Глава 5. Красный человечек

Повернувшись к спинке дивана, Жека пальцем неслышно отбивал секунды. Димас всё не начинал храпеть. Храп — верный признак, что уснул. Ни разу не подводил. Электричка в полночь двадцать семь. До вокзала — полчаса пешком. И на кухне бы чего стащить на дорожку… А сколько сейчас? Жека медленно, лишь бы не издать ни звука, потянулся под подушку, где заныкал телефон, и одним движением спрятал под одеялом. Дежурно вслушался — не заметили — и включил на полсекунды. Одиннадцать тридцать одна. Собираться пора. Захрапел наконец. Шесть тактов для уверенности и можно вставать. Что ни рабочая ночь — кино в замедленной съёмке, как в боевиках, где мускулистые мужики с прямоугольными лицами стреляют направо и налево, прыгают по машинам. А он — нейлоновая струна, что почти порвалась — каждую мышцу чувствует, когда поднимается с дивана, каждый шорох ловит, только бы не разбудить названых братьев. Движения выучил, как танцор. До шкафа три шага на цыпочках, приоткрыл дверцу, но не целиком, а то заскрипит, выудил джинсы и нелюбимую футболку. По команде, раз в полминуты, замирал, навострив уши. Тихо. Иногда он просыпался среди ночи от этой пустой тишины с холодным липким лбом, и сердце заходилось так, что воздуха не хватало. Он вставал тогда, наклонялся над кроватью и подносил ладонь под нос Димы и Алека. Когда чувствовал тёплое дыхание, скатывался на пол, клал голову на кровать, прикрывал глаза и ждал, пока тишина снова не схватит за горло. Раза по четыре мог проверять. А как Димас заворочается, переползал на диван, чтобы не уснуть на полу. Если Алек на ночь оставался без старшего брата, так и сторожил у кровати, глаза не закрывал и почти про себя мычал что-то из дворовых песенок. Очухивался утром с затёкшими ногами и одеялом на плечах. Жека переоделся и сложил вещи под одеялом, чтобы не искать спозаранку. Сунул руку в щель у спинки дивана, в тайник. С рабочей тряпки не сходили пятна, и пахла она кисловато и затхло. Телефон засветился от уведомления, и Жека судорожно прикрыл его одеялом. Алек, лежавший к Жеке лицом, вдруг зашевелился, зажмурился. Когда он приоткрыл слипшиеся глаза, на диване уже никого не было. Попить ушёл, наверно. Алек зевнул и повернулся на другой бок. Жека спрятался в чернильной темноте ванной и прерывисто выдохнул. Чуть не попал. Димас переживёт, а Алеку ни о чём знать нельзя. Свет Жека не включил, чтобы не рисковать, торопливо открыл шкафчик за зеркалом и похлопал по полкам. Да кто опять зелёнку убрал? Завели чистоплюя, блин, так он свои порядки устроил даже тут. Он сдержал ругань и прищурился. Бутылёк чуть не выскользнул из потных ладоней. Марлю захватил тоже, старая на руках уже совсем растрепалась. Жека задёргал молнию на рюкзаке: та застряла, резко дёрнулась и зажевала тряпку, торчавшую наполовину. Отдавать добычу собачка уже не хотела, как бы её не тиранили. Телефон снова засветился. Вот только опоздать не хватало! На ходу завязывая хвост, Жека двинулся к коридору. Его коснулся жёлтый свет. Жека тихо, как грабитель, заглянул на кухню: склонившись над тетрадями, за столом сидел Кло, шуршал ручкой, раздражённо разговаривая с собой. Жека снял с крючка большую ему ветровку, ещё батину, закинул на плечо рюкзак, сделал шаг к двери — Кло повернулся, серьёзный и испуганный. В груди ёкнуло. Очнулся уже в лифте — сам не запомнил, как вылетел из квартиры и закрыл замок. Только слышал три щелчка и гулкие шаги за спиной. Тряпку кое-как запихнул в рюкзак. Блин. Небось заметил. С утра не забыть бы придумать отговорку. Из кармана вытащил старый плеер, распутал наушники, уже не сдерживая мат, и нажал на «play». Осипшим голосом, переходящим в ошалевший крик, пел про растерзанную жену Летов. Жека глянул на время и ускорился, стараясь не отставать от отчаянной летовской гитары. Опоздать нельзя. А хочется. Пропустить электричку и не видеть больше бойцовских питбулей. У них морды, как бычьи, и маленькие глаза. Дерутся насмерть. И крови от них больше, чем от других пород. А над собаками стоит что