ΓΛΑΒΑ 4, В КОТОРОЙ ЕСТЬ МЕШОК, КОГТЕТОЧКА И ДИЧАЙШАЯ ПОЭЗИЯ

Запах в норе полиции был тяжелым — смесь застоявшегося кофе, старой бумаги и металлического аромата оружейного масла. Барсукот сидел в углу, остервенело работая лапами. Звук когтей по сухой коре когтеточки напоминал скрежет ножа по стеклу. Ритмично, монотонно, сводяще с ума. — Хватит, — Коала, не отрываясь от монитора, выплюнул щепку эвкалипта. — Ты так до мяса их сотрешь. Твоя ярость не поможет следствию, она только тупит твое восприятие. Барсукот не ответил. В его глазах отражалась красная лампа коридора. Он чувствовал, как внутри него ворочается что-то темное, что-то, что не имело отношения к его воспитанию в семье барсуков. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Супермышь, затянутая в форменный мундир, который явно был ей мал, влетела в кабинет с папками. — Сводки! Нарушения! Вегетарианский кодекс попран! — Завизжала она, но внезапно её голос перешел на ультразвуковой регистр. Этот звук был подобен удару тока. Барсукот дернулся, его мышцы свело судорогой. От резкого, неконтролируемого движения один из его когтей — длинный, мощный, который он так бережно точил — с сухим, костяным хрустом надломился у самого основания. Боль была острой, ослепляющей. Барсукот вскрикнул, хватаясь за лапу, а из глаз невольно брызнули слезы. — Ах ты, мерзкая тварь... — Коала среагировал мгновенно. Его движения были лишены ленивой медлительности. Одним прыжком он оказался рядом с Супермышью, схватил её за шиворот и, невзирая на вопли, запихнул в тяжелую железную клетку для вещдоков. — Посидишь там, как попугай, пока не научишься пользоваться связками. И если пикнешь — я вырву твой ультразвуковой передатчик вместе с гортанью. Он вернулся к Барсукоту. Тот сидел на полу, баюкая окровавленную лапу. Коала достал из внутреннего кармана маленький пузырек с густой, переливающейся жидкостью. — Личиночный экстракт муравьиных львов, — прошептал Коала, осторожно нанося мазь на рану. — Стянет за минуту. Терпи, легавый котик. Сейчас будет не до твоих когтей. Нам нужно поговорить о твоей крови.

***

Коала разложил на столе содержимое папки №131. Барсукот смотрел на пожелтевшие листы, и его сознание отказывалось принимать увиденное. — Николай Капустин, — Коала ткнул пальцем в старое фото. С него смотрел котенок, пугающе похожий на Барсукота в детстве. — Твой брат. Мертв с 2002-го. А вот твои родители. На снимке был суровый мужчина в камуфляже с орденскими планками — ветеран Афгана, чьи глаза казались выжженными солнцем пустыни. И женщина с тонкими чертами лица, в чьем взгляде застыл вечный испуг свидетеля. — Это... это мои? — Голос Барсукота сорвался. — У меня были настоящие папа и мама? Не те, что из норы, а... — Да, — жестко прервал его Коала. — И Барсук Старший знал об этом каждую секунду твоего воспитания. Он не «нашел» тебя. Он тебя присвоил.

***

— Надевай, — Коала протянул Барсукоту тяжелый VR-шлем, опутанный проводами. — Я восстановил запись с камер наблюдения в кирпичном бараке. 2002 год. То, что ты должен увидеть. Мир вокруг Барсукота взорвался пикселями и превратился в заснеженный двор. Холод был почти осязаемым. Он видел, как к дому подходит фигура в тени — Константин Тихонов. Слышал крики, хруст ломаемых костей, чувствовал запах пороха и страха. Тихонов действовал как машина. Сначала отец — выстрел в упор. Затем мать. Барсукот закричал, когда увидел, как она падает, но камера зафиксировала детали: она замерла, задержала дыхание, притворившись мертвой среди тел. Тихонов не стал проверять. Он нашел колыбель. В шлеме Барсукот увидел, как Тихонов выносит его, младенца, на улицу и... бросает в лесу, как ненужный мусор. А через десять минут из кустов выходит Барсук Старший. Он не вызвал подмогу. Он не искал выживших. Он просто взял корзину и ушел в глубь леса, словно нашел гриб. — Он украл меня... — Барсукот сорвал шлем с головы. Лицо его было искажено гримасой первобытной ярости. — Он знал, что мама жива! Он лишил меня семьи ради своего «эксперимента»! Он вскочил, опрокидывая стул, схватил со стола соленую рыбу — единственное, что было под лапой, — и начал жадно, с хрустом разрывать её зубами, пытаясь заглушить этот крик внутри себя чешуей и костями.

***

В камере предварительного заключения было тихо, пока туда не вошел Коала. Песец, связанный и избитый, поднял голову. — На вокзале... — прохрипел Песец. — Я видел его. Барсука. На нем был длинный плащ, он скрывал лицо. Он искал кого-то. Спрашивал про «потерянного сына». — И ты, конечно, хотел познакомиться, — Коала подошел вплотную к решетке. — Но он сказал, что ты — «не тот». — Мне показалось это странным, — Песец облизнул пересохшие губы. — Он написал имя на листочке. Старый приятель... Тихонов. Он думал, Тихонов потерял сына. Коала посмотрел на Песца как на пятно грязи на ботинке. — Я рад, что ты такой наблюдательный, — холодно произнес он. — Но это не спасет тебя от пожизненного. Ты будешь гнить в этой клетке, пока твои усы не превратятся в пыль. — Ты пожалеешь об этом, коала! — Верещал Песец, бросаясь на прутья. — Я знаю больше! Я расскажу всем про Тихонова! Коала даже не обернулся. Он вышел из блока, чувствуя, как в коридоре его ждет Барсукот — разбитый, лишенный прошлого, но все еще живой. Коала подошел к нему, положил лапу на плечо, и его взгляд потеплел той опасной нежностью, которая была доступна только ему. — Забудь о них, — прошептал Коала, притягивая Барсукота к себе. — Теперь твоя реальность — это я. Пойдем. Нам нужно выплеснуть эту ярость во что-то... более приятное. Он повел его вглубь жилых помещений, где свет был приглушенным, а законы Дальнего Леса переставали действовать, уступая место их личным, жестоким и страстным играм.