Глава 3

Прошла уже неделя со дня приезда в город среди пустыни. Этот город жил, словно исполин, который уже давно забыл о том, что значит жить под звездами. Пыльные улицы, как высушенные реки, были иссечены глубокими трещинами асфальта, а небо, застланное грязным куполом смога, напоминало закопчённое стекло, через которое едва пробивался свет. Воздух здесь был тягучим и плотным, он цеплялся за лёгкие, и разогревал город изнутри. Время здесь, казалось, не шло, а неслось вперёд, оставляя после себя след из измотанных людей и сломанных машин. Этот город, покрытый пустынной пылью, не умел жить медленно. Люди здесь двигались, как муравьи, затерянные в бетонных джунглях. Везде царил гул моторов и гудок клаксона, будто машины жаловались на эту вечную жару и бездорожье. Жаркий ветер, смешанный с песком и пылью, иногда налетал внезапно, как резкий вздох из адских глубин. Здания, усталые и потрёпанные временем, протягивали свои острые углы к небесам. И даже ночи не приносили облегчения: город накрывался светом колючих огней, и рыжее ночное небо наказывало людей, скрывая звёзды. В такие моменты Винтер чувствовала, что сама стала частью этого города. Сидя на полу у панорамного окна в квартире Колина, она завтракала, хотя это и сложно было назвать полноценным завтраком: тосты с сыром и чашка холодного кофе. Тем самым она сама становилась кусочком этого пейзажа. Квартира Колина напоминала выставочный зал: холодный, стерильный, без единого намёка на личность. Стены, выложенные тёмными камнями, не питали желания пустить внутрь свет, а высокие потолки, расширяли это пространство, казалось бы, до бесконечности. Окна, простирающиеся от пола до потолка, поглощали панораму, превращая её в плоскую картину — далёкую, не имеющую ничего общего с реальностью. Казалось, что мир за окном существовал отдельно, а в этой квартире, наполненной тенями и строгими линиями, можно было забыть о пыльном городе и его горячем дыхании. На коленях у Винтер лежал ноутбук. Экран, освещённый голубоватым светом, был единственным источником тепла в этой комнате. Она читала внимательно, пытаясь уловить суть написанного, но текст казался ей скользким и зыбучим. Сны, их толкование — всё это неотступно крутилось в её голове последние несколько дней. Винтер читала статьи, блоги, книги — всё, что могло пролить свет на её ночные видения, но каждый раз чувствовала, что лишь запутывается сильнее. Тишина была нарушена лёгким шорохом шагов. Колин появился за её спиной, его отражение показалось в стекле, будто он был лишь призраком в этой квартире. Он наклонился чуть ближе, прочитав вслух заголовок статьи на экране: — «Толкование сновидений»? — в его голосе звучала добрая насмешка. — Винни, не знал, что ты фрейдист? Хочешь сменить профессию? Винтер подняла глаза от экрана и медленно потянулась за чашкой кофе, взгляд её был равнодушным, но в уголках губ дрожала ирония. — Знаешь, я подумала, что пора открыть терапевтический кабинет, — она театрально смахнула с плеч свои черные патлы. — А ты сможешь приводить ко мне своих клиентов из ресторана, чтобы я объясняла им, почему они так бессмысленно тратят кучу бабла на твою стрепню. Колин тихо рассмеялся, отстранившись и оглядывая комнату, чтобы вспомнить, что он намеревался сделать дальше. Он направился к гардеробу, изящно накинув рубашку на плечи. — Когда у тебя собеседование? — спросил он, застёгивая манжеты рубашки. — Очередное? Сегодня вечером, — ответила Винтер, без особого энтузиазма. Она снова перевела взгляд на экран. Колин остановился на секунду, обдумывая её ответ, затем повернулся, прислонившись к стене. Он начал застегивать ремешок часов на запястье, а серебристый