Часть 3. Глава 24.

24 глава          суббота, 11 января, 1986 Дом Демарио находится на Монро, и мне повезло, что я никому не сказал, что собираюсь сюда прийти. Если бы папа узнал, что я на этом районе, он бы пришёл в ярость. Все улицы, пересекающие Бродвей так далеко на север — Джонсон, Вашингтон, Мэдисон — хотя бы одно здание на каждой используется как центр обогрева или для временного проживания. Все «нежелательные» люди Хоукинса, которых не пустили бы даже близко к районам вроде Лок Норы — и, если честно, улицы вроде моей — чаще всего в той или иной степени оказываются здесь. Большая часть жилья — это также разросшиеся государственные проекты. Они ни в коем случае не выглядят плохо, просто гораздо дешевле. Должно быть поэтому большинство из нас ассоциирует эту часть города, ну, с бедностью. Меня удивляет, что Джей живёт в одной из этих квартир. Он никогда не давал мне понять, что его семье не хватает денег, а по его внешнему виду — всегда опрятный, аккуратно одетый — я бы никогда не догадался. Теперь я понимаю, что, возможно, проблема не в Джее, а во мне — в нас — и в том, как я интерпретировал статус его семьи только из-за того, где он живёт. Я мысленно бью себя за поспешные выводы. Возможно, это хороший урок: если я хочу, чтобы другие не судили меня по ценности, мне сначала нужно научиться не судить других так быстро. Я стучу в дверь пластмассовым дверным молоточком, окрашенным под медь. Проходит мгновение, затем тень заслоняет свет под дверью. Дверь открывается наполовину, а потом полностью, и я вижу высокого, темнокожего мужчина со светлой кожей, которого, я полагаю, зовут мистер Демарио, отец Джермейна. Он выглядит удивлённым, увидев меня, но как кто-то, кто удивлён, если к нему пришёл давно потерянный друг. В его глазах мелькает проблеск узнавания. Я не уверен, связано ли это с тем, что он понял, что я, должно быть, тот самый Лукас, о котором его сын говорил полиции, или потому что, наверное, здесь не так много молодых темнокожих мальчиков из Хоукинса стояло у этой двери. «Добрый день, сэр», — говорю я, вспоминая манеры, которым меня учили дома. «Меня зовут Лукас Синклер, и я пришёл увидеть Джермайна. Я его товарищ по команде в школе». Он слегка наклоняет голову. «Товарищ по команде, да? Ты один из тех, кто положил бомбу в его шкафчик?» Мои глаза расширяются от такого предположения. «Никогда бы, сэр». Он оценивает меня и, похоже, соглашается, что со мной всё в порядке. Но на этом вопросы не заканчиваются. «Ты его друг?» — спрашивает он. Я нахмуриваюсь. «Да?» «Ты друг?» — повторяет он, смотря на меня более внимательно. Только тогда до меня доходит реальность его вопроса. И он прав, что спрашивает. Я всё ещё спортсмен, не так ли? Нет ничего, что доказывало бы, что я лучше или отличаюсь от тех спортсменов в школе. Мистер Демарио держит дверь и ждёт моего ответа. «Я никогда не сделал бы ничего, чтобы навредить Джею», — наконец, это всё, что мне удаётся вымолвить. Мистер Демарио снова оценивает меня взглядом, потом вздыхает, качает головой: «Хотя бы один здравомыслящий брат встретился здесь». Затем он откидывается назад и кричит в сторону лестницы: «Джермейн! У тебя друг у моей двери». Он возвращается ко мне и улыбается слегка. «Он скоро спустится к тебе». Он оставляет меня стоять на крыльце, дверь открыта как приглашение. В голове звучит голос мамы, напоминающий никогда не заходить в чужой дом без приглашения. Так что я жду, пока Джермайн выйдет. Наверху открывается окно. Я смотрю вверх и вижу девочку лет восьми-девяти. У неё косички спереди, а сзади — два афро-пуха, закреплённых яркими резинками. Она ничего не говорит, просто смотрит на меня, без выражения лица. «Привет?» — говорю я и неловко машу рукой. Она не