похуже. Хозяева. Там один новый, он никогда не выигрывает, бросает собак умирать, и у него- Заорал гудок. Фары. Жека отпрыгнул — в метре с рёвом полетела БМВ. Глянул вверх, а там красный человечек, руки в боки, и фонари, как врачи над трупом, наклонились, засветились от интереса. Чего испугался, парень? Что за хозяин? Твой? Жека задышал чаще, обжигая горло, как водкой, холодом. Он посмотрел по сторонам, не заметил, как побежал, будто кто-то пытался его поймать, и плечом задел столб, где красный человечек, и тот загудел, засмеялся вслед, и чтобы не слышать, Жека губами повторял, как мантру, припев — всё идёт по плану, всё идёт по плану-у… А хозяин не его, а белых питбулей. У него чёрный, как ночь, пистолет. Он ледяной, даже если достать из кармана, и когда дуло прижимается ко лбу, всё тело коченеет, и живот скручивает, и дышать перестаёшь. Что ни скажет, всё сделаешь. Вокзал полусонный, электричка нелепо стояла одна, и на платформе никого. Полночь двадцать пять. Жека сел у окна, стал перещёлкивать песни в плеере, и ни одна не нравилась. В час вышел у посёлка. А там — участок за огромным серым забором, дом двухэтажный, задний двор в фонарях. Жека набрал номер на телефоне и сразу сбросил. Открылась со скрежетом дверь, и коренастый бородатый мужик, Глеб, владелец, пустил его во двор. — Много народу сегодня? — спросил Жека, крепко пожав руку. — Подходят потихоньку. Марата не будет. К горлу подкатил ком. Жека замедлился. — Я один судьёй буду, что ли? Чего молчали, блин? — Да ладно тебе, — хохотнул Глеб. — Ты сколько с Маратом носился, он сидел только в потолок плевал. Ничего нового не будет, слушай. Взвесишь всех, с ветами поболтаешь, дашь знак разнимать. Ребята тебе побольше скинутся. Ну, и приберёшь. Ком так сдавил гортань, что Жека смог только покивать в ответ. Он пожимал руки мужикам, не глядя никому в глаза: всё выискивал нового, который бросает собак и на которого смотрят косо. И когда нашёл, тот, словно почувствовав запах страха, подплыл сам. Он был ниже Жеки, но глаза, прищуренные, как от брезгливости, всегда смотрели сверху вниз. Он был в красном свитере. От света ламп цвет казался темнее. Рановато. Жека натянул улыбку и протянул руку. — Здорово, Евгений, — он едва сжал протянутую ладонь, слабо потряс — и тут вцепился, притянув пацана к себе, будто бы обняться, и тихо проговорил, — Мои победят сегодня, как договорились? — П-поб… — Жека запнулся, втянул воздух и выдавил, — Да. Он похлопал парня по спине, заговорил о собаках, о корме. Жека слушал, не слыша, и раз в полминуты, как по секундомеру, угукал. Вроде по башке не досталось, значит выходило играть интерес. Глеб зычно рявкнул про взвешивание. Участников подводили по одному, в намордниках и на поводках. Жека, конечно, записывал цифры на весах и в три кривые колонки вписывал клички, но уже на глаз мог оценить примерный вес. Глебовы бойцы, Альма и Сапфир, подсушились граммов на триста. Сапфир, может, поменьше, на двести пятьдесят. Жека глянул на весы — точно. Обычной радости предсказание не принесло. Молот был последний. Белый, с тусклыми красноватыми глазами, он забрался на весы так уверенно, словно подслушал разговор. Двадцать шесть девятьсот. Больше него только две собаки. Край для середняка — двадцать четыре. Жека посмотрел на цифры и, не подняв головы, сделал запись в средний столбец: «Молот 23.9». Буквы скакали так, что их едва можно было различить. Ринг. Мытьё. Первые маловесы, один бой. Гром и Шафран. Их разводят по углам, и Жека, коротко выдохнув, рубит: «Бой!». Псы бросаются друг на друга. Жека первые минуты закрывает глаза и слышит только зверское рычание, хрип и лай, и возгласы мужчин. Потом смотрит по несколько минут, но нет-нет да опустит взгляд в землю. Вот бы заскулили. У Шафрана голос выше и шрам через полморды, а Грому слишком сильно купировали хвост, когда он был щенком, и теперь, будто в отместку, он пытается отгрызть хвосты соперникам. Оба голодные, чтобы дрались зрелищнее. Гром обожает сосиски — Жека перекусывал как-то, а он вожделенно