Глава 35 В КОТОРОЙ КРИЧАТ ОТ УЖАСА

Скворчонок сидел в подвале, сжавшись в комок так плотно, что перья на груди казались единым панцирем. В горле застрял ком — сухой и колючий, как скорлупа кедрового ореха. Он смотрел сквозь узкую щель в половицах, и его сердце колотилось о ребра, точно пойманная муха о стекло. Наверху, в золотистом свете лампы, двигались они. Его родители. Отец-скворец суетился, переставляя какую-то безделицу на полке, а мать поправляла занавески. Они звали его — не по званию, не как «младшего сотрудника полиции», а по имени, которое теперь казалось Скворчонку одеждой из далекого детства, ставшей ему безнадежно малой. Он видел их лапы, их клювы, слышал их озабоченное воркование. Они были так близко — всего в нескольких дюймах дерева — но между ними пролегла пропасть, наполненная секретными кодами, записями допросов и запахом «Огневара». Он не вышел. Он не мог позволить им увидеть свой страх — страх зверя, который знает слишком много. Внезапно входная дверь скрипнула, впуская внутрь сырой воздух грозы. Родители Скворчонка замерли, а затем поспешно скрылись в глубине норы, напуганные чьим-то тяжелым присутствием. В комнату вошла Маркиза. Она выглядела тенями самой себя. Её некогда безупречная шерсть была прилизана дождём, а в глазах, обычно полных аристократического спокойствия, плескалась мутная вода тревоги. Она пахла мокрой шерстью и лавандовым мылом — домашним уютом, который пытался сопротивляться наступающему хаосу. — Коала? — позвала она, и её голос надломился на второй гласной. — Леонард? Здесь есть кто-нибудь? Скворчонок понял: прятаться дальше — значит совершить предательство. Он толкнул крылом люк, и тот с жалобным стоном отворился. — Маркиза... это я, — Скворчонок выпорхнул из темноты, приземляясь на край старого кресла. Он выглядел взъерошенным и старше своих лет. Кошка вздрогнула, прижав уши к голове, но тут же узнала его. Она сделала шаг навстречу, её когти непроизвольно царапнули паркет. — Скворчонок... Слава Богу. Где мой муж? Где Коала? Он... он не возвращался домой. Я искала его у участка, я спрашивала у птиц, но все молчат, будто их клювы зашили суровыми нитками. Ты видел его? Скворчонок отвел взгляд. Он смотрел на свои когти, испачканные в подвальной пыли. — Нет, — выдохнул он. — Не видел. С тех пор, как они ушли в сторону Мундыбаша... Маркиза покачнулась, её хвост нервно дернулся. — Ты лжешь, маленький полицейский. Ты всегда смотришь в сторону, когда говоришь не всё. Скажи мне правду. Он мертв? Константин Тихонов... этот монстр... он сделал это? Вместо ответа Скворчонок достал из-под крыла «Квакаунт» — устройство, которое Коала доверил ему перед уходом. Пальцы птицы дрожали, когда он активировал сенсорную панель. — Он оставил это. Сказал, что если его не будет слишком долго... я должен это послушать. И, наверное, вы тоже. По комнате разнесся статический треск. Затем, сквозь белый шум, пробился голос — низкий, с характерным австралийским акцентом, который ни с чем нельзя было спутать. *«Маркиза, если ты это слышишь... значит, мои расчеты дали сбой. Десять веков войны, впитанные в землю Мундыбаша, оказались сильнее моих приборов. Мы идем к Тихонову. Это путь, который страшнее любого ада, но у нас нет другого выхода. Мы должны уничтожить его, прежде чем он ощипает весь мир. Не жалей меня, Маркиза. Жалей живых... особенно тех, кто живет без любви. Прости, что не починил полку в прихожей. Я верю, что мы встретимся... где-нибудь, где не нужно носить очки и заряжать батареи».* Запись оборвалась резким щелчком. В норе повисла тишина, такая тяжелая, что казалось, она вот-вот раздавит стены. Маркиза закрыла глаза. Её губы шевелились в беззвучной молитве. Одна единственная слеза скатилась по её усам и упала на лапу. — Он говорит так, будто прощается, — прошептал Скворчонок, чувствуя, как его самого захлестывает волна отчаяния. Маркиза резко выпрямилась. В её облике вдруг проступила сталь. Она перекрестилась — мелко, по-кошачьи, как учили её в старых церквях Подлеска. — Нет. Это не прощание. Это признание в силе. — Она посмотрела на Скворчонка, и её взгляд был сух и горяч. — Он христианин, Скворчонок. И я христианка. Мы верим не в смерть, а в жизнь вечную. Но пока он дышит на этой земле, я буду верить, что он выжил. Мой Коала... он не из тех, кто позволяет какому-то Тихонову поставить точку в его истории. Бог защитит его, потому что его сердце полно любви, а любовь — это единственное, чего нет в Мундыбаше. Она подошла к окну, за которым небо то и дело прорезали вспышки молний. Гроза ревела, точно разъяренный зверь. — Он жив, — повторила она, скорее для себя, чем для Скворчонка. — Он просто ушел слишком далеко, туда, где не ловит связь. Но он вернется. Обязательно вернется. Скворчонок смотрел на её гордую спину и впервые за вечер почувствовал, что мрак в его собственной душе немного отступил. Но где-то в глубине его полицейского ума всё еще пульсировала карта Новосибирска и отчет Коалы о «пути на верную смерть».