Часть 3. Глава 21.

 21 глава       воскресенье, 5 января, 1986 Выходные после того, как мы посмотрели запись, проходит медленно и мучительно. Все в доме двигаются, словно сытые звери летом. Никто не смотрит мне в глаза. Папа поддерживает связь с полицией, сообщая нам новости, когда они появляются. С возвращением дяди Джека и его выходок в Филадельфию ответственность за подъем настроения ложится на маму. Она решает проблему по-своему: печёт сладости. В обычный день это сработало бы. Но в этой ситуации ничего обычного нет. В воскресенье днем, всего за день до открытия школы, погода резко портится. Максимальная температура опускается до минус тридцати градусов. Снег почти не падает, но мороза и лёгкого снежка достаточно, чтобы мы оставались дома, лишённые остатка праздничного настроения. В доме воцаряется мрачное настроение — да что там, весь Хоукинс словно погружается в уныние. Обычно, перед началом учебного года, я бы болтал с Майком и Дастином по телефону, планируя, как круто оформим свои шкафчики на семестр. Но сейчас я не могу даже этого — мне запретили пользоваться телефоном и звонить кому-либо. Папа, по совету шефа Пауэлла, считает, что лучше, если я не буду связываться с Джеем до окончания расследования. Большую часть дня я провожу в своей комнате, лежа в кровати и думая о двух людях: Джее и Макс. Интересуюсь, всё ли с Джеем в порядке и что произойдет, когда он вернётся в школу. Также думаю о Макс — достаточно ли утеплён её трейлер, чтобы выдержать растущий холод. Но это больше не любопытство, а просто желание, чтобы она была рядом. Я тихо напеваю Кейт Буш, вспоминая последний раз, когда она позволила мне держать её за руку. Это было прошлым летом, в Старкорт, до всех остальных событий. Мы покупали мороженое. Её ладонь была такой мягкой, что я сказал, что хочу заказать её в виде вкуса мороженого. Она засмеялась. Это звучало, как пение птиц из «Золушки». В какой-то момент заходит Эрика, чего она обычно не делает, если только не хочет меня чем-то раздражать. На этот раз она садится на край кровати, смотрит на меня мгновение и говорит всего три слова: — «Бомба, да? Круто(sick)». Я не знаю, имеет ли она в виду «sick» как «круто» или «ужасно», но с Эрикой это может значить и то, и другое. Я не спрашиваю, и она не объясняет. Мы молча сидим, глядя в потолок, пока ей не становится скучно, и она не уходит. Ветер усиливается по мере того, как день идёт. Прогноз погоды обещает штормы на всю оставшуюся неделю, и нам советуют добавить отопления и следить за замёрзшими трубами. Между этим папа получает новости от полиции: Ли Гарроуэй задержан. — «Кэл говорит, что доказательства достаточно убедительные, и парень признался», — рассказывает папа маме, хотя мы слушаем. — «Похоже, четыре обвинения: поджог, кража со взломом, попытка нападения и хранение взрывчатых устройств». Теперь, когда запрет на телефон снят, я несколько раз звоню в дом Джея. Никто не отвечает. Возможно, из-за шторма. Решаю просто подождать и увидеть Джея в школе. За час до сна, пока я перебираю вещи в шкафу, выбирая, что надеть завтра, папа заходит в мою комнату и стоит в дверях. — «Я когда-нибудь говорил тебе,» — говорит он, — «что раньше был парикмахером?» Я поднимаю взгляд. — «Нет?» — «И неплохим, кстати». Он медленно входит в комнату, будто не хочет меня насторожить. — «Стриг за доллар или два задолго до появления Supercuts». Он останавливается передо мной и слегка касается моих теперь уже отросших волос, аккуратно массируя их пальцами. — «Как насчёт того, чтобы я сделал тебе свежую стрижку сегодня вечером?» Мои глаза расширяются. Папа никогда не стриг мне волосы и не проявлял интереса к этому