ГЛАВА 17 КОТОРОЙ В БАРСУК НАБИРАЕТСЯ НАГЛОСТИ

В полицейском участке пахло оружейным маслом и старой бумагой. Коала сидел за столом, освещённый единственной лампой. Перед ним лежал разобранный револьвер и потрёпанная Библия, открытая на Псалтыре. Детектив методично протирал барабан, его пальцы двигались в такт безмолвной молитве. Он чувствовал — кто-то идет. Тень сгущалась у порога самого леса. Барсукот, чьи глаза были красными от бессонницы, подошел к нему сзади. В этот миг они не были напарниками или шерифами. Они были просто двумя взрослыми зверями, запертыми в клетке собственного прошлого. Барсукот неловко, но крепко обнял Коалу за плечи. Коала замер, ощущая тяжелое дыхание друга, и на мгновение закрыл глаза. В этом жесте было всё: страх, надежда на чудо и негласное прощание. — Мы выстоим, — прошептал Барсукот. — Ангелы Мундыбаша ведь смотрят на нас? Коала лишь крепче сжал рукоять пистолета.

***

Дверь скрипнула, впуская холодный ночной воздух и запах дорогих духов, смешанный с ароматом дождя. Миласандра вошла так, словно участок принадлежал ей. — Ну, привет, Леонид, — произнесла она, вскинув подбородок. В её глазах застыло высокомерие, прикрывающее глубокую рану. Барсук Старший поднялся навстречу, его лапы дрожали, но голос звучал неожиданно твердо. — Мели? Ты всё-таки пришла. Решила помириться? — Не совсем, — отрезала она, обводя взглядом убогую обстановку. — Мне нужно забрать дочь. Ты понимаешь, что из-за твоих «игр в полицию» мы чуть не погибли в том огне тридцать лет назад? Леонид сделал шаг вперед, и в этом движении была та самая «зверская наглость», которой ему не хватало всю жизнь. — Я понимаю. Но пойми и ты, Мели. Это Константин устроил тот ад. Это он сжег наш дом. И он... он для тебя «настоящий» муж, если верить ДНК. Барбара — его дочь. Ты была беременна от него еще до того, как мы обменялись кольцами. Миласандра пошатнулась, словно от физического удара. — Ты... ты хочешь сказать, что Костя — отец? И ты знал это? Ты молчал тридцать лет, наблюдая, как я мучаюсь? Почему ты не сказал?! — её голос сорвался на крик. — Ты бы убила меня, — просто ответил Леонид. — И себя заодно. В этот момент из тени вышел Коала. Его очки блеснули, отражая свет лампы. — Кто там? — спросил он, хотя и так знал ответ. — Ах, это вы, госпожа Миласандра. Он подошел ближе, глядя на неё с профессиональной брезгливостью, как на сложный, но грязный вещдок. — Знаете, я долго анализировал этот спектр хаоса. И пришел к выводу: вы — его ядро. Два барсука, два старых друга, превратились в бешеных псов, борясь за право обладать вами. Всё это было бессмысленно. Не стоило вам связываться с ними тогда, в студенческие годы. Вы просто поднесли спичку к бочке с порохом. Миласандра вскинулась, её глаза сверкнули яростью. — Ты к чему клонишь, австралийский умник? — К тому, — Коала прищурился, — что ваша «любовь» стоила этому лесу слишком дорого. Вы наглеете в своем отчаянии, считая себя жертвой. Но жертвы здесь — те, кого вы стравили.

***

— Вы думаете, это слова? — Коала нажал кнопку на старом магнитофоне. — Послушайте правду. Зал наполнился шипением пленки, а затем раздался голос молодого Леонида, дрожащий от страха и неловкости, и рык Константина, от которого по меху пробежал мороз. *«Костя: Ванюша, как дела?»* *«Барсук: Извини, Костя, это не племянник... это Лёня. Я у Миласандры».* *«Костя: Леонид Семёнович? А я думал — родня... Ну, как там эта ягодка?»* *«Барсук: Всё хорошо... Она в кирпичном бараке, в безопасности».* *«Костя: В бараке?! Какого рожна ты там делаешь? Ты что, решил с ней потрахаться, пока я не вижу?!»* Миласандра закрыла уши лапами, но голос Кости из прошлого был неумолим. *«Костя: Учти, Лёня... Место встречи изменить нельзя. Я приду. И я своими когтями до твоих органов достану, чтобы съесть их живьем. ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СТАРЫЙ ПЕРДУН?!»* Запись оборвалась. В тишине было слышно, как бьется мотылек о плафон. Миласандра выглядела раздавленной. Она поняла, что её провокации, её заигрывания с обоими привели к этому зверству. — Мне нужно... мне нужно в отель, — пробормотала она, пятясь к двери. — У меня дела. Она ушла, не оглядываясь, оставляя за собой шлейф разрушенных иллюзий.

***

А в лесу уже вовсю работала «информационная машина». В парикмахерской «Стригущий лишайник» лисичка-сплетница подставляла уши под ножницы нового мастера. Стрижи, не выдержав напряжения последних дней, окончательно слетели с катушек и теперь находились в спецлечебнице. Их заменил баран-шорец Рашид. Он стриг медленно, но уверенно, его копыта забавно постукивали по полу. — Говорят, — шептала Лисица, — что в полиции не просто суд, а настоящая бойня. Барсуки делят самку, а Костя Тихонов уже точит когти, чтобы съесть шерифа на ужин. Рашид, ты слышал? Баран лишь тяжело вздохнул, состригая лишний клок рыжей шерсти. — Времена настали одичалые, — пробасил он. — Скоро все в лесу станут как те стрижи.

***

Где-то в глубокой чаще Константин стоял рядом с Миласандрой, которая только что вернулась из участка. Но теперь в его глазах не было ревности — только холодный расчет. — Пора, — сказал он, глядя на свои когти. — Пора переходить в полноценное одичание. Мы убьем их всех, Мели. И тогда никто не вспомнит, кто был отцом, а кто — предателем. Будем только мы.

***

Финал дня застал Барсукота у дома Маркизы. Он стоял на коленях в саду, его лапы были в земле. Он нашел его — огромный, сияющий подсолнух, чудом сохранившийся в этой серости. Когда Маркиза вышла на крыльцо, он протянул ей цветок. — Это вам, — сказал он тихо. — Чтобы вы помнили: солнце всё еще существует. Даже если мы его не видим. Маркиза приняла цветок, и её глаза наполнились слезами. В этом подсолнухе было больше правды, чем во всех записях, судах и тестах ДНК. Это был символ жизни, которая продолжается вопреки всему.