Часть 2. Глава 15.

15 глава         суббота, 30 ноября, 1985 — Тройная угроза! Быстрая остановка правой ногой! Так, теперь пробежка до середины площадки. Сейчас выходные, и мы с Джеем на нашей последней тренировке перед отбором в команду младшего состава. Сначала он прогоняет меня по упражнениям на работу ног, потому что, по его словам, хотя на самих пробах это будет не самой важной частью, во время игр это имеет наибольшее значение. Хорошая игра на матчах, говорит он, — это то, что позволяет игрокам перейти из младшего состава на скамейку запасных основной команды, а потом и в стартовый состав. Сегодня на нём лёгкий тренировочный жилет поверх серой футболки для практики с надписью Tiger Pride. Мы на ближайшей площадке в районе, в нескольких улицах от Мейпл. Достаточно близко к моему дому, чтобы я мог доехать туда на велосипеде один. Джею же, наоборот, приходится ехать сюда аж из-за железной дороги, где он живёт. Мы делаем «суициды» (беговые спринт-дриллы) дальше. — Почему мы вообще называем это «суицидами»? — спрашиваю я, задыхаясь после забега. — Потому что выматываешься до потери дыхания? — говорит он и наклоняет голову. — Хотя да, если подумать, звучит так себе. — Ага. — Может, будем называть это просто линейными забегами? — Хорошая мысль. — Ладно. Гонка до всей площадки? После этого мы переходим к ведению мяча. Его команды звенят у меня в ушах, пока я пытаюсь им следовать, а пот стекает по лицу. Он прогоняет меня через передачи «Ноги на полу! Никаких пушек и никаких радуг!», ловлю «Руки, глаза, ноги — ловишь всем сразу» и дриблинг «Глаза на площадке, глаза на площадке!». Где-то между тёплым солнцем на плечах, скрипом кроссовок по жёсткому покрытию и ощущением резинового мяча в руках я забываю про спортсменов, куртки и обещание быть «крутым». Я забываю это зудящее чувство, будто меня толкают в этот спорт только потому, что, якобы, чёрные парни повсюду обязаны в него играть. Я забываю — и с радостью признаю, что баскетбол — это весело! Тусоваться и играть с Джеем дарит мне то же тёплое ощущение, что и игра в D&D. Жаль, что Майк и Дастин, возможно, никогда не узнают этой радости. Как же круто было бы, если бы мы вчетвером были здесь прямо сейчас — играли, смеялись, жили своей лучшей жизнью? Броски мы оставляем напоследок, потому что это моя самая слабая сторона. Я из кожи вон лез, работая над броском, но по какой-то причине никак не могу продвинуться. В какой-то момент я так раздражаюсь, что Джею приходится вмешаться и сказать мне успокоиться. — Нормально иметь слабости, — говорит он. — Просто убедись, что твои сильные стороны действительно сильные. Это как бы уравновешивает тебя, и в этом нет ничего страшного. Мы не обязаны быть на высоте всё время. — Я просто хочу быть хорошим, — говорю я. — Нет, — отвечает он. — Тебе нужно быть достаточным только для самого себя. Всё остальное — вторично. Он проводит меня через то, что называет системой BEEF — баланс «Ноги на ширине и одна чуть впереди, Синклер!», локти внутрь «Девяносто градусов к полу, Лукас!», взгляд на кольцо «Целься в середину дужки!» и завершение броска «Всегда щёлкай кистью!». На этой части тренировки мы задерживаемся почти на час. Джей не жёсткий фанатик дисциплины, но он твёрдый, настойчивый. Когда нужно, он забирает у меня мяч и показывает движения, которые хочет, чтобы я отработал лучше. И боже, как же у него всё получается! От бросков до ведения и передач — все его навыки плавные, первоклассные. — Почему ты опять не в стартовом составе? — спрашиваю я, когда мы делаем паузу, чтобы попить воды на скамейках перед последним часом тренировки на