заглядывал ему в рот и вилял всем задом. Хозяин поржал и разрешил угостить пёселя. Гром заценил, и после боёв, если разрешали подойти, слюнявил Жеке бинты. Скулёж — наконец-то можно открыть глаза и дать команду заканчивать. Гром сдался, второй раз за сезон. У Шафрана морда в кровавых слюнях, он отряхивается гордо, тянет поводок, как всегда, когда побеждает. Стонущего Грома с изгвазданным боком увёл вет. Дальше решили пустить тяжеловесов, Сапфира и Фриду. Их бой пришлось смотреть внимательно: сдаваться никто из громил не хотел. Фрида играла на выматывание, а Сапфир нападал, то и дело промахиваясь, но оторвать здоровый кусок шкуры с бедра всё-таки успел. Фрида, хромая, еле уворачивалась от соперника и, поймав момент, намертво вцепилась Сапфиру пониже шеи. Глеб вскочил тут же, не дожидаясь Жекиной команды разнимать. Растаскивали с трудом — Сапфир, даже с разодранным горлом, скалился и вырывался, пока не обмяк на руках Глеба. «Альма не выступает», — выронил Глеб, крикнул что-то парням и вместе с бледным ветеринаром скрылся в особняке. На два боя меньше. И мужики, сами похожие на еле терпящих охотничьих псов, разом посмотрели на Жеку. Объявили середняков. Жеребьёвка — из тетради Жека вырвал лист, разорвал на куски и по очереди давал ручку. Бумажки с именами смяли, бросили в чью-то кепку. Жека, отвернувшись, слишком долго выбирал на ощупь жребий. Рука не Мишины, не вещие. Бумажка с первой «М». Сердце пропустило удар. А на второй Даг, чемпион. И биться в груди стало нечему. Рядом с Дагом, иссиня-чёрным, с мышцами такой силы, что чудом не рвали кожу, Молот был похож на толстого подростка-хулигана. Даг разорвал на прошлых боях другого пса человека в красном. Вышли на ринг. Хозяин Дага, обмывая пса, с лаской хлопал его по боку. Красный человек кривился. В животе Жеки что-то скрутилось в тугой узел. Псов развели по углам. Жека привстал — перед глазами заплясали искры, похожие на мух — крикнул «бой» и закашлялся. Через шесть минут заскулил Молот. Жека вскинул руку — она еле поднялась, — и Дага, не понявшего, когда, собственно, будет бой, вывел довольный хозяин, трепля по холке. По дрожащим ногам Молота потекла моча, а на расцарапанной морде было видно только розоватые глаза, широко раскрытые, как у ребёнка. Красный человек заматерился, ботинком пнул пса в бок, как мешок, и Молот, семеня с ринга, всё заглядывал Жеке в глаза, будто ища защиты. Провожая пса взглядом до клетки, Жеке почудился на секунду холодок на лбу. Бои дальше он не помнил. Красный человек встал за местом судьи, и Жека, не желая оборачиваться, всё ждал, когда спину обожжёт пуля. В последнем бою, не выдержав, скинул ветровку и сам бросился разнимать собак, и их лоснящиеся горячие тела, запах пота, крови и шерсти, их клыки, легко раздирающие предплечья, хотя бы будили, как укол адреналина. Бинты порвались окончательно и упали на влажную липкую землю, когда Жека оглашал победителя. Мужики расходились, снова жали друг другу руки, и Жека, обливая зелёнкой багровеющие укусы, шикал, нервно смеялся и кивал на прощание. Собак попрощаться не пустили, чтобы не дразнить, и он смотрел издалека на гордую Фриду, Грома и Шафрана, на радостного Дага, и только Молота видно не было. С участки начали выезжать машины, и Жека стал убирать заборчик, который служил рингом. Глеб не вышел прощаться с парнями — сходить проведать, что ли? У дома осталась последняя машина — чистая, облизанная Бэха, блестевшая в свете фонарей. Рядом с ней Жека ускорил шаг и машинально потянулся за капюшоном, будто он мог сделать парня прозрачным. — Эй! Руки под марлей онемели, повисли, как не свои. Стартанул бы на миг раньше — успел до дома. Но за плечо рванули. Заставили повернуться. Он увидел только скорченное от злобы лицо и кулак, летящий в лицо. По дворовой привычке увернулся и схватил запястье. Ладонь почувствовала колючую шерсть свитера. Тяжёлый металлический холод у лба. Уже настоящий. Жека медленно разжал пальцы и застывшими глазами уставился на красный рукав. Всё — красное. Дима говорил, надо было