Часть 2. Глава 14.

14 глава          четверг, 28 ноября, 1985 Как только я прихожу домой, я тихо ставлю велосипед. Думаю, что после того, как все весь остаток ужина гадали, где я, уже все разошлись по кроватям. Поэтому я делаю единственное, что, по моему мнению, имеет смысл: забираюсь по трубе рядом с окном своей комнаты и стараюсь попасть внутрь как можно тише. Это ни просто, ни то, что я делаю часто. У папы очень сильные чувства по поводу того, что стены снаружи могут запачкаться из-за постоянного лазания. Он считает, что грязь на стенах плохо отражается на нас. К тому же много древесины на наружных стенах разваливается, и он боится, что кто-то из нас может легко поскользнуться. Он не ошибается. Эта труба не самая прочная, и я не вешу столько же, сколько в средней школе. В любом случае, я благополучно попадаю в свою комнату, хоть и сделал при этом кучу шума, потому что я едва устроился и снял куртку, как слышу шаги и шепот с лестницы. Я ещё пытаюсь понять, что происходит, когда вдруг в комнату врывается папа, за ним — дядя Джек, а за ними — мама и Эрика. Папа держит на меня ружьё; дядя Джек готов с бейсбольной битой. Мама и Эрика обе держат кухонные ножи. «Это я, это я», — говорю я, поднимая руки. «Боже, Лукас!» — восклицает мама, когда все выдыхают с облегчением и опускают оружие. — «Не пугай нас так!» «Что ты—» — начинает папа, потом замечает открытое окно. — «Ты что, залез через него?» «Да», — говорю я. — «Прости». «То есть ты исчез посреди семейного ужина и залез в дом?» — говорит папа. — «Это уже два нарушения, сынок». «Прости», — говорю я. — «Но мне нужно было помочь Макс». «Твоей подруге, которая должна была прийти на ужин?» — спрашивает мама. — «С ней что-то случилось?» «Нет», — отвечаю я, затем добавляю: — «Вроде как… Её родители расстались, и она не смогла нормально отпраздновать День благодарения, так что я пошёл с ней в парк». Папа, мама и дядя Джек переглядываются. По напряжению в челюсти видно, что папа явно настроен на наказание. Но мама смотрит на него мягко, а дядя Джек чаще склоняется на сторону мамы, чем папы. К счастью для меня, взгляд мамы перевешивает. Аккуратно папа отдаёт дяде Джеку ружьё, чтобы тот убрал его вместе с бейсбольной битой, передавая их Эрике. Мама делает то же самое с кухонными ножами. Затем она подходит ко мне, гладит плечо, молча извиняется взглядом и спрашивает, всё ли со мной в порядке. Глаза папы метаются по комнате. Наконец, его взгляд останавливается на моём столе для чтения. «Что это?» — спрашивает он, поднимая книгу, которую он заметил, и просматривая название. О, чёрт. Я читал её прямо перед душем и полностью забыл убрать под кровать. Вот так удача. В тот единственный раз, когда папа заходит в мою комнату за столько времени, он не находит порножурнала или чего-то такого — нет. Вместо этого он находит то, чего я совсем не хотел, чтобы он видел: книгу Джей. «A History of the Negro in America», — говорит папа вслух, читая название, затем поднимает её. — «Откуда у тебя это?» «Ниоткуда», — отвечаю я. Я точно не хочу, чтобы Джей попал в беду. «Что значит «никотуда»?» — настаивает папа. — «Джек дал тебе это?» Он поворачивается к маме: «Если Джек дал ему это, Сьюзи, клянусь Богом…» «Я не думаю, что Джек дал бы ему что-либо без твоего разрешения, Чарльз», — говорит мама, а затем смотрит на меня. — «Правда?» Я киваю. Папа смотрит на меня, потом на книгу, потом снова на меня. «Что с тобой происходит, Лукас? Во что ты пытаешься превратить свою жизнь, стараясь стать каким‑то радикалом?» Я