что подобрал себе в коллекцию пару висюлек, а КЧС, вероятно, хватало своего урожая, чтоб возиться ещё и с чужим. Впрочем, убедился он, посмотрев снова — не на сам дом, на участок вокруг — убирать было уже особо и нечего. В скудном ночном освещении всё несколько скрадывалось, а что-то наверняка казалось, но, похоже, за несколько дней тела превратились на солнце в мерзкую, почти бесформенную гущу. Или... разве солнце так делает? Что так делает? В смутном предчувствии — понимая, что он совершенно не хочет об этом знать, и надеясь, что ничего такого и не увидит — он прошёл по коридору до второго окна, того, что выходило на безлюдный простор. Таксиста, вспомнилось ему, так и оставили лежать тогда в поле, среди других. Там и без него уже выстроилась целая очередь — одним больше, одним меньше, невелика разница. Сколько их там лежало сейчас вообще? За окнами, в городе, по всей земле? За вторыми жалюзями не открылось ничего из ряда вон выходящего. Б.П. опознал кострища сектантов и то немногое, что было теперь ими самими. Это уж точно едва ли от огня или солнца. Он спросил себя, присоединился ли их лидер к обряду избавления или предпочёл и дальше нести свет учения о всеблагой смерти, а не встречаться с ней лично. Понял, что ему не так и интересно. Если бы сами участники могли ответить, как им в итоге и похоже ли на то, что им было обещано... Но останки их молчали, и молчала тихая ночь над пустым полем. Оно вышло из темноты — пробралось за околицей. Невнятным комом ушло опять в темноту. Чей-то спящий разум породил его. Б.П. отшатнулся от окна. Жалюзи, взвизгнув, скрыли всё. Жатва намечена и взгляд распростёрт. Что мы сеем — не то ли и пожинаем? Стены вдруг стали очень тонкими — будто и не стояли здесь вовсе, и не было их никогда, они лишь привиделись однажды в краткий миг, когда ты почти закрыл глаза, проваливаясь в ничто. Что за нелепость — в них верить? Во всю это пустотелую иллюзию вокруг? Он застыл, соображая, нужно ли ему замереть и затаиться или бежать как можно быстрее и прятаться как можно глубже, чтоб ни за что не нашли. Да уже всё равно, пришло следом осознание. Раньше или позже, так или иначе... Дверь. Далёкая дверь в конце коридора. Такая же никчёмная воображаемая загородка, как стены. Надо было восстановить баррикаду. Просроченная и без всяких сроков глупая мысль. Оно доберётся — даже если сумеешь сдвинуть ногу — чужой неуправляемый кусок, лишь чуть более внятная пока гуща, чем та, за дверью — оно доберётся — шагнуть по половицам — несуществующим, нарисованным кем-то в плоской шутке прямо по воздуху — оно доберётся — проступит через щели, протечёт сквозь стены, двери, окна — оно доберётся — ворвётся вдруг в замочную скважину, вязким и неизбежным — оно доберётся — проползёт по рукам, с кончиков пальцев в мясо до кости — оно доберётся — просочится с дыханием, протянется кроющей тенью — пей без выбора это варево, свою голову ешь под огнём — оно доберётся — прольётся, затоваривая сознание, в мозг — даже если не теперь — даже если потом — оно доберётся — ты ведь знаешь, что оно такое? В момент этого неизбывного конечного знания — понимания, что выхода нет и не было — он отшатнулся непроизвольно назад и отступил на шаг, чтоб не упасть. К удивлению, это удалось, и под ногой оказалась не бездна, а деревянные доски, усилием почти восстановленные до реальных, хоть и весь пол, казалось, накренился — или нет, он сейчас не вполне помнил, под каким углом пол бывал к нему обычно. У люка в погреб — как давно тут люк в погреб? как давно погреб? как давно «тут»? — свернувшись калачиком, лежал кот. Ему как будто не было дела ни до полуобморочного бытия вокруг, ни до падающих мушек в голове домовладельца, ни до того, снаружи. Он спал. — Кошак? — позвал Б.П. тихо. Тот даже не открыл глаз, чтоб посмотреть на него. — Кошак. Я же тебя кормил. Кот лениво пожевал, но только раздражённо дёрнул ухом. Б.