циферблат игриво сверкнул своей дороговизной. — В этот раз надень платье, — сказал он, его тон был мягким. — У тебя же есть платье? Серьёзно, Винни, внешний вид — это первое, на что они обращают внимание. Винтер подняла бровь, рассматривая Колина с его идеально уложенными волосами и рубашкой, с его дорогими часами и сверкающей английской обувью. Куинс был из мира, где встречали по одёжке. Порой Винтер считала, что, вопреки кулинарным талантам, Колина не показали бы по телевидению не будь он хоть толику хорош собой. Сейчас же его слова звучали как совет, но в них было что-то большее — не столько желание помочь, сколько желание, чтобы она соответствовала его стандартам. — О, да, как же я могла забыть, что собеседования выигрываются платьями. А портфолио так, для виду, — пробормотала Винтер. Её голос был пропитан иронией, но в глубине души она понимала, что Колин где-то может быть и прав. Мужчина лишь слегка улыбнулся в ответ. Он направился к выходу, поправляя пиджак на плечах, и бросил ей мягкий одобряющий взгляд. — Увидимся вечером, Винни. И подумай над платьем. Колин вышел, оставив за собой лишь едва уловимый шлейф одеколона и чувство легкой пустоты в огромной, холодной квартире. Вечером того же дня сумерки накрыли город медленно опускающимся покрывалом из теней и фонарных огней, а солнце, застрявшее где-то на горизонте, растворялось в сером дыму, оставляя после себя лишь багровый отблеск на оконных стёклах. Винтер, шагавшая быстрой поступью от здания редакции «Красный филин», раздражённо подёргивала рукав джинсовой куртки. На ней было облегающее серое платье на тонких бретелях, которое в других обстоятельствах могло бы выглядеть стильно, но сейчас оно казалось ей чем-то ненужным и нелепым. Ботинки громко стучали по тротуару, отдаваясь эхом её недовольства. Подойдя к своему бежевому Кадиллаку, который одиноко выделялся на фоне серой парковки с иномарками, Винтер быстро достала телефон из кармана куртки и стала звонить Колину. Звонки не проходили — сигнал шёл, но ответа не было. Вздохнув, она оставила голосовое сообщение. — Колин, твоя идея с платьем — полное дерьмо. Как бы я ни перекидывала ногу на ногу перед главным редактором, это не сработало. Знаешь почему? — в её голосе проскользнула горькая усмешка. — Потому что редактор — женщина. Да, вот так-то. Сколько бы я ни светила перед ней своими ляшками, это вообще не помогло. Спасибо за бесполезный совет. Отключив телефон, она раздражённо бросила его на сиденье Кадиллака. Тишина на мгновение окутала её, но только затем, чтобы снова вспыхнуть злостью. Винтер забралась в машину и с глухим стуком закрыла дверь. Привычное рычание двигателя заставило её на мгновение расслабиться. Кадиллак был её убежищем — старым и пыльным, в котором её гнев можно было утопить в родных отзвуках мотора и допотопного радио. Винтер выехала на магистраль, и вокруг неё всё начало стремительно меняться. Город с его бетонными стенами, высокими трубами и бесконечными дорогами накрывали тени, которые чернильными разводами разрастались по улицам. Сумерки здесь были не просто темнотой — они напоминали гигантскую волну из тоски и несбывшихся надежд, медленно затапливающую каждый уголок, каждый дом. Всполохи багрового света оставались на горизонте, как последние вспышки угасающего дня, и в этих сумерках было что-то тревожное, будто сам город затаился в ожидании ночи. Огни фар встречных машин разрывали темноту. Они мгновенно ослепляли, а затем бесследно исчезали, как с пути, так и из памяти. Ветер, несущий с собой пыль, трепал листья и выматывал усталые неоновые вывески. Город завывал ревом моторов, но в его шуме была скрытая жизнь — ритм улиц, который