сегодня. «Как я уже говорил, я — “тройка”, лёгкий форвард. Знаешь, кто ещё лёгкий форвард?» «Джейсон», — говорю я. — «Точно. Капитана не подвинешь». «Именно. Я мог бы играть “четвёрку” или даже “двойку”. Но это позиции Патрика и Энди, а эти ребята играют с Джейсоном с тех пор, как им было, ну, чуть ли не по три года. Их сыгранность — просто безумная. Ни один нормальный тренер не посадит кого-то из них на скамейку, если только они не травмированы. И, конечно, я не могу играть центрового, потому что я недостаточно крупный. Так что, как бы мне ни хотелось играть, я полностью понимаю, почему тренер держит меня на скамейке». «А разыгрывающий? Мне кажется, ты мог бы составить Чарли серьёзную конкуренцию». Джей смеётся. «А почему бы тебе не составить Чарли конкуренцию? Это ты у нас настоящий разыгрывающий». «“Настоящий” — это слишком громко сказано», — говорю я. — «Я даже отбор ещё не прошёл». «Да ну, попасть в младший состав легко», — говорит он. — «Настоящее испытание — это перейти из младшего состава в основной состав, хотя бы запасным. Нужно себя доказать». Он смотрит на меня. «Прости ещё раз, что не смогу прийти. У меня пересдача по биологии, и мне очень нужно сдать её на отлично». «Да ладно, не переживай». «У тебя всё получится. К тому же, ты ведь не одержим идеей попасть в команду или что-то такое. Ты просто пробуешь что-то новое, да?» «Да». «Тогда просто постарайся получить удовольствие». Мы уже собирались вернуться на площадку, когда появилась новая группа ребят постарше — скорее уже молодых мужчин, наверное, студентов колледжа, приехавших домой на каникулы. Они заняли оба кольца, и у нас не осталось места для тренировки. Я собирался сказать им, что мы были здесь первыми и, следовательно, сейчас занимаем одно из колец, но Джей удерживает меня. — Не нужно, — говорит он, наблюдая, как парни буквально сверлят нас взглядами. — Почему? — Давай на сегодня закончим? — У нас ещё… — Лукас, — мягко говорит он. — Посмотри на них. Их двенадцать, все белые парни. Они ничего нам не говорят, но продолжают хмуро смотреть, словно бросая вызов — попробуйте только попросить кольцо обратно. — Это их район, — говорит Джей. — Пусть играют. Я сжимаю кулак, готовый настоять на своём, но Джей кладёт руку мне на плечо. — Как насчёт мороженого? — говорит он. — Остынем немного. … В Fair Mart пусто — выходные после Дня благодарения, и большинство людей всё ещё погружены в праздничное настроение, проводят время дома с семьёй. Нам повезло: фасованное мороженое продаётся со скидкой в половину цены и ещё не раскуплено. Мы берём по мягкому мороженому в тюбике Soft Swirl — я с малиной, Джей с шоколадом — и находим неподалёку скамейку. На улице определённо слишком холодно, чтобы нам есть мороженое на улице без курток, но я лучше буду здесь, чем застряну дома с Эрикой или с "Вечно-Унылым Майком", или с "Бесконечным Дастином." — Там, — говорю я. — Почему ты попросил меня не подходить к ним? Джей усмехается. — И что ты собирался сделать — в одиночку пойти против двенадцати парней из колледжа? — Я не собирался драться, — говорю я. — Просто хотел сказать им, что мы были там первыми. — Ну, — пожимает плечами Джей, — это их площадка, так что они могут делать что хотят. — Нет, не их, — говорю я. — Это общественная площадка. Джей качает головой. — Лукас, Лукас, Лукас. Открой глаза. На табличке может быть написано «общественная», но она всегда была их. Как и всё остальное. Он наклоняется вперёд. — Ты читал ту книгу, которую я тебе одолжил? — Да, — говорю я, доставая её из рюкзака. — Но только первую главу. И это плохо, потому что мне нужно её