Глава 2. Три чашки чая, две с кофе и банка пива

На кухонном столе стояла миска простенького салата со сметаной, ваза с сушками и тарелка бутербродов. Жека с гитарой и Миша расположились на раскладушке, Стерх, свесив ногу, сидел на подоконнике и кусал губы, сжимая в кармане пачку сигарет и поглядывая на Диму. Дима держал Алека на коленях, а рядом с идеально прямой спиной расположился Кло. — Вот Клошка приехал, и сразу за окном похорошело. А то дожди, дожди... — заметил Жека. — Клотиль, пожалуйста, — вздохнул Кло. — Но вечер правда красивый. Догорал закат, и усталое солнце окрасило облака в золотой цвет. Они замерли в мягких лучах на розоватом небе, которое плавно переходило в синий беззвёздный бархат. Деревья ещё не оголились, и свет проходил сквозь ветви и пожелтевшие, порыжевшие, будто покрытые бронзой листья. На площадке носились дети в разноцветных куртках, визгом разбавляя умиротворяющий пейзаж. Было чисто и спокойно — так, как любил Клотиль. Алек, пригревшийся у Димы, держал кружку тёплого сладкого чая и изредка отпивал из неё, жмурясь от тепла и попадавшего в лицо луча. Под выступающими скулами виднелись глубокие тени. Клотиль старался отводить взгляд, потому что мальчик слишком уж напоминал скелет из кабинета биологии. Фальшиво ныла гитара, пока Жека крутил колки, и Стерх недовольно морщился. — Дядя Клотиль, — Алек поднял взгляд и тут же опустил, — а вы правда из Литвы? — Правда. — Миш, а Миш! — Алек вдруг оживился, — а ты дяде Клотилю рассказывал, как твой табор в лесу заблудился в Литве? И что вас вывела ёлка-Эгле? — И её детки, — добавил Миша и растянул губы в улыбке. — А что, дядя Кло, тебе, небось, читали про Эгле? Давай ты сказочку расскажешь, а я потом про табор расскажу? Так же интереснее, Алек? Алек подпрыгнул от радости, закивал и, затаив дыхание, повернулся к новому жильцу. Хмыкнул тихонько Стерх, закачал ногой — так у любопытных кошек подрагивает кончик хвоста, когда они видят новую игрушку. Струна на гитаре особенно громко взвизгнула, и Жека тут же заглушил звук и вздёрнул голову. Кло сжал ручку чашки. Молчание. И все ожидающе смотрят на него. — Что? — он сделал глоток горького кофе и оглядел соседей. — Ты не знаешь историю про Эгле? — Алек разочарованно опустил плечи. — Ну, это наша детская сказка, — пробормотал Кло, стараясь не смотреть никому в глаза, — про жену ужа из водного королевства. Её звали Эгле. Она пошла проведать семью на земле: мать, отца, братьев. И у неё были дети... вроде сын и дочка... В общем, её братья узнали, как выманить её мужа из этого царства, и они его убили. И муж Эгле говорил, чтобы она прочитала над водой стихотворение, чтобы он её встретил, и просил никому не рассказывать... Ну, братья узнали, и... и... — И всё? — торопливо спросил Алек. — А почему она тогда ёлка? Кло почувствовал, как в груди начало растекаться мерзкое ощущение стыда. Эту сказку знает каждый ребёнок в детском саду. Чашка на весу начала чуть заметно подрагивать. Он поднёс её к губам, чтобы спрятать дрожь, но кофе на дне уже не осталась. Алек вздохнул. Господи, так опозориться. Лицо, наверно, уже всё красное- — Если жив мой друг бесценный — Забурли, вода проточная, Из пучины брызни, пена, — Пена белая, молочная! Если ж милый мой убит И в пучине тёмной плавает — Над волною закипит Пена красная, кровавая...