становился всё громче по мере того, как полумрак окутывал всё вокруг. Винтер вела машину, и её мысли метались от злости на неудавшееся собеседование к странному чувству беспокойства, которое никак не покидало её с момента, когда она впервые увидела тот взгляд. Словно с наступлением ночи город превращался в нечто иное — большее, чем просто место среди пустыни. Винтер остановилась на перекрестке, когда загорелся красный свет, и вечер вдруг стал казаться ей ещё более удушливым, будто сумерки города неосилимой тяжестью нависли над ней. Пыль, висевшая в воздухе, медленно оседала на капот её Кадиллака, а линии зданий вокруг расплывались в размытых тенях. Всё было затянуто мрачным маревом, как будто сам город, этот запутанный гигант среди пустыни, пытался утянуть её глубже в свои лабиринты. И вдруг, как ревущий зверь, рядом остановилась «Хонда Сивик» — жёлтая, как вырвавшаяся из яркого сна, с двумя чёрными полосами вдоль капота. Винтер сразу же узнала её — стритрейсеры. На мгновение ей показалось, что воздух вокруг стал ещё плотнее только из-за присутствия этой машины на перекрестке. Винтер бросила мимолётный взгляд на затонированные окна, как вдруг пассажирское стекло медленно опустилось, открывая тёмную фигуру внутри. Там сидел смуглый мужчина — крупный, с армейской стрижкой, серьгами в виде крестов, которые ловили блики уличных фонарей. Его лицо было спокойным, но взгляд — он крайне внимательно рассматривал Винтер, глаза скользили по её лицу и машине, очевидно оценивая. Его рука, крупная и резкая, сделала жест — опусти стекло. Винтер внутренне напряглась, едва сдерживая раздражение. Заводить разговор посреди трассы ей совершенно не хотелось. Всё в ней сигнализировало, что она не в настроении для новых знакомств, и, честно говоря, не желала наживать себе новых недругов. Но что-то в его спокойствии заставило её действовать более обдуманно, и она нехотя опустила стекло, бросив хмурый взгляд в салон чужой машины. Она успела рассмотреть икону с Иисусом, закрепленную на зеркальце заднего вида, блок пива на сидении рядом и татуировку девы Марии на оголенном плече мужчины. — Красивая тачка, — сказал он спокойно, с неожиданным уважением в голосе. Винтер не ответила, просто смотрела на него, настороженно. Мужчина, никуда не торопясь, стал копаться в салоне своей машины. Затем, не без усилий потянувшись через весь салон, передал ей листовку. — Это приглашение на закрытую тусовку автолюбителей, — его голос был ровным, почти что дружелюбным. — Моя семейка Навас организовывает. Приезжай, покрасуйся своим красавцем. Его там оценят. Листовка лежала в руке Винтер, как нечто чужое, но одновременно манящее. Яркие иллюстрации машин и мотоциклов сверкали на фоне чёрной бумаги, словно эти образы хотели сбежать из её пальцев и жить своей собственной жизнью. Винтер рассматривала бумагу, оценив рисунки, как художник. Светофор мигнул на жёлтый, и мужчина, уже готовясь сорваться с места, вдруг повернулся к ней: — Благословит Господь твою дорогу, сестра. Не дожидаясь ответа, он резко надавил на газ, и «Хонда» рванула вперёд с визгом шин, оставив за собой чёрную полосу дыма. А Винтер неспешно сменила рычаг передач и мягко надавила на газ, вглядываясь вперёд, на дорогу, которая уходила под опускающийся вечерний купол. Она скользнула взглядом по ярким картинкам машин и мотоциклов, по блестящим фразам, приглашавшим на закрытую вечеринку, и вдруг поняла, что это — её шанс сбежать хотя бы на миг. Уйти от раздражения, собеседований, сводных недобратьев, этого тягучего гнева, которым она пропиталась излишне. Винтер не успела и опомниться, как уже неслась по магистрали, следуя адресу, указанному на листовке. Её