вернуть. — Почему? — Мой отец, — говорю я без объяснений. — Может, у тебя есть что-то другое, не такое заметное? По какой-то причине Джей не расспрашивает дальше. Он просто кивает, берёт книгу и убирает её в свой рюкзак. Потом достаёт что-то другое — журнал Harper’s Magazine. У него красная обложка с иллюстрацией ледяной горы, зелёных деревьев и маленьких домиков с заснеженными крышами. Похоже на какое-то место где-то в Европе. Судя по тому, как он потрёпан, это старый выпуск. Я наклоняюсь ближе. Октябрь 1953 года. Значит, очень-очень старый. — Слышал когда-нибудь об этом парне, Джеймсе Болдуине? — Джей указывает на правый нижний угол. — Джеймс кто? — Он потрясающий писатель. Один из лучших. Это эссе, «Незнакомец в деревне», — о крошечной деревушке в Швейцарии, которую он посещает, и о том, как люди там в восторге, увидев чёрного человека вроде него впервые. Он пишет о том, что чувствует себя там чужим, но это ничем не отличается от Америки, где он тоже каждый день чувствует себя чужим — потому что он чёрный человек в стране, созданной для белых. Он протягивает мне журнал. — Тебе стоит прочитать самому. По крайней мере, этот твой отец не заставит вернуть — он просто не узнает. Я неловко беру журнал. — Спасибо. — Да не парься, — говорит он, затем делает паузу. — Я всё равно удивлён. Ты говорил, что история — твой любимый предмет в школе, так что я думал, ты знаешь Болдуина. — Я знаю Мартина Лютера Кинга и Малкольма Икса и тому подобных. — Даже белые знают Кинга и Малкольма. — Он прищуривается, вдруг становясь серьёзным. — Тут скорее вопрос в том, какая у тебя связь с твоей «чёрной» частью себя, понимаешь? Не в том, что ты обязан знать всех и всё, а скорее… кто и что для тебя твои собственные ориентиры? Я никогда не думал об этом так. Когда я рос, мама и папа никогда не учили нас воспринимать что-то как вещи белых людей против вещи чёрных людей. Для меня никогда не существовало чего-то «запретного». Фильмы, игры, музыка — мне всё равно, откуда это, лишь бы мне нравилось. Но часть меня понимает, о чём говорит Джей. Я вспоминаю, как папа сразу переключает станцию, когда по радио начинает играть тот рэпер, LL Cool J. Или как он говорит, что Эдди Мёрфи слишком вульгарный для нас. Эрика иногда тайком его смотрит — оттуда у неё все её ругательства. Может, я просто не обращал внимания. Получается, я невольно делал именно то, чего хотел папа — сам уводил себя подальше от всего, где есть что-то связанное с чёрными людьми. Может, он расставил большую ловушку, и я в неё попался. Что ж, теперь я знаю лучше. Если я собираюсь жить в этом мире как чёрный парень, вполне нормально, что мне будут нравиться какие-то вещи, которые нравятся и другим чёрным людям. — Ладно, давай так, — говорю я. — Называй всех чёрных звёзд, которых знаешь, а я скажу, кого знаю я. Он начинает перечислять имена. Некоторых, например Майкла Джексона, я знаю — клип на «Thriller» крутили без остановки весь прошлый Хэллоуин. Мэджик Джонсон, Майкл Джордан — теперь, когда я увлёкся баскетболом и пересмотрел кучу записей. Мистер Ти из «Рокки». Тина Тёрнер, Принс — мама с папой их большие фанаты, у нас дома даже есть их виниловые пластинки. Но про некоторых я слышал только вскользь или вообще ничего не знаю. Вупи Голдберг. Сисели Тайсон. Какой-то парень по имени Куртис Блоу. — Слушай, я сейчас тебе кое-что включу. — Он достаёт из рюкзака свой плеер Walkman и наушники, затем достаёт кассету с двумя парнями на обложке — видны только их кепки. Над их головами выделены слова Run-D.M.C. и King of Rock. Он нажимает «play». Он передаёт мне наушники, перематывает вперёд. Два