уходить. А Алек? С ним что будет? А мамка? На какие шиши хоронить, если в башке водка одна? И так тупо, главное, умереть — от того, что из двух хороших собак победила та, которую любят больше. И от наглости своей. Слово скажи, шевельнись — конец. И так конец, но хоть минутка есть попрощаться. Вот бы записку черкануть — прости, мол, мамка, за сына, прости, Димас, что наорал тогда и не послушал, что разгребать всё тебе, Алек, мелкий мой, тебе это за что, Господи… Глаза заболели. От ветра начали слезиться, и хотелось сморгнуть эти слёзы, едкие, как шутки Стерха вчера, а моргать страшно. Мир расплылся от воды, и в отражении были пацаны с последнего этажа, не спившаяся мать, батя, ещё не за решёткой, и Ялта, и там, за розово-белым яблочным цветом, деревянная дача и деда в тельняшке, и Жеке ещё пять, и самая сложная задача в жизни — как бы шелковицу слямзить с соседнего участка и руки не замазать соком. И лоб перестало обдавать холодом, будто дуло нагрелось от кожи. Слеза задрожала и упала под ноги. Красного свитера перед глазами уже не было. Жека поднял голову. Хозяин Молота торопливо прятал чёрный холод в карман, а рядом стоял Глеб со сведёнными бровями, грозными, как у буйвола. Жека потёр лоб, и по телу электричеством пробежала судорога. Когда БМВ уезжала, красный человек бросил на Жеку испепеляющий взгляд. — Жек, ты это… — Глеб, враз потеряв суровость, неловко хлопнул Жеку по плечу. — Мужик, — Жека откашлялся, и губы, будто судорога не прошла, улыбнулись. — ты прости, я пас. Давай расчёт, Марату передай, пусть ищет себе кого. Я забор убрал, стулья ща отнесу. — Да я сам уберу. Чаю хоть глотнёшь? — Дома попью, спасибо. Меня к утру ждут. Сапфир в норме? — Жить будет. Но на бои больше не пущу. — Пральна. Он парнишка хороший, хватит с него.

***

«Станция Савёловская. Конечная». Из электрички Жека нырнул в подземный переход и вышел в рассвет. Солнце поднималось из-за домов, и небо справа ещё было тёмно-синим, а слева — желтоватым, живым, в розовато-сиреневых перьях облаков. Пахло ранним утром. Жека шагал по пустой улице, залитой светлым золотом, и наушниках снова пел Летов, и его голос уже не был таким мрачным. Он будто шёл рядом и, наглотавшись рассветной прохлады, не мог надышаться и оттого хрипел. Все светофоры на пути зажигались зелёным, и Жека смеялся, потому что красное на сегодня кончилось. Он включал Летова на репит, и когда открывал квартиру, тот как раз просыпался среди ночи и понимал, что всё идёт по плану. Наушники спрятались в кармане. Жека стянул кеды, глянул на кухню — невыносимо захотелось жрать — и заметил те же учебники и ту же спину, что ночью. Кло поднял голову и обернулся — даже из коридора были видны мешки под глазами. — Ну-ка иди сюда. Что с руками? Где ты был? — строго прошептал Кло. — В поле бабочек ловил, — Жека фыркнул, пошаркал к раскладушке, плюхнулся на неё и вытянул ноги. — Ты чего не спишь, учёный? — Долги разбираю. Рассказывай. — Да чего рассказывать? Гулять ходил, не спалось, — буркнул Жека. — У тебя бессонница, что ли? — Врать ты не умеешь. Я видел кровь. И бинты свежие. Рассказывай. Жека сглотнул, глядя на дырявые носки. — Ну? Он подошёл к плите и взял коробок спичек. Чирк — спичка зажглась, и Жекин взгляд замер на крохотном жёлтом огоньке. Он отразился в ярко-голубых глазах. Ночные тени подползли к ногам: Жека сгорбился, и выбившиеся волосы у лба закрыли лицо, видно было только нос, длинный, как у таксы. Он не двигался, будто весь мир сошёлся в одной точке — догорающей спичке. Она чернела и сутулилась, как он. Выдох — спичка сгорела, и Жека почти с нежностью положил её труп на ладонь. Сжал в кулак. Она хрустнула и посыпалась угольными крошками. Жека посмотрел на остатки спички, на Кло, распустил хвост и замотал головой, как мокрый пёс. Тени, испугавшись солнечных волос, спрятались под холодильником. — Алеку обещай не говорить. — Не буду. — Поклянись, — Жекин голос впервые звучал так серьёзно. — Клянусь. — Есть чего похавать у нас? Там… Ну, там долго всё, — вздохнул Жека. — Короче…