отвечает. Я смотрю на открытую дверь и коридор с кучей зонтов и висящих курток. Но тишина не длится долго. Скоро сверху спускается вопрос: «Ты играешь в баскетбол, как Джей-Джей?» Я смотрю вверх. Рот открывается в поисках ответа, но ничего не выходит. «Анита». Голос Джея раздаётся, когда слышу шаги по лестнице. Он появляется внизу, в спортивных штанах и простой футболке, словно не вставал с кровати весь день. Волосы прижаты с одной стороны, и это подтверждает догадку. Он улыбается мне приветственно, но находит время выглянуть в окно на лестнице и посмотреть вверх: «Что я говорил про то, чтобы надоедать моим друзьям из окна?» — спрашивает он. «Я всего лишь задала вопрос», — отвечает девочка. «Как бы тебе понравилось, если бы я задавал вопросы твоим друзьям, когда они приходили?» «Они бы ответили? Разве для этого у них не рты?» В этом взаимодействии есть что-то настолько знакомое, что на мгновение кажется, будто это происходит у меня дома. Затем маленькая девочка — Анита с щелчком закрывает окно. И я снова очутился перед Джеем. «Эй, чувак», — говорит он, затем делает паузу. «Сумасшедшие каникулы, да?» Я вздыхаю. «Да.» «Крутой фейд тоже. Где делал?» «Мой папа.» «Серьёзно? Хочешь поменять его на моего?» — Джей хихикает, а я лишь улыбаюсь. Он замечает моё выражение лица. «Пошли», — говорит он, но не ведёт меня в дом. Он закрывает дверь и указывает на дерево рядом с подвешенной на нём покрышкой-качелью. … «Что ты имеешь в виду под “не возвращаюсь“?» Я сижу у подножия дерева, а Джей стоит на покрышке, раскачиваясь взад-вперёд, словно ни о чём не беспокоится. Меня удивляет, как спокойно он всё воспринимает. На его месте я бы полностью паниковал. Джей отталкивается вперёд. «Именно это и значит. Мои родители говорят, что слишком опасно возвращаться, пока Ли Гарроуэй там. Кто знает, что он сделает дальше?» «Ну, я всё ещё там, и пока ничего не произошло.» Он снова отталкивается вперёд. «А разве тебе не страшно?» Я слишком долго молчу, и он наклоняет голову. «Бинго.» Он прекращает раскачивание и ждёт, пока качели не остановятся, затем садится на них, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. «Это не в первый раз для нас, знаешь?» — говорит он. «Я никогда не рассказывал тебе, почему мы переехали из Кливленда, но…» Он поднимает глаза к небу. «И дело было не только во мне тогда. Моя мама, мой папа, даже Анита. Куда бы мы ни шли — в школе, на работе, дома, в магазине — всегда находился кто-то, кто готов был напомнить нам, как мы выглядим. Попытаться убедить нас, что кем бы мы ни были и что бы ни делали, они всегда будут лучше нас. И каждый раз, когда мы отвергали эту ложь, нас наказывали». Он качает головой. «Единственный способ выжить — уйти». Я не знаю, что сказать, поэтому молчу. «Мой папа думал, что нам нужен свежий старт где-нибудь в середине ниоткуда. Мы думали, что, по крайней мере, если люди в городке вроде Хоукинса будут считать, что быть чёрным — это преступление, они будут слишком вежливы, чтобы прямо лезть в лицо и говорить это. И, честно говоря, он был прав… в какой-то степени. Никто прямо не подходил ко мне и не оскорблял в лицо». Он смеётся. «Теперь, когда я об этом думаю, может, мне бы даже больше понравилось, если бы кто-то просто говорил гадости прямо в лицо, чем пытался уничтожить меня, как эти люди на Осидж-авеню». Я никогда не думал о Хоукинсе как о месте утешения, куда идут, чтобы найти то, чего нет во внешнем мире. Но когда Джей говорит, где-то в моей голове загорается лампочка. Возможно, я не мог видеть этот город как «изнанку», каким он всегда был, потому что жил в нём всё это время. Это как гравитация. Все в мире думают, что они стоят правильно, хотя это не так. «Не знаю, как ты выбирал города», — говорю я, «но