мысли текли густым дымом, растекающимся по ночному воздуху: клубилось раздражение, остатки злости и странное желание просто уехать, не оборачиваясь. Она даже не подумала заехать домой переодеться. Но ветер, врывающийся в салон Кадиллака стирал границы между тем, что важно и что нет. Окраина города развернулась перед ней, как забытый кусок времени — тихий, пыльный, на первый взгляд безжизненный, но при ближайшем рассмотрении он пульсировал скрытой энергией. Это место начиналось сразу за старым мостом, под которым располагался обширный пустырь, освещённый лишь фарами машин и разгорающимися кострами. Столбы дыма и огня, взметнувшиеся вверх, смешивались с облаками пыли, и Винтер казалось, что город исчезает где-то позади, а здесь начинается своя, отдельная от мира вселенная. Одна машина была ярче и эксцентричнее другой: дорогие спортивные модели с зеркально отполированными боками, ручные комплектации с дикими раскрасками, грубо сколоченные кузова, ставшие произведениями искусства. Повсюду теснились мотоциклы — от спортивных до классических, их холодные металлические детали отражали свет костров. В центре пустыря поочерёдно дрифтовали автомобили. Каждая машина вылетала на импровизированную арену, разрезая песчаное полотно своими колёсами. Они крутились, выписывали резкие круги, вздымая облака песка, которые тут же смешивались с густым ночным воздухом, и исчезали. Гул двигателей становился почти оглушающим, а водительские навыки достигали уровня настоящего мастерства. Машины плавно обходили каждый куст, каждую мелкую деталь пустыря, ни разу не задев ни одного кактуса, ни единого камня. Эти дрифты были похожи на танец, где каждый поворот — не просто движение, а момент, когда машина и её водитель становятся единым целым. Очередная машина с визгом колес скользит по песку, вычерчивая плавные линии и вращаясь вокруг своей оси, как в ритуальном танце. Колёса взрывали облака песка, но ни одно из них не выходило за пределы того, что контролировал водитель. Толпа подобно реке вокруг этих машин неумолимо волновалась: кричали, аплодировали, свистели. Кто-то размахивал бутылкой пива, кто-то подбадривал водителей — атмосфера была насыщена напряжением. Вокруг костров люди смеялись, болтали, обнимались — вечер наполнялся хриплыми голосами и свистом ветра, смешанным с рокотом машин. Пахло бензином, кожей, пылью и чем-то неуловимо тёплым, почти родным, как запах старых моторов, которые до сих пор хранят в себе воспоминания о прошлых путешествиях. Покружив по пустырю среди бесконечного хаоса машин и людей, Винтер наконец заметила что-то знакомое — та самая жёлтая «Хонда Сивик», которая так эффектно обогнала её на светофоре. Она на автомате повернула руль в сторону, припарковав свой Кадиллак рядом. В свете костров и фар машина казалась ещё более дерзкой, почти вызывающей на фоне остальной толпы. Прямо в этот момент на импровизированной трассе дрифтовала фиолетовая «Тойота Супра» с яркими зелёными дисками на колёсах. Её заносы были резкими, каждый вираж бросал машину на грани контроля. Винтер узнала её — она уже видела эту «Супру» у клуба «Красный Кит». Тойота вращалась, как хищная птица, протяжно взвизгивая и мгновениями теряясь в клубах пустынной пыли. Винтер вышла из Кадиллака, и едва её нога коснулась песка, как она почувствовала на себе десятки любопытных взглядов. Люди, будто на охоте, оценивали и её, и её машину, как хищники, изучающую свою добычу на рациональном для нападения расстоянии. Её бежевый Кадиллак выделялся среди всех этих ревущих монстров; он был уважаемым старожилом, призраком ушедшей эпохи, и это лишь добавляло ему загадочности. Вокруг раздавались обрывки разговоров, и