Часть 19. Секреты

      Комната Блум и Флоры утонула в бумажном хаосе. Распечатки, древние фолианты, исписанные от руки листы, свитки, которые Текна стащила из запретных разделов библиотеки — всё это громоздилось на кроватях, на полу, на подоконнике, создавая ощущение, что здесь прошёлся ураган, а потом решил остаться. В центре этого бедствия, как единственный островок порядка, сидела Текна, вцепившись в ноутбук с таким видом, будто пыталась выжать из него душу. Её пальцы порхали над клавиатурой с хирургической точностью, но с каждой минутой становились всё агрессивнее.       — Ничего, — процедила она сквозь зубы. — Те же пустоты, что и с сердечной печатью. Словно кто-то специально стёр все упоминания. Цивилизации, измерения — а тут пустота. Как будто их никогда не существовало.       Её тонкие пальцы всё яростнее ударяли в клавиши, разрывая тишину нервным, ритмичным стуком.       Блум закусила губу до боли. Она сидела на полу, опираясь спиной на свою кровать, обхватив колени руками. Уже который час она смотрела в одну точку — на трещину в паркете, которую раньше никогда не замечала. Слова Айси не выходили из головы. Они въелись в сознание, как заноза, которую невозможно вытащить, как яд, который медленно отравляет каждую мысль.       Прародительницы. Огонь Дракона. Уничтожат.       Дверь тихо скрипнула, и в комнату, словно луч света, вплыла Флора. В её руках был небольшой керамический горшочек — белый, с тонким золотым орнаментом, похожим на вьющиеся стебли. Изнутри поднимался едва уловимый аромат — что-то травяное, успокаивающее, смешанное с лёгкой цитрусовой ноткой.       — Это Эфирная мята, — тихо сказала Флора, ставя горшочек на тумбочку. — Магическое растение с Андроса. Его сок добавляют в успокаивающие зелья, а само оно... оно просто впитывает напряжение. Будет нам немного легче дышать, а то мы все уже на пределе.       Она провела пальцем по нежным серебристо-зелёным листьям, и растение отозвалось слабым, пульсирующим свечением.       Муза развалилась на кровати Флоры, закинув ноги на спинку, и уставилась в потолок. Она тихо напевала что-то меланхоличное — мелодия была тягучей, грустной, под стать обстановке. Стелла мерила комнату шагами, как тигр в клетке, изредка останавливаясь, чтобы заглянуть Текне через плечо. Её каблуки цокали по паркету с раздражающей регулярностью.       — Может, просто спросить у него? — не выдержала она. — Напрямую. Ты же можешь, Блум. Ты единственная, кто может подойти и спросить, не получив в ответ файербол.       — Он не скажет, — отрезала Блум, даже не поднимая глаз. — Я уже пробовала. Вчера. Он просто... закрывается. Становится стеной. Непробиваемой.       — Значит, есть что скрывать, — раздался голос Лейлы.       Она сидела на подоконнике, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в окно, на багровый закат, окрашивающий небо в тревожные тона. В её голосе звучала та особая, колючая нотка, которая появлялась, когда она пыталась справиться с тем, что ей не нравилось. С тем, что она не могла принять.       — Лейла... — предостерегающе начала Флора, но та уже развернулась.       — Что? — Лейла резко обернулась, и в её глазах мелькнула та самая андросская гордость, которую ничем не сломить. — Я просто говорю: если человек не говорит правду, значит, она ему невыгодна. Может, он просто придумал этих Прародительниц? Чтобы ты держалась подальше, не лезла в его тёмные дела? Чтобы ты продолжала думать, что он бедный, несчастный, обиженный?       — Лейла! — Стелла даже остановилась. — Хватит.       Повисла тишина. Густая, неловкая, давящая. Даже Эфирная мята, казалось, перестала светиться.       Нет. Я не имею права злиться на них.       Блум чувствовала, как внутри закипает что-то — не гнев, нет. Усталость. Бесконечная, выматывающая усталость от того, что нужно защищать его перед теми, кого она любила не меньше. От того, что они не могли — просто не могли — понять.       — Я знаю, — тихо сказала она, и голос её дрогнул, но не сломался. — Я знаю, что он врал. Раньше. Но сейчас... сейчас всё по-другому. Я чувствую. Там, внутри, — она прижала руку к груди, туда, где пульсировала нить, связывающая их. — Я чувствую, когда он врёт. И сейчас он не врёт.       Лейла посмотрела на неё. Долго. Изучающе. В её глазах метались тени — сомнение, желание поверить, и старая, застарелая боль, которую она не могла отпустить.       А потом вдруг замерла. Её взгляд метнулся к Текне.       — Кстати, — произнесла она тихо. Слишком тихо. Слишком напряжённо.       Текна подняла голову от ноутбука. Медленно. Их взгляды встретились — всего на секунду, на долю мгновения, но в этом взгляде прочиталось столько, что Блум похолодела. Предупреждение. Осторожность. Паника, спрятанная за маской спокойствия.       Молчи.       Лейла быстро опустила глаза, снова уставившись в окно. Слишком быстро. Слишком неестественно.       А Текна уже снова уткнулась в экран, делая вид, что ничего не произошло. Её пальцы снова забегали по клавиатуре, но ритм сбился — она просто имитировала работу.       Блум смотрела на них, и в голове крутился один вопрос: Что это было? Почему этот взгляд?       Но она почти сразу тряхнула головой, отгоняя подозрения. У них и без того хватало проблем. Слушания через несколько дней. Прародительницы, о которых никто ничего не знает. И теперь это ещё — напряжение между подругами, которое росло с каждым днём, как снежный ком.       — Ладно, — выдохнула она, заставляя себя вернуться в реальность. — Ищем дальше.       Они вернулись к своим занятиям, но в воздухе повисло что-то неуловимое. Тень. Сомнение. И Блум вдруг поняла: это только начало.       — Прародительницы... — протянула Муза в воздух, всё ещё глядя в потолок. Её голос звучал задумчиво, почти сонно. А потом она резко приподнялась на локтях, и в её глазах вспыхнул тот самый безумный огонёк, который появлялся, когда она собирала особо удачные рифмы. — Типа ма... мы?       На последнем слове её голос дрогнул, сорвавшись на истеричную нотку.       Тишина. Пять пар глаз уставились на Музу, переваривая только что сказанное.       — Может реально? — Стелла округлила глаза до размеров блюдец. Уголки её губ дрогнули, поползли вверх, и вдруг она расхохоталась — нервно, почти истерично. — Боже, у всех сейчас в голове это? — фея солнца выглядела обезумевшей, её смех звенел, отражаясь от стен.       — Злая мама не даёт встречаться с девочкой? — Муза резко подорвалась, подаваясь вперёд. Её взгляд был таким же безумным, истеричным. Она улыбалась, переглядываясь со Стеллой, и в этой улыбке было что-то пугающее — смесь отчаяния и абсурдного веселья.       Тишина комнаты взорвалась гулким смехом. Смеялись обе — Муза и Стелла, заливисто, почти до слёз. Флора прикрыла глаза, качая головой. Лейла закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. Даже Текна, кажется, чуть заметно выдохнула — напряжение спало на миллиметр.       — Боже, девочки, — поморщилась Флора, но в её голосе не было злости. Только усталое, тёплое снисхождение.       — Ну что ж, поищем так, — задумчиво протянула Текна, снова тыкая в гаджет, но теперь в её пальцах появилась какая-то новая, целеустремлённая энергия. А на лице расплылась сдержанная улыбка.       — Может, кстати, Фарагонда может знать? — тихо предположила Лейла, и этот вопрос упал в тишину, как камень в стоячую воду.       Блум резко встала на ноги. Её глаза расширились.       Точно.       Но тут же её лицо стало серьёзным. Даже злым.       — Она обязана мне сказать.       