парня начинают читать рэп, как LL Cool J и другие. Но вдруг, из ниоткуда, врываются мощные гитарные аккорды, риффы идут вместе с барабанным ритмом. И то, и другое звучит синхронно, играя друг с другом, пока рэперы продолжают поверх бита. В идеальном унисоне. Как и многое из того, что я узнал с тех пор, как познакомился с Джеем, это смесь вещей, которые я почему-то всегда считал несовместимыми. Но вот оно — барабаны и гитара, рэп и рок, «чёрная музыка» и «белая музыка» — сосуществуют вместе. Я снимаю наушники. — Как у тебя это получается? — Что именно? — Всё смешивать? Он хмурится, не понимая. — Это не я сделал — это Run-D.M.C. — Нет-нет, — смеюсь я. — Я про тебя. Ты всегда находишь способ быть всем, кем хочешь, одновременно. — Хм. — Он кладёт руку к губам, задумываясь. — Наверное… я просто стараюсь напоминать себе, что нормально быть больше чем чем-то одним, понимаешь? Даже если, когда сложить всё вместе, это не имеет смысла для мира. Я могу быть спортсменом, но при этом любить читать Болдуина. Он произносит голосом диктора с телевидения: — «Противоречу ли я себе? Что ж, прекрасно, значит, я противоречу себе. Я велик, я вмещаю в себе множество». Я смеюсь. — И что, ради бога, это вообще значит? — Это Уолт Уитмен. Поэт. «Песнь о себе». Я качаю головой. — Такое скорее знал бы мой друг Дастин. Я прищуриваюсь. — Вот это и странно — что ты знаешь… поэзию. Джей наклоняет голову. — Я же сказал, я вмещаю в себе множество. И каждый человек тоже — если только позволит всем частям себя сиять. Я снова надеваю наушники и продолжаю слушать Run-D.M.C. Когда кассета заканчивается, он переворачивает её и ставит песню на стороне B — «Can You Rock It Like This». Я слушаю её, пока мы доедаем мороженое. Потом мы собираемся и катим велосипеды рядом. Он обязательно провожает меня до нашего перекрёстка — ещё одно мамино правило, когда я выхожу один. — Так что, расставание, да? — говорит Джей, когда мы уже идём. День был таким классным, что я совсем забыл, что рассказывал ему о расставании с Макс. Тогда он ничего не сказал, потому что сразу началась тренировка. Я подумал, что ему всё равно или что он забыл. Оказывается, он просто ждал удобного момента спросить. — Да, — говорю я. — Не хочу особо об этом думать. Как ты и сказал — избегать драм в отношениях. — Ну… — он наклоняет голову. — Когда я так сказал, я не имел в виду «не думать об этом». Я просто сказал — не позволять этому поглотить всю твою жизнь. Расставание — это серьёзно, это тяжело. Но я понимаю, если ты не хочешь говорить об этом… Он делает паузу. — Ты хотя бы в порядке? Честно говоря, я ещё даже не задавал себе этот вопрос. Может, потому что правда в том, что я не знаю. Какая-то часть меня чувствует, что я должен испытывать вину, что я, наверное, как-то подвёл Макс, раз она со мной рассталась. Но другая часть меня спокойна, потому что я понимаю: ей нужно пространство, чтобы разобраться в себе. Кто я такой, чтобы этому мешать? Хотя ни один из этих вариантов не делает меня менее грустным. — Я вроде как скучаю по ней? — говорю я. — Каждый день. Но не уверен, что хочу ей об этом говорить.  Я поднимаю взгляд. — Это имеет смысл? — Чувства не обязаны иметь смысл, Лукас. — Да, — отвечаю я. — Просто думаю, что сейчас так будет лучше для нас обоих. Джей кивает, и мы больше ничего не говорим, пока не доходим до моего перекрёстка. Я мысленно отмечаю, что он делает именно то, что я должен был делать с Макс всё это время: слушает. На перекрёстке он сворачивает в свою сторону и показывает мне большой палец вверх. — Удачи в понедельник, чувак, — говорит он. — Выкладывайся по полной.