* Мишин голос — даже морские волны звучат грубее, чем он — пропел знакомую песенку. "Пена красная, кровавая", — одними губами повторил Кло. Краем глаза он заметил, как соседи наконец повернулись к Мише. Тот, словно чувствуя глиняно-смуглой кожей их взгляды, наклонился вперёд и пальцем стал задумчиво крутить прядь спутанных волос. — Вот что муж-змея повелел Эгле пропеть, когда она воротится к озеру. И деткам настрого запретил рассказывать об этом дядьям и тёткам! А братья Эгле ой её муженька невзлюбили! Позвали они старшего её сынка ночью коней пасти. Упрашивали — молчит, палкой замахнулись — заплакал, а не выдал. Утром Эгле смотрит — у сына глаза красные-красные. "Плакал ты, сыночка?" — "Нет, маменька, это чад от костра в глаза попал!". Второго сына дядьки позвали коней пасти. Спрашивают его о папе-уже — ничего не говорит. Побили — и то не помогает. Утром Эгле говорит: "Глазки красные у тебя! Обижали дядьки?" — "Нет, маменька, то я глаз всю ночь не смыкал, за конями глядел, вот и красные". Взяли братья маленькую племянницу с собой. А она девочка, что цветочек-ромашка: на вопросы не отвечает, только землю ножкой ковыряет, а как замахнулись розгами — взяла и рассказала со страху про отца-змея и песенку. Побежали братья к озеру с острой косой... Как срок пришёл, подошла к воде Эгле. Спела, глядит на пену водную — а она красная, как кровь. Позвала детей и сказала: "Нет больше у вас отца милого, а у меня — любимого мужа. Никто нас не встретит в водном царстве. И под одной крышей с убийцами нам не жить...". Напела песенку — стали её сыновья дубом и ясенем, крепкими большими деревьями; дочка обратилась пугливой осинкой; а сама вдова Эгле стала угрюмой елью, чтобы лить янтарные слёзы по мужу. — И когда вы заблудились, тебе одной Эгле нашептала, как выбраться из леса, — выдохнул Алек очарованным полушёпотом, — потому что ты знал сказку. Миша кивнул и снова на секунду растянул губы в улыбке. Он наклонился за кружкой, стоявшей на полу. Пальцы — живые узловатые ветки, с большими костяшками-сучками — захлопали по полу, нащупали бок чашки и оплели его. Чашка, стукнув, оторвалась от кафеля, затряслась в непрочной хватке. Миша заойкал, когда кипяток облил пальцы. Жека тут же подхватил кружку и вытер её краем большой футболки. — Добрый ты человек, — из-под лохматой шапки волос блестнули мутные белые глаза, спрятались, как луна за тучами, и Кло подумалось, что Миша специально повернул голову к нему, чтобы уколоть второй раз. Жека только улыбнулся. Пожалуй, он лучше всех чувствовал себя на тесной кухоньке. Прижатый к углу в обнимку с гитарой, он всё пытался не задеть грифом разомлевшего Мишу и не поцарапать саму гитару о стену. Простора для нелепых, по-подросковому длинных ног и рук было явно мало, и Жека кряхтел и ворочался, то вытягивал ноги, то поджимал, и невольно пихался острыми локтями. Устроившись, он ударил по струнам, чтобы все повернулись. — Ну что? Кто скажет первый тост? — улыбнулся он, обращаясь ко всем, но глядя смеющимися только на Кло. — Я, конечно! — возмущённо воскликнул Миша, пихнул Жеку и прочистил горло. — Итак, господа и... господа. В нашу скромную холостяцкую квартиру вчера ступил новый человек. Он превратил нашу кухню в приличное место, где пахнуть положено только фиалкам, а не кое-чьим вонючим носкам, на которых приличные люди вечно подскальзываются... — Ой, подумаешь! Всего один раз! — надулся Жека. — Два по арифметике, Беляев! — прервался Мишка и снова придал голосу торжественный тон. — Так вот. Да! По словам моих дорогих соседей, перед нашими кастрюлями теперь можно бриться. Сам, простите, не проверял. Гроза пыли, страшный сон тараканов, король швабры, князь метлы и совка... — Миша, кончай про орлов, я кофе хочу, — взмолился Стерх. — Короче! Клотиль... Как там тебя по батюшке? Клотиль теперь живёт