ΓΛΑΒΑ 3, В КОТОРОЙ ПРИЗНАЮТСЯ ПОД ПЫТКАМИ

В парикмахерской «Стригучий лишайник» пахло паникой и пролитой валерьянкой. Стриж Парикмахер, когда-то элегантный мастер ножниц, теперь напоминал скомканный комок серых перьев. Его клюв непрерывно щелкал, выплевывая обрывки фраз, похожие на пулеметную очередь. — Большой! Огромный! Зверь... барсук... когти! — завывал он, вцепившись лапками в подлокотник кресла. — Он остри-и-иг... ощипал! Он хотел сделать из меня подушку! Барсук Старший стоял рядом, массируя виски. Каждое «стриг» Стрижа отзывалось в его черепе ударом молота. Он чувствовал, как под форменным кителем чешется старый шрам — память о Новокузнецке, о временах, когда «когти» были не метафорой, а инструментом следствия. — Довольно, — отрезал Старший. Его голос, хриплый и тяжелый, мгновенно прижал Стрижа к сиденью. — Коала, ты веришь в эту чушь? Что я, по-твоему, в свободное время бегаю по кустам и выщипываю перья у истеричных птиц? Коала, прислонившись к дверному косяку и меланхолично жуя эвкалиптовую палочку, прищурился. — В этом лесу, шеф, я готов поверить даже в то, что деревья начнут доносить друг на друга. Но ты слишком ленив для маньяка. Слишком много лишнего жира для таких пируэтов. Барсук Старший повернулся к Мыши-Психологу. В этой версии реальности она была его законной супругой — существом строгим, с тонкими усиками и взглядом, пронзающим насквозь любую симуляцию. — Дорогая, уводи его, — устало произнес Барсук. — Оформи в спецблок. Пусть землеройки им займутся. В их дурке еще никто не задерживался в сознании дольше суток. — Решение верное, Леонид, — Мышь-Психолог поправила очки на переносице. — У него острый психоз на почве деперсонализации. Землеройки знают, как лечить тишиной.

***

Лечебница, которой заведовали землеройки, находилась глубоко под корнями Старой Ивы. Там всегда было сыро, пахло мелом и сырой землей. Коала вызвался сопровождать процессию, больше из любопытства, чем из чувства долга. В коридоре, освещенном лишь тусклым светом гнилушек, он наткнулся на странную фигуру. Это был Кинг-Пинг. Пингвин сидел на корточках в углу своей камеры, расчерчивая пол непонятными схемами. — Ты, сумчатый, — прошипел Кинг-Пинг, когда Коала прошел мимо. — Видишь эти линии? Это изобары. Я контролирую циклон. Я завтра выключу солнце над вашим чертовым лесом. Коала остановился. В его памяти всплыло слово, от которого веяло холодом железа и стерильностью пустоты. — Управлять погодой? — Коала усмехнулся, но в глубине его зрачков отразился страх. — Я знал только одну контору, которая действительно на это способна. «Альянс». Но они далеко, Пинг, очень далеко отсюда. Или ты хочешь сказать, что они уже здесь, в Дальнем Лесу? Пингвин лишь безумно захохотал, хлопая ластами по грязи, и этот звук еще долго преследовал Коалу в темных туннелях.

***

Тем временем в своей уютной норе Маркиза заканчивала последние стежки. На манекене покоилось платье — безумная смесь высокой моды и лесного примитивизма. Белый тюль, напоминающий клочья утреннего тумана, складывался в пачку балерины. Маркиза хотела быть легкой. Она хотела, чтобы в эту ночь никто не видел в ней просто кошку, подругу полицейского. Её лапа потянулась к терминалу «Квакаунта». — Алло, Барсукот? — промурлыкала она в трубку, слушая, как на том конце провода тяжело дышит её вечно занятый детектив. — Бросай свою Папку 131. Сегодня в ночном клубе дискотека. Я жду тебя. И не смей прийти в форме. Барсукот, сидя в пыльном архиве, посмотрел на свои когти. — Дискотека... — пробормотал он. — Хорошо, Маркиза. Я буду.

***

Процесс передачи Стрижа в руки землероек прошел быстро и жестоко. Главная Землеройка, обмотанная белым фартуком, который казался саваном, приняла пациента под локоть. — Мы позаботимся о нем, — пропищала она Мыши-Психологу, и в её крошечных глазках-бусинках не было ни капли сочувствия. — Если он вздумает бежать — корни ивы свяжут его быстрее, чем он успеет крикнуть «стриг». Наша терапия не знает осечек. Стрижа уволокли в темноту, и тяжелая земляная дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

***

Ночной клуб встретил их неоновым безумием. Светящиеся грибы под потолком пульсировали в такт тяжелым басам, которые выбивал из пня Дятел-диджей. Маркиза была великолепна. Она кружилась в своем платье балерины, и казалось, что она не касается пола. Барсукот вел её в танце, но его движения были механическими. В его голове, словно заезженная пластинка, крутилось имя: *Тихонов*. — О чем ты думаешь? — спросила Маркиза, прижимаясь к его меху. — Ты здесь, но твои глаза... они смотрят в 96-й год. — Кто такой этот Тихонов, Маркиза? — Барсукот остановился посреди танцпола, игнорируя недовольные возгласы танцующих енотов. — Кто меня породил на самом деле? Старший Барсук молчит, как партизан на допросе. А в папке 131 — кровь и старые записи. Маркиза посмотрела на него долгим, серьезным взглядом. Музыка вокруг словно стала тише. — Я знаю это имя, — шепнула она. — Моя мама, Персия... она видела его. Давно, еще до моего рождения. Она была свидетелем чего-то страшного в том кирпичном бараке, о котором ты спрашивал. Она говорила, что Тихонов — это не просто зверь. Это болезнь, которая передается через укус... или через кровь. Барсукот замер. В этот момент он понял, что его жизнь — не просто детектив. Это генетическая ловушка. Он достал из кармана сложенный листок бумаги и быстро записал: *«Персия. Свидетель. Кирпичный барак»*. — Спасибо, — он поцеловал её лапу, но в его сердце уже не было места для балета. Там поселился холодный, расчетливый хищник, который точно знал: следующая остановка — правда, какой бы грязной она ни была.