ГЛАВА 7, В КОТОРОЙ НИКОМУ НЕЛЬЗЯ ВЕРИТЬ

Воздух на месте старого дома Барсука Старшего до сих пор казался густым, словно пропитанным взвесью копоти и горелого масла. Это место было его личным адом, застывшим во времени. Старший медленно шел по обугленным доскам, которые когда-то были крыльцом. В ноздри бил не просто запах старой гари — он чуял химическую сладость бензина и резкий дух тряпичного фитиля. Это не была «неосторожность». Это был коктейль Молотова. Кто-то очень хотел, чтобы его жизнь превратилась в угли. Он закрыл глаза, и перед ним, как в старом кино, всплыл образ Миласандры. Его жены. Красивой, верной... или нет? Истина колола под ребрами острее, чем обломок когтя. Барбара. Глядя на её манящую улыбку и хитрые глаза, он вдруг осознал: она — его плоть и кровь. Его дочь. Но этот расчет в её взгляде... Возможно, она была зачата в тайне, рождена от другого, пока он играл в «честного копа». Леонид почувствовал, как мир вокруг него схлопывается. Оставалось два выхода: пустить пулю в висок прямо здесь, среди пепла, или исчезнуть, притвориться мертвым, чтобы увидеть, кто придет плясать на его могиле. Вдруг его чуткий нос дернулся. Среди запахов бензина и сырой земли пробилась едкая, аммиачная струйка. Запах крысиной мочи. Свежий. — Значит, ты здесь был, Крысун, — прошептал Барсук, осторожно собирая образец в мусорный лопух. — Ты всё видел. И ты оставил свой след.

***

В патрульном автомобиле Коала с брезгливым видом вертел в лапах листок со стихами Лисандра Опушкина. — «Он стволы дубов кусал...» — прочитал Коала вслух, и его голос так и сочился ядом. — Барсукот, это официально самое паршивое, что я когда-либо читал. Даже ваш хваленый Чуковский со своим «Крокодилом» не додумался до такого примитивного бреда. Это не поэзия, это диагноз. Барсукот молча крутил руль. Пейзаж за окном становился всё более мрачным. — Мы едем в Окружную больницу, — коротко бросил он. — Психушка для тех, кто не выдержал запаха этого леса. Поверь, здесь легко сойти с ума от преступлений, которые мы расследуем. Каждый день — это шаг в бездну. У входа в больницу их встретила Землеройка в накрахмаленном белом халате. Она посмотрела на них поверх очков, её длинный нос подергивался от важности. — К Дону? — спросила она, не дожидаясь ответа. — Он в палате. На выписку в ближайшие пятнадцать дней и не надейтесь. Мы, конечно, лечим, но он теперь до конца жизни будет нуждаться в медикаментозной поддержке. — И как его... мировоззрение? — поинтересовался Коала. — Вы на него так надавили во время допроса, что он теперь читает лекции другим пациентам об отучении от криминала, — Землеройка усмехнулась. — Исправляется ваш бандит. В палате Дон выглядел тенью самого себя. Глаза ввалились, лапы дрожали. — Это была шизофрения, — прохрипел он, увидев Коалу. — Но не настоящая. Мне что-то подсунули. В еду... или в питье. Я видел демонов, я хотел рвать плоть. — Какие именно наркотики, Дон? — Коала подошел вплотную, его взгляд стал рентгеновским. — Что-то белое... как сахар, но горькое. Кажется, это был героин. Меня хотели подставить, превратить в бешеное животное. Коала на мгновение задумался. В его голове прокручивались кадры из истории, которую он изучал в архивах «человеческого» мира. — Героин, — негромко произнес Коала, глядя в окно. — Прямиком из Афганистана. Я читал об этом: солдаты возвращались с войны, везя в шприцах свою погибель. Грязный бизнес, губящий жизни. Константин Тихонов... он ведь ветеран? Он знал, как сломать психику с помощью афганского «чека». Коала достал из кармана флакон с прозрачной жидкостью и шприц. — Это антидот и курс нейролептиков нового поколения. Я восстановлю твою психику, Дон. Но ты должен помнить всё, что произошло до того, как туман накрыл твой мозг. Через полчаса взгляд Дона прояснился. Он глубоко вздохнул, глядя на свои лапы. — Я, наверное, останусь здесь навсегда, — тихо сказал он. — Тут безопаснее, чем в вашем лесу. — Тебе решать, — бросил Коала, кивнув Барсукоту на выход. У них были дела поважнее, чем реабилитация раскаявшегося вора.

***

Лес за больницей погружался в сумерки. Тени становились длинными и хищными. Миласандра вышла на прогулку, её шаги были тихими, почти невесомыми. Она наслаждалась прохладой, не подозревая, что на другом конце поляны, за стволом вековой сосны, затаился Константин. Тихонов смотрел на неё сквозь прицел своих воспоминаний. Его глаза, желтые и холодные, не отрывались от движения её плеч, от блеска её меха. Он был тенью, он был эхом 2002 года. И он ждал момента, когда прошлое окончательно поглотит настоящее, не оставив шанса никому. — Ты вернешься домой, Миласандра, — прошептал он в пустоту. — Но не в тот дом, который ты помнишь.