ГЛАВА 2 В КОТОРОЙ ОСКОРБЛЯЮТ ЗВЕРЕЙ

Рассвет над Дальним Лесом сегодня был цвета запекшейся крови. Барсук Старший тяжело переставлял лапы, чувствуя, как в затылке пульсирует тупая, тягучая боль. Лимонный концентрат Супермыши всё еще стоял в горле кислым комом, а перед глазами — словно помехи на старом телевизоре — то и дело всплывало лицо Константина Тихонова. Бар «Сучок» встретил его привычным запахом прели, старого мухито и чего-то уютно-запретного. Леонид (так звали Барсука в том, другом мире, который он пытался забыть) опустился на табурет. — У нас сегодня особое предложение, — прозвучал тонкий, почти девичий голос. Барсук поднял глаза. Перед ним стояла юная барсучиха — шерстка лоснилась, а в глазах еще не погас тот свет, который Дальний Лес обычно вытравливал за пару лет службы. — Барбара, — представилась она, поправляя фартук. — Я тут новенькая. Соболи говорят, вы самый важный зверь в этих краях. — Важный... — прохрипел Барсук, растирая виски. — Скорее, самый старый и уставший. Принеси-ка мне «Пень-Колоду» и чаю. Крепкого. Чтобы шишки аж хрустели. Барбара улыбнулась, и эта улыбка на мгновение остановила сердце Леонида. В уголках её губ пряталось что-то знакомое. — Мне просто очень нужны шиши, — доверительно прошептала она, не уходя. — Хочу накопить на билет до Байконура. Полечу на Луну, как мой папа, Пострел. Он был первым барсуком там... героем. Барсук Старший горько усмехнулся. Он вспомнил учебники из техникума и старые газеты. В 1969-м на Луну высадились американские еноты, оставив там свои полосатые следы и флаг. Никаких барсуков там не было — только холодный вакуум и пыль. Но глядя на сияющее лицо Барбары, он промолчал. Разрушать чужие мифы было слишком тяжело, когда собственные рушились каждый день.

***

Он закрыл глаза, и шум бара сменился гулом Новокузнецкого торгово-экономического техникума. 60-е годы. Запах дешевого одеколона, хлорки в коридорах и вечного ожидания чего-то грандиозного. Они стояли у входа — два молодых курсанта школы милиции, решивших заглянуть к «торговикам». Леонид, всегда аккуратный и немного робкий, и Костя Тихонов — человек-ураган с глазами, в которых уже тогда тлело опасное пламя. И тут вышла она. Мелесандра. Она не шла — она плыла, и воздух вокруг неё словно становился гуще. Леонид помнил, как Костя замер, как его пальцы вцепились в ремень так, что побелели костяшки. В тот день они оба влюбились. Они дарили ей охапки цветов, водили в кино на задние ряды, спорили до хрипоты в дешевых пельменных — чьей она будет. — Она будет моей, Лёня, — тихо говорил Костя, и в его голосе не было дружелюбия. — Потому что я возьму то, что хочу. А ты... ты просто будешь стоять рядом. Это соперничество тянулось тридцать лет. До самого девяносто шестого, когда дело Спесивцева вскрыло все нарывы Новокузнецка. Леонид тогда совершил свой главный маневр — он женился на Мелесандре, вырвав её из-под влияния Тихонова. Он думал, что победил. Но ярость в глазах Кости в день свадьбы... эта ярость не остыла. Она просто превратилась в «Щипача». — Эй, Леонид Семёнович? Вам плохо? — голос Барбары вернул его в реальность. Она смотрела на него с искренним сочувствием. — Вы так вздохнули... как будто всю жизнь на плечах несете. — Печальная история, детка, — Барсук пригубил принесенный мухито. — Очень печальная.

***

В этот момент дверь бара распахнулась, и на пороге появилось нечто каплевидное, жирное и крайне недовольное. — Рыбы! — протрубил мистер Кинг-Пинг, шлепая ластами по полу. — Я проделал путь через полмира! Мне нужна сельдь, или хотя бы мойва! — У нас нет рыбы, — отрезала Барбара, насупившись. — Мы в лесу, а не в океане. У нас вегетарианский закон, уважаемый... птица-переросток. — Но она как бы есть, — подал голос соболь-официант из-за стойки, ехидно глядя на Барбару. — Логичнее было бы её в реке добыть, если бы у кого-то хватило... ну, скажем, сообразительности. Барбара глухо зарычала, её шерсть на загривке встала дыбом. Она чувствовала, что над её неопытностью издеваются, и этот укус за «тупость» задел её сильнее, чем отсутствие Байконура на карте леса. — Ах ты... — начала она, но её прервал звонкий смех. За соседним столиком сидела Лисичка, приобняв своего Сашу. Она сощурила хитрые глаза, переводя взгляд с Барсука на Барбару. — Слушай, Саш, — Лисичка прикрыла рот лапкой. — А тебе не кажется, что у нашей Барбары и Старшего Барсука мордочки... ну просто одно лицо? Леонид Семёнович, признавайтесь, не вашим ли «подвигам» мы обязаны появлением этой юной леди? Саша Пушнинский, только что отхлебнувший чаю, едва не поперхнулся. Он начал хохотать так, что затряслись тарелки. — Понял! — выдавил он сквозь смех. — Не дурак, дурак бы не понял! Лёня, ну ты даешь! Тихий омут, а в нем — барсучата! Барбара вспыхнула, став почти вишневого цвета. — Это неправда! Я в это не верю и верить не буду! — выкрикнула она, хотя её взгляд невольно метнулся к профилю Старшего Барсука. Леонид Семёнович промолчал. Он лишь сильнее сжал стакан. В его голове всё еще крутилась запись из папки №131: *«...ты что, решил с ней потрахаться, не понимая, чья она?»*

***

А в это время на кухне соболь-повар застыл перед разделочной доской, чувствуя, как холодный пот пропитывает мех. На столе лежала курица. Она была не просто мертвой. Она была **ощипанной**. Чисто, виртуозно, до каждой пушинки. Повар оглянулся. Если Барсук Старший зайдет сюда и увидит мясо, это будет конец. Штраф, тюрьма, нарушение священного закона вегетарианства. Но запах... запах сырой плоти пробудил в соболе древние, спящие инстинкты. — Кто-то меня подставляет, — прошептал он, лихорадочно соображая. — Кто-то хочет, чтобы полиция нашла здесь это. Но голод был сильнее страха. Он быстро бросил тушку на раскаленную сковороду. Шипение жира заглушило его совесть. Он начал жадно есть, обжигаясь и прячась в тени вытяжки. Он не понимал, что этот «подарок» — лишь первая метка Щипача. Тот, кто ощипал мадам Куку, теперь ощипал курицу на кухне бара, где завтракает полиция. Это была не просто кража перьев. Это было вторжение. Тихонов уже был здесь. Он уже жарил свою добычу в самом сердце их убежища.