ГЛАВА 19 В КОТОРОЙ ДЕЛАЕТСЯ ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ

Лампа над столом в комнате для допросов раскачивалась, отбрасывая длинные, дергающиеся тени. Стриж, чьи перья всё еще были взъерошены после побега, судорожно сжимал обломок когтя, пытаясь выцарапать на листе бересты слова своего приговора. Его клюв непрерывно щелкал, а глаза, полные слез и безумия, бегали по сторонам. — Я... я во всём сознаюсь... — прохрипел он. — Я ощипал... я сжег... — Довольно, — голос Коалы прозвучал как удар хлыста. Детектив протянул лапу и мягко, но решительно накрыл бересту, не давая Стрижу закончить. — Хватит бумагомарательства. Этого признания жаждет закон, но не истина. А истины в этом лесу и так осталось на донышке. Стриж замер, его крыло безвольно упало. Барсукот, стоявший в тени у двери, почувствовал, как в груди немного отпустило ледяное сжатие.

***

Прокурор Волк, сложив лапы на груди, недовольно рыкнул. — Послушайте, детектив, новый закон Союза Смешанных Лесов не терпит сантиментов. Либо он подписывает, либо голова с плеч. К чему эти игры? Коала обернулся к нему, поправляя очки. В его взгляде не было страха, только безграничная усталость. — Изменение закона, господин Прокурор, — это лишь попытка скрыть страх перед хаосом. Оно работает только в одном случае: если ты готов признать правду. А правда в том, — он перевел взгляд на Стрижа, — что ты просто слабый зверь. Маленький, испуганный парикмахер, который не готов бороться с теми, кто сильнее. И в этом нет вины. Быть слабым — не преступление. Преступление — заставлять слабых играть роль чудовищ. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Коала подошел к окну, за которым шумел Дальний Лес, и тихо, почти про себя, произнес: — Знаете, был такой человеческий классик... Островский. Он писал: *«Не то страшно, что убью тебя, а то страшно, что смерть тебя застанет таким, какой ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми»*. А я добавлю: еще страшнее, когда смех судьбы заставит тебя поверить, что ты и есть то зло, которое тебя преследует.

***

Барсукот сделал шаг вперед. — Но у нас нет доказательств против Тихонова. Всё указывает на... на нас. Коала медленно запустил лапу в потайной карман своего жилета и выложил на стол предмет, который заставил Прокурора Волка податься вперед. Это был барсучий коготь — огромный, с темными пятнами запекшейся крови и специфическим изгибом, характерным для старых, мощных зверей. — Это коготь Тихонова, — твердо сказал Коала. — Я нашел его в том самом дупле, где якобы «бешеный кот» ощипывал птиц. Коты не теряют такие когти, господин Прокурор. Их теряют те, кто слишком долго копал землю, пряча чужие жизни. Волк взял улик, повертел его в лапах, и его морда исказилась в гримасе узнавания. — Девяносто шестой... — выдохнул он. — Этот почерк... Мы на него настучали еще в Новокузнецке. Тогда, когда преступность зашла слишком далеко. Был там один мститель, помните? Который убил того самого Списцева, оставив за собой горы пепла и никакой надежды на правосудие. Тихонов всегда был тенью за этими делами. Мы думали, он сгинул в тех разборках, но, видимо, такие звери не умирают. Они просто меняют лес.

***

Коала кивнул, подтверждая догадку Прокурора. — Именно. А теперь посмотрите на этого Стрижа. Он — декорация. Его подставили так же умело, как подставляли Барсукота. Логично уже ретироваться, господин Прокурор, зная, что перед нами — невиновный, доведенный до безумия химией и страхом. Волк медленно поднялся, убирая коготь в прозрачный пакет. — Ладно, Коала. Вы чертовски убедительны. Стриж свободен под вашу ответственность. Но учтите: если Тихонов не окажется за решеткой в ближайшие сорок восемь часов, Ласка спросит с нас всех.

***

Когда Стрижа вывели из комнаты, к Коале подошла Мышь Психолог. Она поправила свои крошечные очки и робко коснулась его лапы. — Вы... вы спасли его, — пропищала она. — Это было так благородно. Я... я думала, может быть, мы могли бы обсудить методы психологической реабилитации в более... неформальной обстановке? В ресторане «Сучок» завтра вечером? Коала посмотрел на неё сверху вниз. Его аналитический ум уже просчитывал варианты, но в глубине души что-то шевельнулось. — Свидание? — он едва заметно улыбнулся. — Знаете, в этом безумном мире это звучит как самая романтичная и в то же время ироничная стратегия. Я подумаю над вашим предложением, госпожа Психолог.

***

А далеко от участка, в уютном доме, освещенном мягким светом свечи, Маркиза укладывала котят. Дети уже сопели, прижавшись друг к другу, а она всё не могла уснуть. Она достала из ящика комода старый, пожелтевший альбом. На первой странице была фотография грациозной кошки с глубоким, пронзительным взглядом. — Бабушка Персия... — прошептала Маркиза, проводя лапой по снимку. — Если бы ты только знала, какие тучи сгустились над нашим лесом. Помоги нам не потерять свет. Взгляд Персии на фото казался живым. Она словно знала что-то, чего еще не понимали ни Барсукот, ни Коала. Тень прошлого была не только у барсуков — она была у каждого, кто когда-то переступил черту Дальнего Леса.