хмурюсь. «Радикалом? Я не—» «Потому что такие книги для этого и нужны», — говорит он. — «Чтобы чёрные люди повсюду думали, что им нужно становиться бунтарями, чтобы добиться успеха в этой стране. Ты этого хочешь?» «Что ты имеешь в виду под бунтарями?» — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить. «Прости?» — спрашивает папа. «Я не… я…» Я делаю глубокий вдох. «Я не думаю, что понимание самих себя, своей истории и своего происхождения — это то же самое, что быть бунтарём, пап.» «Тогда объясни, почему они всё время устраивают беспорядки?» — резко отвечает папа. — «Те люди в Филадельфии, о которых ты говоришь, — хочешь сказать мне, почему из всех чёрных людей в Филадельфии именно они оказываются мишенью? Правительство не сбрасывает бомбы просто так, Лукас». Он шлёпает книгу на стол. «Именно таких людей они и берут на прицел. А знаешь, как люди становятся такими? С помощью вот таких книг». Я хочу сказать, что правительство делало вещи похуже, чем просто сбрасывать бомбы, даже здесь, в его любимом Хоукинсе, но папа ещё не закончил. «Я всё время говорю — вот в чём проблема таких людей, как твой дядя Джек, и многих других в этой стране», — говорит он. — «У них в головах засела идея, что они вместо того чтобы опустить голову, усердно работать, как все остальные, и делать это место безопасным для своих семей, будто они принадлежат к какому‑то королевскому двору на далёкой родине. А здесь — после всего, что мы сделали в Хоукинсе, — они кричат и кричат, делают себя мишенями. Они подвергают опасности свои семьи». Голос папы гремит в ночи, слышно, как он тяжело дышит. Я никогда не видел папу таким взвинченным. Обычно он самый спокойный в доме, предпочитает ворчание и напряжённое молчание повышенному тону. Это застаёт меня врасплох. «Чарльз, дорогой», — говорит мама. — «Уже поздно. Может, поговорим об этом завтра?» «Нет, мы закончим этот разговор сегодня», — говорит папа. Он указывает на книгу. «Я больше не хочу видеть ничего подобного в этом доме — ни книг, ни кассет, ничего. Если увижу — сам сожгу». Мой рот опережает мысли: «Может, мне бы не пришлось читать эту книгу, если бы мы когда‑нибудь обсуждали такие вещи дома». Папа уже собирается уходить, но останавливается на пороге между коридором и моей спальней. «В этом доме словно табу — произносить слово “чёрный”». Слова звучат резче и жёстче, чем я собирался. «Ты хочешь, чтобы я продолжал притворяться, будто мы такие же, как все? Будто я такой же? Потому что я больше не могу». Я указываю на книгу. «Я верну её, если хочешь. Но я бы вообще не стал её читать, если бы мы перестали притворяться, что мы белые». Тишина висит между нами, как подвешенный кран. Папа не смотрит на меня. Мама застряла посередине, бросая взгляды то в одну, то в другую сторону. «Знаешь, какой самый большой урок я усвоил в армии, сынок?» — спрашивает папа, нарушая молчание. Его глаза зафиксированы на пятне на стене, так что я не уверен, говорит ли он со мной. Я всё равно качаю головой. «Цель — враг только потому, что кто-то классифицировал её так — это то, что они не могут изменить, нравится им это или нет. Такая цель должна делать себя меньше, а не больше, чтобы выжить». Он делает паузу. «Ты понимаешь, о чём я, Лукас?» Часть меня хочет поспорить, сказать: «Ты просишь меня быть маленьким вечно?» Но есть что-то в мягком тоне папы, том самом, когда он признаёт, что неправ, но слишком горд, чтобы действительно извиниться. Он даёт понять, что понимает, зачем я читаю эту книгу. Он понимает, что мне нужно читать её, чтобы