выбрал полный отстой». Джей внезапно расхохотался. Это меня удивило, и я тоже в итоге засмеялся. Потом он вздыхает и улыбается. «Да», — говорит он. «Иногда именно надежда тебя и подводит». Мы сидим в тишине, и я снова чувствую себя спокойно. Разговор с Джеем похож на взгляд в параллельное измерение, где я могу увидеть всё себя. Теперь я наконец понимаю свои разочарования в Майке и Дастине — и в меньшей степени в Макс — и понимаю, что они никогда не смогут понять, что значит быть мной и делать те выборы, которые я делаю, сколько бы я ни пытался это объяснить. Так же, как опыт Джея в Хоукинсе отличается от моего, хотя мы оба чёрные парни из одной школы, мои друзья имеют представления о нашем городке, которые совершенно чужды мне, хотя мы все здесь выросли. «Ты думаешь, возможно заботиться о чём-то, что одновременно отстой?» — спрашиваю я. «Абсолютно», — говорит Джей. «Так я отношусь к баскетболу». Я поднимаю брови. «Серьёзно?» «Да, серьёзно. Я люблю его, но иногда это просто… слишком. Вся это мода, напряжение, драма, ожидания. Баскетбол буквально помог мне попасть в эту школу с самого начала, а теперь он же станет причиной, по которой я не смогу вернуться». «Да», — говорю я, — «Я чувствую то же самое по поводу Хоукинса. Этот город — это всё, что я знаю, и здесь живут все, кого я люблю и о ком забочусь», — вздыхаю я. «Но в последнее время мне кажется, что если что-то и станет моей погибелью, то это будет тоже этот город, понимаешь?» «Возможно, так и есть», — говорит Джей. «Просто тихо?» «И с улыбкой», — добавляю я. Проходит ещё немного тишины, прежде чем я задаю вопрос, который держал в себе. «Ты уходишь». «Да».  Это больше утверждение, чем вопрос, и Джей не воспринимает его иначе. Маленькая надежда, которая у меня ещё оставалась, рассыпается на землю. «Школа или город?» — спрашиваю я. Он пожимает плечами. «Не уверен, что я смогу что-то здесь сделать, если не пойду в единственную школу в городе». «Куда ты пойдёшь?» «Не знаю. Мы ещё не всё решили, но… посмотрим». Он смотрит на меня. «Меня больше интересует, что будешь делать ты?» «Я не понимаю». Он устраивается на шинном подвесе. «Ты когда-нибудь задумывался, почему я тебе помогаю?» Я задумывался. Вначале мне просто нравилось проводить с ним время. Но с течением дней я начал думать, почему он выбирает продолжать помогать, даже после того как официальная программа наставничества закончилась. Но я качаю головой так, что он не сможет объяснить. «Я знаю, что ты говоришь, что этот город — дерьмо», — говорит он, «но одно я знаю точно: он помнит своих. Я переехал сюда из другого места, так что, как бы я ни старался, я всегда остаюсь гостем. Но понимаешь, ты — часть самой ткани этого места. Хоукинс может тебя не любить и не радоваться твоему присутствию, но Хоукинсу придётся с тобой считаться, потому что ты никуда не денешься. Ты — Хоукинс до мозга костей. Поэтому я подумал: если мне здесь не позволяют быть полностью собой, если я не могу попасть в стартовый состав только потому, что я какой-то чёрный парень из Кливленда — может быть, Лукас Синклер сможет». Теперь до меня доходит истина. Я всегда думал, что враждебность со стороны второкурсников из команды младшей лиги JV была просто из-за того, что он пробивался мимо них в основной состав. Но нет. Речь шла о том, что он чёрный, чужак и при этом всё равно их превосходит. Теперь понятно, почему они взорвали и разрисовали его шкафчик, а не мой. В их глазах — и в глазах Хоукинса — мой цвет кожи отличается от цвета кожи Джея. Это «тот же, но другой» аспект — то, что мы, Синклеры, всегда представляли в этом городе. Думаю, это то, что папа всё время пытался мне сказать: помнить, что хотя Хоукинс не так безопасен для меня, как хотелось