Часть 3. Глава 22.

22 глава        когда-то очень, очень давно  Когда я ложусь в кровать, я думаю обо всех молчаниях папы — сегодня вечером, но и за все эти годы. Я думаю обо всём, что осталось несказанным, обо всём, чем он хотел бы поделиться, но никогда не может себя заставить сказать. Я думаю о том, как мы попали в Хоукинс, единственной истории о нас самих, которую мои родители никогда не рассказывают. Причиной, по которой Эрика и я стали интересоваться этой частью нашей истории, было то, что у нас не было большой семьи поблизости. Это было задолго до дяди Джека. Как и Эрика, я заметил, что у большинства людей вокруг поколение семей находятся рядом. Часто прямо здесь, в Хоукинсе, хотя иногда они жили в отдельных домах. Иногда почти семья жила чуть за городом; иногда — так далеко, как в Индианаполисе. У многих были братья, сестры и двоюродные братья и сестры в городках вдоль границ штатов, например, в Мичигане, Огайо, Кентукки, Иллинойсе. Это происходило потому, что большинство людей, кто оставался в Хоукинсе, просто оставались, а те, кто не оставался, просто уезжали. Очень редко кто-то из Хоукинса поддерживает связь с семьёй, которая живёт далеко. Но не мы. Долгое-долгое время были только мама, папа, Эрика и я. Потом отделение управления по делам ветеранов в Индиане предложило программу для всех, кто ранее служил за границей, чтобы найти родственников, которых могли потерять за это время. Папа воспользовался этим, и штат помог ему найти дядю Джека. Папа иногда рассказывает о своих детских годах, но не очень часто. Между ним и дядей Джеком создаётся впечатление, что их биологический отец тоже не любил говорить о себе. Единственное, о чём папа иногда говорил, — это о так называемой Великой миграции, которая, как я понял, описывает, как его семья покинула юг и переехала на север. Из какого южного города переехала их семья, папа и дядя Джек так и не могли сказать — они были слишком малы, когда это произошло. Их семья разделилась во время переезда и оказалась разбросанной по разным местам. Именно так папа потерял дядю Джека в первый раз. Были ли они действительно оставлены или просто потерялись, папа так и не сказал. Я не уверен, знает ли он сам или просто не хочет сталкиваться с этой болезненной правдой. В любом случае мама, более понимающая наши вопросы, рассказала нам остальную часть истории. Папа попал в приемную семью, и поскольку его документы о рождении тоже были утеряны во время переезда семьи, его переводили из одного дома приёмных родителей в другой в разных городах, пока штат не смог найти для него постоянное место. Это означало, что он жил с совершенно новыми семьями в разное время, и большинство из них обращались с ним плохо. Я помню, как я спросил: «Как с рабом?» Мы только начали изучать рабство в школе, и эта концепция всё ещё была свежа в моей голове. Ответ мамы был спокойным, но слишком взвешенным и рассчитанным, чтобы раскрыть всю правду. «Не совсем», — сказала она. «Не совсем». В конце концов папа оказался в Нью-Джерси, когда ему было семь, после чего его усыновила белая семья. В нашем доме мы называем их просто «приёмные родители папы» и больше никак. Он никогда не называл их отцом или матерью или нашими бабушкой и дедушкой. Он даже не позволял нам думать о них как о бабушке или дедушке. Он приходит в ярость, если мы вообще говорим о них, и предупреждает нас никогда, никогда не приносить эти воспоминания в наш дом. Мама сказала, что он ушёл от них, когда ему исполнилось восемнадцать, и пошёл в армию, потому что это было единственное место, где он мог заработать хорошие деньги со своими не самыми лучшими оценками из государственной школы. Его отправили в Арлингтон, Вирджиния, а потом во Вьетнам. «Мне повезло вернуться», — часто говорит папа. И хотя у меня всегда был доступ к большей части его военного атрибута, но лишь недавно мне стало казаться примечательным, что он никогда не рассказывает истории о своем