раньше. Когда я был младше, мама водила меня с собой в салон, и там подстригали ножницами, пока я не подрос настолько, чтобы ходить в парикмахерскую сам. С началом старшей школы, баскетбольных тренировок и из-за холодной зимы я давно не ходил стричься. А теперь мои волосы превратились в дикий, непослушный афро. Папа прав — мне не помешает подровнять их. — «Хорошо», — говорю я. Его глаза загораются от этой мысли. — «Я пойду за своим набором?» «Набор» — это набор инструментов: расчески, щетки и пики, прямое лезвие, машинка для стрижки. Он также приносит два зеркала — большое для себя и маленькое для меня. Я даже не знал, что у нас в доме есть такие вещи. Оказывается, папа всё это время стриг себя сам. А я-то думал, что у него есть личный парикмахер или что-то вроде того. — «Итак, что думаем?» — спрашивает он. — «Есть идеи?» Я качаю головой. — «Не особо». — «Как насчёт high-top fade?» Я поворачиваю голову и смотрю на него. — «Ты… уверен?» — «Да», — говорит он. — «Это то, что носят хип-хоп ребята и звёзды НБА сейчас, да? Должно быть круто или что-то вроде того». Он пытается улыбнуться, но я не совсем отвечаю ему взаимностью. — «Тебе не нравятся хип-хоп звёзды», — говорю я более фактически, чем намеревался. — «И баскетбольные звёзды». — «Ну, мне много что не нравится», — говорит он, поворачивая меня. Он поворачивает меня к зеркалу. — «Но это не должно мешать тебе наслаждаться ими». Он кладёт полотенце на мою шею и готовит инструменты. Стрижка успокаивает, создаёт ощущение умиротворения, вдали слышен лишь вой ветра за окном. Папа напевает какую-то старую мелодию, останавливаясь время от времени, чтобы проверить, ровно ли идёт стрижка. Когда он перестаёт напевать, между нами остаётся лишь мягкое жужжание машинки для стрижки. — «Я не ненавижу быть черным», — говорит он, совершенно неожиданно. Мама, думаю я. Конечно, она рассказала ему о нашем разговоре. — «Я хочу, чтобы ты это знал», — продолжает он, стригя меня. — «И, возможно, раньше я плохо показывал тебе это. Но сейчас я хочу, чтобы ты понял: я люблю и горжусь тем, кто я есть. Я люблю быть афроамериканцем. И независимо от того, что кто-то говорит тебе — я хочу, чтобы ты тоже это любил». Я киваю, но он держит мою голову, чтобы выровнять её во время стрижки. — «Почему же ты тогда всегда злишься?» — спрашиваю я. — «На дядю Джека. На чернокожих? На…» Я делаю паузу. — «На твоих… приёмных родителей». Он некоторое время молчит. Я слышу его ровное, неглубокое дыхание над головой, сдержанное. Когда он наконец говорит, это тихий, мягкий голос. — «Есть кое-что, чему учишься очень рано, будучи таким, как мы, Лукас», — говорит он, впервые за долгое время обращаясь ко мне по имени. — «Будучи чернокожим в этом мире, ты всегда пытаешься жить, но тебя заставляют проводить столько времени за выживанием». Он делает паузу. — «Всё, чего я когда-либо хотел для тебя — для каждого в этом доме — это чтобы вы жили, а не просто постоянно слышали, что всё, что нам остаётся, — это выживать». Он проводит рукой по моей шее, снимает полотенце и протягивает мне маленькое зеркало. Я рассматриваю стрижку с разных сторон. Она очень в стиле Грейс Джонс, но выше, потому что мои волосы густые. Очень в стиле NBA, очень хип-хоп, очень круто. — «Тебе нравится?» — спрашивает папа. — «Да», — говорю, глядя на него. — «Да, мне нравится. Спасибо, папа». — «Пожалуйста, сынок». Он собирает свои инструменты, чтобы уйти, останавливается у двери и оборачивается. Кажется, он собирается сказать что-то важное, тяжёлое, трудное, чтобы сбросить с себя груз. Но слов не следует. Вместо этого он говорит: — «Попробуй убрать все эти волосы с пола перед сном, ладно?»