с нами! А теперь, как и положено, предлагаю выпить за здоровье — его и наше! Все подняли чашки. Они зазвенели, чокаясь, и Димина банка пива весело звякнула тонким железные боком. Жека всё косился на неё недобрым взглядом, но ничего не говорил. Зато Алек сиял от радости, потому что ему разрешили лечь спать попозже, посидеть со взрослыми и послушать гитару. Он смешно, как мышонок, ел бутерброд с докторской колбасой, прижимаясь спиной к брату, и Дима ласково трепал его по чёрным пушистым кудрям. Даже Стерх, хотя ни с кем не чокался, смотрел на всех немного свысока с доброй усмешкой, а не с таким лицом, как будто его насильно привязали к батарее. Кло только посмеивался, чуть краснея от такого внимания и пламенной Мишиной речи. — Ну, что споём? — подмигнул Жека. — Слышь, подоконник! Мою любимую для затравочки? — Валяй, — с миролюбивым снисхождением потянулся Стерх. Жека снова солнечно заулыбался. Его пальцы ловко забегали по струнам в переборе. Стерх прикрыл глаза и откинул голову, и Алек, поглядывая на брата, стал покачиваться в такт музыке. — Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь, — завёл Жека, — любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист... Песню хрипловато подхватил Стерх, но скоро его голос стал необычно чистым и сильным. Мяукал Миша, не попадая в ноты. Пел суровый Дима низким голосом, тихо, чтобы не было видно, что он тоже поддался музыке. Пел даже Алек, тоненько, старательно. На втором припеве к ним неуверенно подключился Кло, не знающий слов. Он торопливо пытался прочитать по губам, запомнить, чтобы не выбиваться. Ты, летящий вдаль, вдаль ангел Ты, летящий вдаль, вдаль ангел... Как аккомпанемент, в песню вплёлся стук по батарее. Миша вздрогнул, когда его услышал, и оборвал ноту. Стыдливо смолк Кло, притих Алек, вслушался Дима. Только Жека и Стерх продолжали самозабвенно петь. Кло было протянул руку, но Дима с ухмылкой покосился на него, и Кло тут же одёрнулся. Их голоса были сильнее других, особенно в тишине. Жека, кажется, не обращал внимания на ноты, на то, как смотрят соседи и пел с запалом и такой кристальной искренностью, будто песня была про него самого. Он качался, отбивал ритм голой ногой, тряс головой и сосредоточенно закрывал глаза, синие, как небо, в которую мчался ангельский Харлей. Так играют дворовые пацаны, когда поют для девчонок, которые им нравятся и к которым они никогда не осмелятся подойти. Только на несколько минут они могут приковать их к себе и быть до конца честными. Стерх был совсем другой. Чуть подрагивали рыжие ресницы, и он хмурился, когда сильно хрипел, но не упускал ни слова, ни аккорда. Он сжал пальцы на колене, притянул его ближе. Стерх улыбался, когда пел про рай, как не улыбался ещё при Кло. Не ухмылялся, не усмехался, не язвил. Улыбался. И последнюю ноту они с Жекой пропели в унисон. Секунда тишины — Стерх разжал пальцы, а Жека опустил руку — и снова бам-бам-бам по батарее. Стерх закатил глаза, свесил руку и застучал по ней кулаком. Парни рассмеялись. — За то, что мы все живы и всё у нас хорошо! — провозгласил Жека и дотянулся чашкой до Стерха, чтобы чокнуться. — А ты чего не пел, Кло? — Я особо не знаю русских песен, — неловко признался он. — А, так ты по-литовски говоришь? Нифига себе! Скажи что-нибудь ещё на литовском! А откуда русский знаешь? — Aš nežinau, ką pasakyti, — пожал плечами Кло. — Я не знаю, что сказать. Мама русская была, школа с языком... Сестра только по-русски говорит. — Кру-у-уто! — протянул Жека. — Ты давно живёшь в Москве, Кло? — спросил Дима. — Не очень, лет пять. Учусь