пребывании там, за исключением тех случаев, когда пытается преподать нам урок. Мама, с другой стороны, с радостью рассказывала нам о Арлингтоне, Вирджиния, где она выросла. Это, говорит она, было то первое, на чём они с папой нашли общий язык, когда познакомились. Она вспоминала своё детство: походы в церковь с последующими воскресными пикниками, на которых она объедалась картофельным салатом, барбекю, макаронами с сыром, кукурузным хлебом и персиковым коблером, а её мама уходила домой с контейнерами Tupperware, полными ещё большей еды. Она рассказывала про игры «двойная скакалка» на улицах жарким летом, про открытые пожарные гидранты, по которым босиком бегали дети, смех скользил по волнам жары. Она говорила про ожидание в салоне, пока мама делала причёску, запах выпрямителя и волосистой смазки пронизывал ноздри, пока она листала глянцевые журналы, восхищаясь моделями с гладкой кожей и думая, как сделать так, чтобы её собственная кожа сияла так же. Но, как и с нежеланием папы говорить о своём прошлом, я не мог избавиться от ощущения, что в этой картине что-то намеренно упущено. Точно так же, как мне в последние дни начинает казаться про Хоукинс: под этой памятью скрывается что-то ещё. Эта утопия, которую рисует мама, кажется такой далёкой, загадочной, хотя на самом деле она всего в нескольких штатах отсюда. Это как изнанка Хоукинса, не так ли? Опасность никогда не бывает по-настоящему далёкой. Под нашими кроватями прячется монстр, существование, которого никто не хочет признавать. И время от времени, когда что-то в нашем мире заходит слишком далеко, лицо этого монстра выскальзывает наружу, обнажая зубы. Иногда мои родители рассказывают себе истории, когда думают, что мы спим. Они шепчут, будто слишком громкий голос может вытащить этого монстра из-под кровати. Их голоса тихие за закрытыми дверями, они шепчут слова вроде «кланы», «конфедераты» и «сегрегация». Голоса дрожат, потом они вздыхают, и в их словах слышно облегчение, будто они наконец-то что-то пережили. Мама говорит, что большая часть её семьи осталась в Арлингтоне, но она и её родители переехали в Филадельфию в поисках лучших возможностей. Именно там она ходила в школу машинописи и получила навыки для выполнения разных секретарских обязанностей. Забавно, что именно там она встретила папу, который, вернувшись с войны, пытался найти новую работу в Филадельфии, потому что Нью-Йорк был слишком переполнен. Они нашли общий язык и поженились. Но на этом история заканчивается. Они не говорят о том, почему мы не остались в Филадельфии, не вернулись в Арлингтон и что побудило их переехать в глухой Хоукинс, особенно когда мама была беременна. Они не рассказывают, как соседи их встречали или не встречали, как трудно или легко было обосноваться. Они не говорят, почему мама иногда называет своего парикмахера Sista Rosie, а не просто Rosie. Они не говорят, чувствуют ли они себя одинокими в Хоукинсе, чувствуют ли они себя другими, заставляют ли ощущать себя уродами только за то, что они есть. Теперь, когда я понимаю все молчания папы, слово «чёрный» приобретает вес, какого оно никогда раньше для меня не имело. Теперь я понимаю, почему в нашем доме мы не говорим о том, что мы чёрные, или о существовании как чёрные люди, о том, что значит быть чёрным человеком. Возможно, они всегда боялись, что если мы упомянем это слово, монстр вылезет из-под кровати, так же, как это случилось с Джеем из-за самодельной бомбы. Возможно, это самая главная причина, больше всех остальных, почему папа паникует каждый раз, когда приходит дядя Джек. Возможно, дядя Джек — это просто напоминание для него о том, что мы не можем прятаться и притворяться вечно. Я никогда не думал о своих родителях как о боязливых. Но я точно помню, что почувствовал в первый раз, когда увидел Демогоргона. Я полностью потерял способность издавать звук. Наверное, когда под твоей кроватью всегда прячется монстр, теряешь способность говорить.