П. аккуратно наклонился поднять его. Кот был настоящий, рыжий и бархатный, тёплый, как что-то живое. Нужно закрыться в спальне, пролетело среди сотен других разлетающихся, корчащихся, гаснущих вспышками образов и слов. К чёрту их, к чёрту всё, нужно просто закрыться в спальне, запереться на все замки и спрятаться за ними с котом, чтобы это не догнало. Если с котом — не страшно. Если с котом — то ничего не случится, ничего не должно случиться, ничего никогда не случается. Кот зевнул и потянулся, упираясь лапами в грудь Б.П., будто ему тесно было на руках. Приоткрыл глаза, как бы спрашивая, что за бесцеремонность и куда понадобилось его тащить. Б.П. проскользнул к себе в комнату. Сгрузил кота на кровать, чтобы освободить руки и запереть дверь. — Пока не убегай, пожалуйста, — попросил он. — Хорошо? Не убегай. Тот не стал убегать, лишь с не самым довольным видом устроился на постели, наблюдая, как Б.П. дёрнулся к лежавшему у кровати ружью, но тут же оставил эту затею. Разумеется, ружьё не поможет, как вообще оно должно тут помочь, если только не вышибить им превентивно себе мозги. Б.П. поискал ключ: его почему-то не было в скважине, где он торчал всю жизнь. Как в чьём-то дурном сне — это ведь всегда так во снах, да? — ах нет, вот он, затерялся каким-то образом внизу на полу. Б.П. вставил его заново и трижды перевернул в замке. Не отрывая взгляда, попятился на шаг. Что, если ключ повернётся обратно? — вопросило само собой внутри. Просто — что тогда? Ну, по крайней мере, не пялиться на него в ожидании этого невозможного, неотвратимого движения, пока не переломится что-то в голове. Б.П. отвернулся, озирая невольно то, что попалось на глаза — зашторенное окно на стене напротив. Что, если шторы — раз уж явь способна так легко поплыть под откос, проваливаясь дальше и дальше в глубины кошмара — если они дрогнут и упадут, как тогда, во сне, открывая за собой обильно унавоженные кладбища и огороды? Даже завесив всё, даже не подходя и не глядя в ту сторону — ты ведь знаешь, что там на самом деле? Да, отметил про себя Б.П., но думать об этом не стал. Вместо этого забрался на кровать, как на спасительный плот в штормящем море. Кот, не слишком оценив затею, слегка прижал уши и обернулся хвостом, однако с постели не спрыгнул. Б.П. вытянулся рядом с ним, постигая сосредоточенно потолок — как постигал иногда, когда было скучно и муторно, и нечего делать. Там, наверху, средь неровной побелки всё осталось в порядке и покое. Сплошная монолитная плоскость без ходов и прощелин — на ней ничего нет, видно как на ладони, и ничто не появится, проложив себе путь с изнанки действительности. Неужели? — будто спросил кто-то. Что если я скажу тебе, что потолок твой — гнилая и изъеденная жуками картонка, накрывающая весь твой крошечный, пропылённый, размеченный кривыми почеркушками мирок? Достаточно лишь спичку поднести извне... Б.П. накрылся с головой одеялом — под ним уж точно не было ничего. А если и было, увидеть бы его не получилось. Может, и не заметишь тот миг, когда сквозь пошедшую трещинами реальность пролезет оно. И если оно до тебя доберётся, просто вообразишь, что это коту надоело сидеть, где он сидит, и он решил запрыгнуть сверху, чтоб умоститься поудобней. Впрочем, нет — он высунулся напоследок и утащил кота к себе под одеяло. Тот обычно терпеть не мог таких фамильярностей, и Б.П. готов был смириться с тем, что он разозлится, зафырчит и, наверно, наподдаст ему лапой. Но на удивление кот не стал сильно возражать и, блеснув на секунду зелёными прожекторами, даже замурчал тихонько. Как знать, вдруг он всё-таки чувствовал, когда случай особый и он тоже нужен особо — как в тот раз, когда Б.П. сидел на ступеньках погреба с ружьём в обнимку, раздумывая, не снести ли себе черепушку прямо здесь и сейчас. Он прижал кота поближе, зарывая пальцы в его тёплый мягкий мех, закрыл глаза и попытался вызвать перед мысленным взором видение дома: не этого, понарошечного — настоящего своего дома, представить, как тот уносится на маленьком островке по волнам, сквозь пространство и время, далеко-далеко от всех и вся: от проблем, от потерь, от любых монстров, от всего, что случилось, могло случиться и никогда не могло, куда-то, где навсегда тихо, навсегда спокойно и ничто больше не играет роли. Он знал, что это просто картинка — плакат, висевший у него на стене в коридоре. Но что теперь, если никакого другого убежища у него не было?