бы, это, вероятно, меньшее из двух зол. «Хотя я некоторое время волновался», — продолжает Джей, — «что я толкаю тебя к чему-то, чего ты не хочешь, или что тебе не идёт. Ты знаешь, как это бывает: как только немного подрастаешь, будучи чёрным парнем, все думают, что ты обязательно должен играть в баскетбол». «Нет», — качаю головой. «Я не чувствовал никакого давления. Не от тебя». «Иногда я хотел сделать шаг назад, понимаешь?» — говорит он. «Но в конце концов я решил, что если не дать тебе пространство, чтобы попробовать всё, чего ты хочешь, если не спустить лестницу вниз — это было бы настоящей несправедливостью, понял?» Я киваю. Он не ошибается. Я действительно хочу выйти из зоны комфорта и попробовать всё, быть всем, кем могу. Так же, как он имеет на это право. Я точно не хотел бы, чтобы меня от этого удерживали. Мои родители большую часть моей жизни пытались оградить меня от мира за пределами Хоукинса. Смотри, к чему это привело всех нас. ««Тиграм» будет тяжело без тебя», — говорю я. «Ты же знаешь, что мы так хорошо играем в этом сезоне только потому, что впервые в стартовой команде есть качественные запасные, верно? И ты — один из них?» Он смеётся. «Да, наверное. Тренер точно в ярости. Уже дважды звонил моим родителям. Похоже, что теперь половина скамейки и команда младшей лиги острижены, ведь друзей Гарроуэя выгнали из школы. Им придётся набирать прямо из младшей лиги. Кто знает — может, и у тебя будет шанс!» «Ха», — говорю я. «Невозможно». «Если ты чему-то и научился до сих пор, так это тому, что невозможного нет», — говорит он. «Если тебе поступит звонок — бери его. Моё единственное правило — никогда не закрывать себе двери. Никогда не знаешь — может, баскетбол даст тебе то, чего ты всегда хотел». Он улыбается. «Жаль, что меня там не будет, чтобы увидеть это» Мы ещё какое-то время сидим в тишине. Мне кажется, что моя причина прийти сюда слишком эгоистична, если я даже не могу дать ему хоть какое-то утешение. Но я понимаю, что нам обоим это было нужно. Мы можем быть двумя разными чёрными парнями в глухом Хоукинсе, но мы — два разных чёрных парня, которые выбрали путь, чтобы бросить вызов этому миру. Джей смотрит вверх, в деревья. «Пообещай мне одно, ладно?» «Что?» «Держи голову на плечах», — говорит он. «Гарроуэй и остальные — это только начало. Там будет ещё. Монстры выглядывают из каждого угла. Легко заметить их издалека. Но иногда они подбираются близко, понимаешь? Так что нужно быть осторожным. Прежде чем открыть рот и назвать кого-то другом, убедись, что он заслужил это. Только так можно быть уверенным, что тебя не обманут.» Я хочу попросить у него ещё советов. Как вернуться к открытию своего шкафчика, не паникуя? Как вернуться в команду, если меня пригласят? Как стать лучше в баскетболе? Но это кажется эгоистичным. Всё это время, пока Джей мне помогал, ему самому приходилось справляться со всем этим огромным грузом. И всё равно это никогда не проявлялось в его поведении. Он никогда не был груб со мной из-за того, что мир был против него. Может, пора научиться самому управлять своей лодкой так же. «Нет», — говорю я, растягивая «е» в подражание ему. Он смеётся в ответ. «Я думаю, у тебя сейчас и так достаточно всего. Всё, что у меня есть, я разберу сам», — говорю я и делаю паузу. «Как думаешь, мы ещё увидимся?» Он пожимает плечами. «Мои родители известны тем, что быстро принимают решения, так что…» «Это… прощание?» «Честно?» — говорит он. «Не знаю. Но, наверное, разумно воспринимать это так». Мы пожимаем друг другу руки. Это не интимно, но и не грустно. Это два парня, которые знают, что мир всегда будет требовать от них доказательств, так что они говорят друг другу: «Вот тебе немного силы и духа, чтобы справиться с этим».