на хирурга, — скромно ответил Клотиль. — Пять лет? И не знаешь Арию? Ну деревня! — покачал головой Жека. — А ты таблицу умножения не знаешь, ничего же, живёшь, — зевнул Стерх. — Девочки, не ссорьтесь! — Мишка дёрнул за рукав привставшего Жеку, и тот, нахмурившись, плюхнулся обратно. — Давайте лучше ещё что-нибудь споём! — А давай ты лучше нам погадаешь, Мишань? — предложил Жека, вдруг взволновался, подскочил и убежал куда-то в коридор, а Миша загадочно заулыбался. — Не по-божески это... — вздохнул Алек. — Может, не надо, Митя? — А указывать взрослым, что надо и что не надо — это по-божески? — у Стерха вздёрнулась верхняя губа. — Тебя не спрашивали, — холодно отозвался Дима и совершенно другим тоном обратился к младшему брату, — Мы не будем тебе гадать, хорошо? Прибежал Жека. Он вручил Мише пожелтевшую колоду карт и с аккуратностью слуги перед господином расстелил на столе цветастый платок, подвинув Диму и Кло. Колода была странная: карты были все погнуты, а на некоторых виднелись небольшие затёртые отверстия. Вдруг квартира, как по команде, окаменела. Только Миша шевелился, как шарнирная кукла, сразу весь: фаланги пальцев, между которыми плясали дамы и валеты, руки и плечи, сутулая спина и голова, качавшаяся под ему одному слышный ритм. У Кло по спине пробежали мурашки: это было странное подобие первобытного транса, когда люди смотрели на танец огня и теней на стене пещер; мозг тонул в узорах подпорченного молью платка, в синих, бордовых, сливовых переплетениях цветов и орнаментов, и холодели вспотевшие вдруг ладони, и в груди растекалось чувство беспомощности кролика, вокруг которого сжимал удушливые кольца пятнистый удав. — Кто? Миша говорил не своим голосом: в нём не слышалось игривого мяуканья и песенной протяжности, только хруст надломленного стекла. Очки Клотиля сползли на кончик носа, но он отчего-то не мог протянуть руку, чтобы их поправить. Стояло напряжённое молчание. Вдруг послышался шорох, шлепок босых ног об пол, и Кло словно окатило ледяной водой. Стерх медленно подошёл к столу. Чуть вдрогнула кучерявая тёмная голова, как у китайской игрушки. Миша протянул карты, сложенные веером в руках, в сторону; Стерх взял три. Веер лёг на платок. Живые пальцы-узлы утянули карты Стерха и забегали, изучая их бумажную кожу. — Встреча будет. С кем-то долгожданным. Страшно будет. Сильно. Много потеряешь, но что-то найдёшь. Стерх побледнел и попятился к окну. Ощупью он нашёл подоконник и снова залез на него, громко сглотнув. — Кто? — Я, — неожиданно для самого себя выпалил Кло. И снова — пляска карт и веер. Сердце заколотилось чаще. Каким-то образом Мише удавалось понять, где находится рубашка карт, и подавать веер дырявыми лицами вниз. Кло протянул руку — она снова подрагивала. Несколько долгих секунд он смотрел на одинаковые, сводящие с ума узоры, бешено бегая взглядом от карты к карте, в итоге сломался и быстро вытянул три из середины. Из веера от торопливого движения выпала одна карта. Миша дёрнулся, наклонил голову в сторону шороха. — Дай все. И выпавшую. Клотиль быстро наклонился под стол за упавшей картой и мельком увидел чёрное острие пиковой масти. Миша выхватил карту из рук Кло, стоило ему подняться, и напряжёнными каменными пальцами ощупал сгибы на карте. — Вижу подарок. Дорогой. Несостоявшеюся встречу. Горе ложкой будешь хлебать. И болезнь... Рядом много кто... Ходит рядом... Миша дотронулся до выпавшей кары — и резко выкинул шарнирную руку вверх. На секунду утихли все звуки в мире. И сквозь тишину — вопль: —Хватит! Я не могу больше! Хватит! Я не могу!! Миша