ГЛАВА 21 В КОТОРОЙ ПУЛЬС НЕ ПРОЩУПЫВАЕТСЯ

Барсук Старший чувствовал себя старым шкафом, который забыли закрыть на зиму. Его усы, не знавшие губки уже неделю, закручивались неопрятными спиралями, в них застряла крошка от галеты «Пень-Колода», но его это не трогало. Его трогала Честь. Книга Опушкина в его лапах весила больше, чем все грехи Дальнего Леса, вместе взятые. — Леонард, прекратите так дышать. Вы перекачиваете воздух в этой части леса, — мягко произнес Коала, идя рядом. Его лапа легла на плечо Барсука, и от этого жеста, пахнущего эвкалиптом и спокойствием, старшему детективу стало чуть легче. — Библиотечный штраф — это не приговор. Это всего лишь задолженность. — Дело не в штрафе, Коала, — прохрипел Барсук. — Дело в Саре. Она белая ворона, она... она порядок в этом хаосе. А я этот порядок нарушил. Когда они подошли к библиотеке, тишина встретила их как холодная стена. Стеллажи лежали навзничь, страницы книг разлетелись по полу, словно перья после жестокой драки. В воздухе висела пыль, перемешанная с запахом могильного тлена. — Смотри, — Коала указал на опрокинутый стол. Там, пришпиленная обломком когтя к столешнице, белела записка. Барсук Старший взял её дрожащими лапами. Почерк был каллиграфическим, но за каждой буквой виделась оскаленная пасть. *«Леонард, ты всегда опаздывал. В школе, на службе, в жизни. Надеюсь, Опушкин тебе понравился. Я забрал то, что мне было нужно. Твой старый друг, Костя».* — Это он, — выдохнул Барсук, и его колени подогнулись. — Тихонов.

***

Они нашли Сару в самом углу, за секцией классики. Она лежала ощипанная, серая, и её глаза уже подернулись той страшной пленкой, за которой нет ничего. Барсук прижался ухом к её груди — тишина. Полная, абсолютная пустота. — Пульса нет, — прошептал он, закрывая морду лапами. — Мотылек улетел. Коала вдруг резко выпрямился. Его лицо стало жестким, почти ритуальным. Он был христианином, он носил крест, но в его жилах текла кровь скифов, кочевников, которые знали о жизни и смерти больше, чем написано во всех книгах библиотеки. — Отойдите, Леонард, — скомандовал он. Коала опустился на колени. Он не начал молиться в привычном смысле. Он начал издавать гортанный, низкий звук, от которого завибрировали стекла в разбитых окнах. Он ритмично ударял ладонями по земле, создавая пульс там, где его не было. Его глаза закатились, а пальцы начали совершать пассы над телом вороны, словно он зашивал невидимое пространство. Он вдыхал в её клюв воздух, бормоча на языке, который был старше Дальнего Леса. Это был шаманский танец жизни, попытка выторговать душу у самой пустоты. Через бесконечные десять минут Сара вдруг судорожно вдохнула. Её крыло дернулось, соскребая пыль с пола.

***

Когда библиотекарша полностью открыла глаза, первое, что она увидела — нависшую над ней морду Барсука Старшего. В её взгляде вспыхнула ярость, перемешанная с ужасом. — Ты! — прокаркала она, пытаясь отползти. — Ты... отщипал... Ты пришел за книгой... предатель! — Тихо, Сара, тихо, — Коала мягко отстранил Барсука. — Это не он. Это Леонард, твой друг. Тот, кто тебя ощипал, ушел. Сара замерла, её дыхание выравнивалось, хотя тело всё еще сотрясала дрожь. — Он пришел... Тихонов. Сказал, что хочет купить редкое издание по истории вымирающих видов. Но он не хотел покупать. Он принес с собой... дым. Сладкий, едкий дым. Я уснула, а проснулась от боли. Он вырывал мои перья одно за другим и шептал: «Это за то, что вы записывали нашу историю неправильно». — Он мстит не птицам, — пояснил Коала, глядя на разрушенные полки. — Он мстит памяти. Он хочет, чтобы Лес забыл, кто он такой, и превратился в такое же пепелище, каким стал он сам.

***

В это же время в полицейском участке Барсукот сидел у окна, глядя на свои лапы. Налапники были сняты, но он всё еще чувствовал их тяжесть. Он вспоминал свои первые дни — как он орал на свидетелей, как терял нить допроса, если ему просто улыбались. «Я был щенком», — подумал он. Но теперь, глядя на Коалу, на своего отца, на всё это безумие, он чувствовал, как внутри прорастает холодная сталь. Друг — а Коала стал ему настоящим другом — научил его главному: полицейский не тот, кто громче лает, а тот, кто видит общую картину, когда все остальные зажмурились от страха. Он стал взрослее. И этот рост был болезненным, как прорезывание клыков.

***

На другом конце Леса Одинокий Волк сидел в своей берлоге со своей женой, Белой Волчицей. В очаге трещал огонь, но он не грел. — Мой дед, Петр Пятифанов, — начал Волк, глядя в пламя. — Он вернулся из Афгана без рук. ПТСР съело его заживо. Он сидел в кресле и целыми днями уговаривал моего отца: «Иди, ограбь магазин, возьми то, что нам задолжали!». Отец был гопником, мелким воришкой, но он боялся деда. А потом... потом отец просто не проснулся. Передоз. Тихая смерть в грязном подъезде. Дед рассказал мне это, когда я был еще совсем мал. Волчица вздохнула, прижавшись к его боку. — Это так печально... в этом есть какая-то мрачная романтика, война, судьба... Волк резко повернул к ней голову. Его глаза сверкнули. — Романтика? В войне нет романтики, дорогая. Есть только оторванные конечности и бессмысленность. Та война была самой бесполезной тратой жизней в истории. И то, что происходит сейчас в Дальнем Лесу — это отголосок той самой пустоты.

***

Маркиза в своем доме в это время точила когти о специальную доску, грациозно выгибая спину. Она ухаживала за собой — вылизывала лапку, поправляла воротничок. В её мире порядок должен был сохраняться любой ценой, даже если за окном рушилась цивилизация. Когда дверь скрипнула, и вошел Барсукот, она даже не обернулась, но её хвост приветственно дрогнул. Он подошел к ней, пропахший библиотечной пылью и горем, и просто уткнулся носом в её мягкую шерсть. Весь вечер он не отходил от неё, тиская, обнимая, словно пытаясь убедиться, что она настоящая, что она — не галлюцинация, порожденная «Горлодерами». Позже, когда в телевизоре началась очередная приторная романтическая мелодрама, Барсукот почувствовал, что больше не может это смотреть. Он выключил экран и подошел к окну. Небо над лесом было чистым и черным. И вдруг — яркий росчерк. Падающая звезда прорезала темноту, исчезая за кронами старых дубов. «Пусть всё это окажется сном», — подумал он. Но где-то в глубине души он знал: желание не сработает. Наступило время, когда нужно не загадывать, а действовать.