самому чему-то научиться, но одновременно боится быть свидетелем этого. «Да», — говорю я. «Вот и всё, что я хочу, сынок», — наконец говорит он. — «Чтобы ты стал меньшей мишенью». Когда он уходит, я сижу в кровати, раздражённый. Этот ужасный день, похоже, не кончается. Мама не уходит вместе с папой. Вместо этого она садится рядом со мной и вздыхает. Некоторое время мы оба молчим. — «Почему он ненавидит быть чёрным?» — спрашиваю я, нарушая тишину. Она снова вздыхает. — Ты знаешь, почему твой отец называет меня Сьюзи, а не Сью, как все остальные? Я качаю головой. — Так меня раньше звали. Я всегда была Сьюзи — для своей семьи, для друзей. Моей чёрной семьи и друзей. Пока я не вышла в большой мир — и внезапно стала Сью. Я щурюсь. — Я не понимаю. — Ну, похоже, имя Сью Синклер заставляет всех думать, что я белая женщина, пока они не встретят меня. Это имя, на бумаге, может открыть передо мной двери, которые иначе могли бы не спешить впустить… — она указывает на себя, на свою кожу. — Сьюзи. — А. — Да. Но твоему папе никогда не нравилось имя Сью. Поэтому он — единственный, особенно здесь, в Хоукинсе, — кто называет меня Сьюзи, как будто я всё ещё та девушка, которую он знал до всего этого. В каком-то смысле это стало чем-то вроде нашего маленького особенного секрета. Я киваю. — Твой отец не ненавидит быть чёрным, Лукас, — говорит она. — Он просто… устал от того, что значит быть чёрным в белом мире. — Ему бы попробовать быть единственным чёрным ботаником во всей старшей школе Хоукинса. Мама поворачивается ко мне. «Слушай, я понимаю, что тебе тяжело, что есть вещи, о которых мы не говорим в этом доме». Она массирует мне плечо. «Но могу обещать, что это только потому, что мы — твой отец и я — стараемся изо всех сил защитить тебя. Мы учимся, как воспитывать тебя в этом мире, но мы не идеальны. Мы тоже учимся в нём жить». «Скрывая от меня, кто я? Мою историю?» «Мы не скрываем от тебя, нет. Мы просто выбираем не обременять тебя. Вот и всё. По крайней мере, на данный момент». «Но я всё равно обременён, нравится вам это или нет. Я остаюсь чёрным каждый день, когда выхожу в этот мир, о котором вы говорите». Она задумалась, но наконец соглашается. «Согласна», — говорит она. «И я согласна, что ты должен понять, что значит быть молодым чёрным парнем в этом городе, в этой стране, в этом мире. Но я не хочу, чтобы ты слушал кого попало или получал это понимание от кого попало. Так что если бы я была на твоём месте, я бы вернула книгу, как сказал твой отец». Я начинаю возражать, но она поднимает палец. «Но это не значит, что ты не можешь получить нужные истории где-то ещё. Просто придётся делать это с кем-то, кого твой отец одобрит». «Например, с кем?» Она пожимает плечами. «Есть люди, которые лучше подойдут для того, чтобы познакомить тебя с жизнью чёрных в Хоукинсе. Есть шеф Пауэлл, который почти всё видел. Есть старина Юджин на фермерском рынке. Я могу позвонить Маккинни — их сын тоже на баскетболе, насколько я слышала. Может, ты сможешь с ним поговорить?» Я хочу сказать ей, что разговоры с чёрными людьми не решат проблему. К тому же, у меня уже есть Джей. Мне нужно знать, что есть кто‑то, с кем я могу поговорить, когда становится тяжело, кто выслушает меня без осуждения. К счастью для меня, это тоже Джей, которого я увижу на тренировке на выходных. Поэтому я просто киваю, потому что уже поздно, день выдался ужасным, и я хочу спать. Мама воспринимает это как знак уйти, целует меня в лоб и возвращается в свою комнату. Я закрываю дверь и падаю на кровать.