отбросил карты, словно они загорелись в руках, вскочил с табурета, который упал с грохотом, и, спотыкаясь и хватаясь за голову, побежал из кухни. За ним пулей ринулся Стерх. Алек пискнул и уткнулся Диме в грудь. Тот обнял его, глядя перед собой, вдруг опустил взгляд и что-то зашептал ему. Жека, понурив голову, начал собирать карты и платок. Клотиль, трясясь всем телом, смотрел вслед Мише и Стерху и вдруг понял, что за окном уже стояла ночь, а в комнате висела фиолетовая мгла. Он нащупал выключатель. Свет больно ударил в глаза. — Я говорил, что это плохо кончится, — заключил Алек, испуганно глядя на Кло. — Это всё игра, — с трудом проговорил он, по привычке делая голос твёрдым. — Это антинаучная ересь. Все эти гадания, спиритические сеансы — просто чушь. Развлечение и для наивных людей без критического мышления. — Хорошо, что тебя эти двое не слышат, — усмехнулся Дима. — Не принимай так близко к сердцу. — Он всегда так кричал, когда гадал мне, — тихо произнёс Алек. — Поэтому не люблю, когда он гадает. — И часто у Миши случаются такие припадки? Я бы сводил его к неврологу, — покачал головой Кло, скрещивая руки, как от холода. — Не, ему точно не надо, — нервно засмеялся Жека. — Он просто впечатлительный очень. Ну, кто ж знал! Фиг знает, чего он нагадал там. Он, знаешь, не всегда рассказывает. Устал, наверно. — Половина двенадцатого. Пора спать, Алек, — отошёл от темы Дима. — Бли-ин! У меня ж матеша завтра. Контрольная... — скривился Жека, как от боли. — Понял. Оба по койкам, — твёрдо заключил Дима. — Да ладно, время детское! — возмутился Жека, но было поздно: Дима его уже толкал в спину. Кухня опустела. Кло стал убирать чашки. Ребята немного подъели бутерброды, но к салату так никто и не притронулся. Вот и будет ужин. Клотиль унял дрожь, когда на кухню вошёл Стерх. — Успокоился. Я ему дал валерьянки, вроде задремал, — вздохнул Стерх, заглянул в коридор, открыл окно и вытащил из кармана полупустую пачку. Кло поморщился. — Курить очень вредно. Это я как врач говорю. Ещё и запах неприятный. — Знаю. Этой дрянью, может, злых духов вытравляю, — фыркнул в смешке Стерх, зубами доставая сигарету и глуша ладонью щёлканье зажигалки. — Я считаюсь? — голос Клотиля стал глуше. — Брось, я шучу, — оскал сошёл с тонких губ. — Мишка давно так не подскакивал. Странно это. — Он на что-то конкретное так реагирует? — Да кто его знает. Как-то он нагадал, что жмот меня выкинет из окна, где я сижу обычно, и малявка умрёт. Мишка всю ночь потом температурил, я с парацетамолом вокруг него бегал. — Стерх затих, а потом задумчиво вскинул брови. — А знаешь, что самое смешное? Мы со жмотом после этого сильно подрались, прямо тут. Он мне плечо вывихнул. Я только сейчас понял. — Извини, — едва пролепетал Клотиль. — Да так, интересно просто, — Стерх отвлёкся от размышлений, взглянул на соседа и, быстро бросив бычок за раму, закрыл окно. — Чего губы синие? В обморок не упади, вон, возьми салата и ложись. Чай дать? — Нет-нет-нет, всё в порядке, — Кло замотал головой. — Иногда давление меняется резко. Слушай, а ещё сбывались Мишины... Ну, что он гадает? Кроме твоего? — перед глазами заплясали белые искры, и Кло осел на раскладушку. — Ладно встреча, но кто это может ходить рядом? Какое горе? Какая болезнь? В жизни не болел ничем серьёзным... — Ты бы думал поменьше. С Жекой поменяйся мозгами — так легко станет, сам не поверишь. Ни одной мысли в черепной коробке, — Стерх заухмылялся, но на лице опять мелькнуло сочувственное беспокойство. — Если плохо будет, ты стучись к нам с Мишаней, хорошо? Тушу свет.