Винтер уловила несколько реплик о цене машины на аукционах, о том, насколько редка такая модель в хорошем состоянии. Ей начало это льстить, и девушка с очевидной уверенностью и укрепившимся самолюбием сжала в руках родные ключи от Кадиллака. Возле знакомой жёлтой «Хонды», лениво опираясь о дверцу, стоял тот самый мужчина с татуировкой Девы Марии на плече. За пределами салона его машины он оказался куда выше и крупнее — его фигура была массивной, могучей, будто вытесанной из гранита. На капоте «Хонды» сидел худой и длинноногий мужчина азиатской наружности. Его смуглая кожа была полностью испещрена татуировками, которые змеились на линиях его мышц и костей, рассказывая свои мрачные истории. Когда Винтер приблизилась, водитель «Хонды» встретил её добродушной улыбкой и жестом подозвал ближе. Он держал в руке баночку пива и насмешливо протянул её Винтер. — Держи, никто не открывал, — сказал он, когда девушка приняла баночку. В его голосе сквозила усмешка. — Всё как ты любишь. Винтер на мгновение замерла, загнанная врасплох этой фразой. Но затем всё встало на свои места. — Так ты был в «Красном Ките»? Мужчина и его друг рассмеялись. Худощавый азиат, сидящий на капоте, манерно заправил отросшие чёрные волосы за уши, в которых зияли огромные тоннели, и, подпалив сигарету, лениво проговорил: — Да, да, твой Кадиллак и правда впечатляет. Я ещё тогда на заправке его приметил. Вблизи он ещё прекраснее. Винтер напряглась. У неё было достаточно времени, чтобы сложить картину: эти двое были связаны с Саблезубом. В груди сделалось тесно от тревоги, и в голове тут же вспыхнула мысль — они специально заманили её сюда, на свою территорию. Она вдруг ощутила себя загнанной в ловушку, и перед глазами вспыхнула болезненная картинка: Саблезуб и его дружки отбирают у неё отцовский Кадиллак. Но не успела она до конца осознать опасность, как фиолетовая «Тойота Супра», закончив дрифт, резко затормозила в нескольких метрах от них. Песок взлетел вверх, а визг тормозов пронзил воздух. Из машины выскочил разгорячённый Саблезуб. Его светлые мышиные волосы спутались, а лицо, красное от адреналина, сверкало триумфом. Но когда он увидел Винтер рядом со своими автомобильными приятелями, его лицо тут же переменилось. Его серые глаза сузились, а выражение худого лица стало мрачным, почти плотоядным. В голове Винтер по-новому загремели угрозы этого парня, которые, хоть и не внушили ей страха поначалу, сейчас обрели опасное металлическое звучание. Она почувствовала, как холодок пробежался по её позвонкам, заставляя мышцы сжаться пружиной. Девушка уже готова была развернуться и вернуться в свой Кадиллак, но страх парализовал её. — Ты?! — выпалил Саблезуб на одном дыхании. Он не раздумывая бросился в сторону Винтер. Она одуматься не успела, как его тень накрыла её, и парень коршуном навис над ней. Его лицо исказилось от злости, губы кривились, обнажая серебро его клыка. — Какого хрена ты здесь забыла?! Звонкий, почти мальчишечий голос Саблезуба, прорезавший воздух, был полон ярости, необузданно дикой, а в серых глазах отражались костры. Но прежде чем Винтер успела отступить или ответить, водитель жёлтой «Хонды» быстро шагнул вперёд, вставая между ними. Он был скалой, тихой и неприступной, и его спокойствие резко контрастировало с взрывным поведением низкорослого Саблезуба. Краешком восприятия ощущалась насмешка парня с татуировками. Он явно наслаждался происходящим, притаившись змеей в сторонке от общего действа. — Спокойно, брат, — негромко, но повелительно заговорил здоровяк. — Это я пригласил нашу сестру. Хотел, чтобы все полюбовались её Кадиллаком. Когда он произнёс эти слова, Винтер почувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло — словно невидимый триггер был нажат, стоило в разговоре упомянуть Кадиллак. Её Кадиллак! — Да плевать мне, кто здесь на что любуется! – сорвалась Винтер на крик. — Я не собираюсь отдавать вам свою машину! Это всё, что у меня осталось от отца! Эти слова, наполненные отчаяньем, острым лезвием разрезали плотную атмосферу из пыли и выхлопных дымов. Все вокруг на мгновение замолкли. Даже Саблезуб, который ещё секунду назад был готов накинуться на виновницу его уязвленного самолюбия, остановился, а его ярость, подобно пустынной пыли, осела и улеглась. Водитель «Хонды» молчал и сочувственно смотрели на Винтер. Её льдисто-голубые глаза горели от злости, но в них также было что-то ещё — непримиримая боль, которая вырывалась наружу, как давно подавляемый крик. Она стояла перед ними, сжав в кулаке ключи от Кадиллака, словно защищала что-то святое, единственное, что связывало её с прошлым. Азиат тем временем хохотнул и спрыгнул с капота «Хонды». — Ну что ж, похоже, у нас не только вечеринка, но и качественная драма! — его голос был насмешливым. Он уверенно подошёл к Винтер. Его движения были плавными, как у древнего животного, живущего среди ночных теней, да и сам по себе с этими рисунками на теле, мужчина казался не от мира сего. А когда его разукрашенная символами рука легла на плечо Винтер, она вздрогнула, но не отшатнулась. — Не переживай, — сказал он, его голос был низким и слегка рокочущим, как у тигра. — Никто не собирается отнимать у тебя Кадиллак. Он на мгновение сжал её плечо, как бы уверяя её, что угрозы больше нет. Здоровяк с крестами в ушах кивнул, подтверждая слова друга, и с серьёзным видом добавил: — Пусть только кто-нибудь попробует. С нами будут иметь дело. — Затем он махнул бритой головой в сторону Саблезуба. — А этого не бойся. Он только с виду страшный. А сам добрый малый, просто вспыльчивый очень. С этими словами он хлопнул Саблезуба по спине, и тот, не ожидавший такого удара, крякнул, отшатнувшись вперёд. Видно было, что напряжение спало, как у моря после очередного шторма. Саблезуб притих, и уже через десять минут они с Винтер неторопливо прогуливались вдоль пустыря, наслаждаясь пивом и запахом машинного масла. Ночная прохлада поднималась от земли, смешиваясь с пылью, а где-то вдали всё ещё гремели рёв моторов новых дрифтеров и голоса толпы. — Жаль твоего отца, — тихо сказал Саблезуб, опустив взгляд на песок под ногами. Его тон был совсем другим, более спокойным. Таким Винтер его еще не слышала. — Мужик знал толк в машинах, раз ездил на такой. Уважаю. Винтер чувствовала, что и её раздражение тоже улеглось. Саблезуб, каким она его представляла в начале их знакомства — наглый и дерзкий, — теперь казался ей не таким уж и плохим. Громким и по-детски обидчивым, но не плохим. По крайней мере слова в адрес её отца прозвучали искренне, и это заставило её смягчиться. — У тебя тоже неплохой вкус, — сказала она, кивнув в сторону его «Тойоты». Это было своего рода благодарность за его учтивость. Саблезуб оживился, как ребёнок, которому наконец-то дали повод рассказать о любимой игрушке. Его худое лицо засияло энтузиазмом, и он начал с воодушевлением говорить о своей машине, подробно объясняя, как модифицировал её, как лично собирал двигатель, как доводил каждую деталь до идеала. Винтер слушала его, ощущая, как её холодное равнодушие исчезает. Она не притворялась заинтересованной — на этот раз она действительно слышала в его словах что-то большее. В них ощущалась вся его суть, вся душа. Стоило лишь похвалить любимое дело всей его жизни, как он распахнул нутро и без колебаний протянул свое горячее сердце настоящего стритрейсера.