Она уже не помнила, как выбегала из комнаты. Как девочки крикнули что-то вслед, как Стелла попыталась схватить её за руку, но промахнулась. Ноги сами несли её по каменным коридорам Алфеи. Шаги отдавались гулким эхом, пульс стучал в висках, и в голове билась одна мысль:       Слишком долго. Слишком много лжи.       Массивная дубовая дверь кабинета Фарагонды. Блум не стала стучать. Она просто ворвалась.       Дверь с грохотом ударилась о стену. Фарагонда, стоявшая у стола и перебиравшая какие-то бумаги, дёрнулась, ахнула, прижав ладонь к груди. Её очки сползли на нос.       — Блум, что случилось? — её большие глаза рассматривали появившуюся фигуру, пытаясь перевести дыхание.       — Прародительницы, — выдохнула Блум. Голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало. — Что вы о них знаете?       Она смотрела прямо в глаза директрисе, и её взгляд — небесно-голубой, но сейчас горящий решимостью — прожигал насквозь. Такой твёрдой, острой и решительной Блум Фарагонда не видела никогда.       И фея заметила. Заметила, как и так округлившиеся глаза директрисы дрогнули. Едва заметно, на долю секунды. Но этого хватило.       Они замерли обе, смотря друг на друга. В тишине было слышно только тяжёлое дыхание Блум и тиканье старых часов на стене.       Но вдруг в коридоре послышался топот. В комнату ворвались девочки.       — Блум! — Стелла первой подбежала, подхватывая подругу за локоть. — Господи, простите, мадам Фарагонда, она сейчас не в себе...       — Вы знаете! — выкрикнула Блум, дёргаясь, пытаясь высвободиться. — Вы всё знаете! Я вижу! — она чувствовала, как её оттягивают назад, но не могла остановиться.       — Блум-Блум успокойся! — Лейла пыталась заглянуть ей в глаза, поймать этот бешеный, мечущийся взгляд, но фея не сводила глаз с директрисы. В выражении лица Фарагонды читалось удивление... и сожаление. Глубокая, старая печаль.       Она точно знала.       — Нет, не трогайте! — Блум рванулась, но подруги держали крепко. — Пустите!       — Я не знаю, о чём ты говоришь, Блум, — спокойно, но с ноткой строгости, твёрдости, произнесла наконец директриса. Её голос звучал ровно, но под этим спокойствием чувствовалась сталь. И усталость.       — Вы врёте! — девушки почти вытащили подругу из кабинета, но Блум успела бросить последний взгляд. Её глаза заблестели — от гнева, от отчаяния, от бессилия. — Вы постоянно врёте! А если это поможет Совету? Или вы этого и не хотите?       И дверь захлопнулась перед её носом.       Кто-то из подруг — кажется, Стелла — задвинула тяжёлую створку, отрезая их от кабинета. Блум рванулась ещё раз, но хватка Лейлы стала железной.       — Всё, — тихо сказала та. — Всё, Блум. Хватит.       Блум замерла, тяжело дыша, прижавшись лбом к холодной стене коридора. По щекам текли слёзы — злые, бессильные.       А в кабинете стояла Фарагонда и смотрела на эту самую дверь. В ушах всё ещё звенел гул после пронёсшейся бури. Она медленно, очень медленно сняла очки, положила их на стол. Потом опёрлась руками о столешницу, опустив голову.       — Что же ты наделал, Валтор, — прошептала она в пустоту. — Что же ты с ней сделал.       В комнате было тихо. Только часы тикали, отсчитывая секунды, которые нельзя вернуть.       Блум не помнила, как оказалась в коридоре.       Ноги несли сами — по каменным плитам, мимо равнодушных стен, мимо тусклых магических светильников, отбрасывающих длинные, зыбкие тени. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а в ушах всё ещё звенел собственный крик, вырвавшийся из самой глубины: «Вы постоянно врёте!»       — Блум! Блум, подожди!       Голоса подруг долетали будто сквозь толщу воды. Она слышала их — встревоженные, испуганные, зовущие, — но не могла остановиться. Не могла. Нужно было идти. Бежать. Спасаться от этого давящего, липкого чувства бессилия, которое сжимало грудь стальными тисками, не давая вздохнуть.       — Всё хорошо, — бормотала она себе под нос, не замечая, что говорит вслух. Слова вылетали автоматически, как заклинание, которое давно потеряло силу. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Просто надо успокоиться. Просто...       Фея резко остановилась посреди пустого коридора.       Стены давили. Каменные, холодные, равнодушные — они будто сдвигались, сужая пространство, не оставляя места для воздуха. Свет магических светильников казался слишком ярким, слишком резким, режущим глаза до боли. Каждая тень, каждый блик — всё раздражало, всё натягивало нервы до предела.       — Да как же это хорошо?! — выкрикнула она в пустоту, и эхо разнесло её голос по каменным сводам, заметалось меж стен, умножаясь, усиливаясь, превращаясь в дикий, нестройный хор. — Как может быть хорошо, когда все врут?! Когда он врет, когда она врет, когда вы...       Подруги, запыхавшиеся и только что догнавшие её, замерли в нескольких шагах. Пять пар глаз, полных тревоги и страха, смотрели на неё, не решаясь подойти ближе. Стелла прижимала руки к груди, Лейла замерла в напряжённой позе, готовая к броску, Флора побледнела так, что веснушки стали заметнее, Муза прикусила губу, а Текна... Текна просто смотрела, и в её глазах впервые за всё время знакомства читалась растерянность.       — ...вы все что-то скрываете, — выдохнула Блум, и голос её сорвался, разбился на осколки. — Я вижу. Я чувствую. Лейла, Текна — я вижу ваши переглядки. Фарагонда молчит. Как всегда. И Валтор... — она всхлипнула, и этот всхлип прозвучал так отчаянно, так по-детски, что у Флоры сжалось сердце. — Валтор просто исчезает каждый раз, когда становится трудно. А я... я должна быть сильной. Всегда. Для всех.       — Блум, — тихо позвала Флора, делая осторожный шаг вперёд. Её голос звучал мягко, успокаивающе. Как всегда. — Ты не одна. Мы здесь. Мы с тобой.       — Тогда почему я чувствую себя так, будто меня разрывают на части?! — выкрикнула Блум, и в этом крике было столько боли, что Лейла невольно зажмурилась. — Почему мне кажется, что я тону, а вы все стоите на берегу и смотрите на это?!       — Блум, прошу тебя, успокойся, — Флора протянула руку, коснулась плеча подруги...       И вскрикнула.       Резко отдёрнула ладонь, прижимая её к груди. На пальцах, ещё секунду назад таких нежных, уже вздувался красный, пузырящийся ожог.       — Блум... — выдохнула она, глядя на подругу расширенными от ужаса глазами. — Ты... ты вся горишь.       Блум замерла.       Медленно, словно во сне, опустила взгляд на свои руки. Они светились — не привычным тёплым золотом, которым она годами училась управлять, а багровым, тревожным, пульсирующим в такт бешеному сердцебиению. Свечение шло откуда-то изнутри, проступало сквозь кожу зловещими, мерцающими узорами.       — Я... — прошептала она.       А потом почувствовала жар.       Он поднимался откуда-то из самой глубины — из того места, где копились недели страха, дни тоски, часы отчаяния. Из той бездонной ямы, куда она годами сбрасывала всё, что не могла позволить себе чувствовать. Он рвался наружу, не спрашивая разрешения, не подчиняясь контролю, сметая все барьеры, которые она так долго выстраивала.       — ОТОЙДИТЕ! — крикнула Лейла, хватая Флору за плечи и рывком оттаскивая назад.       Поздно.       От ног Блум по каменному полу расползлось кольцо пламени. Сначала тонкое, едва заметное, но с каждой секундой оно ширилось, набирало силу, вырывалось из-под контроля. Воздух вокруг заколебался, искажаясь от жара, предметы теряли чёткие очертания, плыли в дрожащем мареве. Ещё мгновение — и огонь взметнулся вверх, отрезая её от подруг стеной слепого, яростного пламени.       — Блум! — закричала Стелла. — Блум, прекрати!       Винкс заметались. Лейла вскинула руки, готовая обрушить водяной поток, но Текна перехватила её запястье с такой силой, что пальцы побелели.       — Стой! Не надо! — крикнула она, перекрывая шум огня. — Вода и огонь — если они столкнутся, взрыв уничтожит всё крыло!       — Тогда что делать?!       — Я... я не знаю! — выдохнула Текна, и в этом выдохе растворилась вся её привычная твёрдость, вся железная логика, вся уверенность в себе. Лицо, ещё секунду назад собранное и сосредоточенное, теперь казалось чужим — испуганным, растерянным, беззащитным. Руки разошлись в стороны, повиснув в воздухе мёртвым грузом, будто она вдруг забыла, куда их деть.       Огонь разрастался. Блум опустилась на колени прямо в центр пламени, обхватив голову руками. Она не чувствовала боли — только пустоту. Только эту бесконечную, выматывающую усталость от всего. От лжи. От тайн. От невозможности быть сильной каждую секунду.       — Пожалуйста, — прошептала она, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, пусть это прекратится.       — Позвольте, я справлюсь, дамы.       Голос прозвучал из-за спин Винкс — низкий, злой, но сдержанный. Лейла резко обернулась, вскидывая руки с водяной атакой, но замерла на полпути, узнав говорившего.       Валтор стоял в трёх шагах от них. Руки в карманах, плечи расправлены, лицо — каменная маска. Только желваки на скулах выдавали напряжение, только в глазах, тёмных и глубоких, бушевала буря, которую он с трудом сдерживал. Он смотрел мимо них — туда, где в центре огненного кольца корчилась Блум.       — Ты... — начала Лейла, но он уже шагнул вперёд.       — Отойдите, — бросил он, даже не взглянув на неё, — Обожжётесь.       И вошёл в огонь.       Пламя лизнуло его руки, его грудь, его лицо — и отступило. Не погасло, не исчезло — просто расступилось, признавая в нём хозяина, или, может быть, равного. Девушки смотрели, затаив дыхание. Даже Лейла, сжимавшая кулаки до хруста, не выдерживающая его присутствия, не могла отвести взгляд.       Он опустился на корточки перед Блум. Её лицо было мокрым от слёз, глаза — пустыми, невидящими, устремлёнными куда-то вглубь себя. Она даже не заметила его появления — настолько глубоко провалилась в этот чёрный, беспросветный колодец отчаяния.       — Блум, — произнёс он твёрдо, кладя ладонь ей на плечо. — Прекращай.       Она вздрогнула. Медленно, словно сквозь толщу воды, подняла на него глаза. И в этом взгляде было столько боли, столько безысходности, что у него, кажется, сердце пропустило удар.       — Валтор... — выдохнула она.       — Ты сможешь.       Огонь вокруг них пульсировал, то вспыхивая ярче, то затихая, подчиняясь её состоянию. Блум пыталась, но не могла — каждое дыхание давалось с трудом, вырывалось всхлипами, ломало ритм.       — Я здесь, — ответил он. — А теперь дыши. Медленно. Вместе со мной.       — Я не могу, — прошептала принцесса. — Я не могу больше. Всё слишком... слишком много.       — Можешь. — Его пальцы сжались на её плече — твёрдо, настырно, как приказ. — Ты сильнее, чем думаешь. Давай. Сама.       Она смотрела на него, цеплялась за этот взгляд, как утопающий за соломинку, и постепенно, миллиметр за миллиметром, пламя отступало. Съёживалось, втягивалось обратно, пока не исчезло совсем, оставив только опалённый каменный пол, чёрные разводы копоти и горький, едкий запах гари.       Блум тяжело дышала, уронив голову ему на грудь. Он обнял её, прижимая к себе, и в этом жесте не было ни капли привычной насмешки, ни грана его обычной колкости — только усталость и огромное, всепоглощающее облегчение.       — Хорошо, — произнёс он тихо. — Молодец.       Девушки стояли, не в силах пошевелиться. Лейла опустила руки, безвольно повисшие вдоль тела. Текна замерла, не скрывая ошарашенных, расширенных глаз. Стелла сжимала плечо Флоры так сильно, что пальцы побелели, но не замечала этого. Муза просто смотрела, и в её глазах блестели слёзы, которые она даже не пыталась скрыть.       Тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание Блум и ровный, успокаивающий гул магических светильников, равнодушных ко всему, что только что произошло.       А потом Валтор отстранился и посмотрел на неё. В его глазах больше не было нежности, которая промелькнула мгновение назад, — только твёрдая, холодная решимость.       — Что ты делаешь, Блум? — спросил маг. В голосе звучала злость — на неё, на себя, на весь мир.       Она подняла голову, встретила его взгляд. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но сквозь них проступало что-то другое — упрямство, боль, жажда правды.       — Я... — начала она, но слова застряли в горле, не в силах пробиться наружу.       — Ты хоть понимаешь, что могло случиться? — продолжил он, и голос его становился жёстче, требовательнее. — Если бы я не успел...       — Но ты успел, — перебила она.       — Хватит, Блум. Я знаю, почему это произошло.       — Валтор... — она коснулась его лица — осторожно, почти невесомо, но он перехватил её руку.       — Не надо. — Он отпустил её и поднялся, отстраняясь. — Вставай.       Блум медленно поднялась на ноги, всё ещё опираясь на его руку, но чувствуя, как между ними снова вырастает невидимая стена. Винкс наблюдали, не вмешиваясь, затаив дыхание.       — Кто такие Прародительницы, Валтор? — спросила она тихо, но твёрдо.       Он замер. Его лицо стало непроницаемым — каменная маска, за которой невозможно угадать ни единой эмоции.       — Хватит это делать, Блум, — он смотрел на неё строгим, прожигающим взглядом. Челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей.       — Вот именно, хватит! — повысила голос фея, и в нём прорезалась та самая сталь, которую девочки слышали так редко. — Ты всегда так говоришь! — её голос сорвался, но она взяла себя в руки. — То «не сейчас», то «не твоё дело», то просто исчезаешь! А я должна ждать и надеяться, что ты вернёшься?!       — Ты не понимаешь, — процедил он сквозь зубы.       — Так объясни!       — Не могу!       — Ты не хочешь!       — НЕ МОГУ! — рявкнул он, и эхо разнесло его голос по пустому коридору, заметалось меж стен, усиливаясь, превращаясь в гул. — Потому что если я расскажу тебе всё, если они узнают, что ты знаешь, они убьют тебя первой же! Чтобы ударить по мне! Ты этого хочешь?!       Блум отшатнулась, будто он ударил её. По щекам снова потекли слёзы, но она даже не заметила.       — Ты думаешь, я боюсь? — выдохнула она.       — Прекрати этот разговор, сейчас же!       Принцесса на секунду осела.       Фраза раздалась звоном в ушах — и время будто споткнулось, раздвоилось, потекло в две стороны одновременно. Перед ней стоял Валтор — злой, растерянный, сжимающий челюсть так, что желваки ходили под кожей. Но за его спиной, где-то в глубине памяти, проступил другой силуэт.       Отец.       Ненастоящий. Земной. Тот, кто растил её, не зная, что она — принцесса уже несуществующего Домино, что в её груди горит пламя Дракона, что её мир куда шире маленького городка в тихой долине.       «Я не разрешаю, Блум. Это слишком далеко. Это опасно. Это странно. Ты ещё ребёнок».       А она стояла тогда — маленькая, хоть это и было не так давно, упрямая, сжимая кулаки так же, как сейчас. И точно так же в глазах стояли слёзы, которые нельзя было показать.       «Но я хочу, папа. Я хочу быть там. Я хочу… я должна».       Он не понял. Ни тогда, ни потом.       А сейчас она снова стоит перед мужчиной, который пытается решить за неё. Который говорит «не смей», «прекрати», «я не позволю». Который думает, что защищает, а на самом деле...       Блум моргнула, прогоняя наваждение.       Валтор смотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то. Не гнев. Не раздражение. Растерянность? Он не привык, чтобы ему перечили. Не привык, чтобы его слова отскакивали, не достигая цели.       — Нет смысла скрывать, — произнесла она тихо. Голос звучал устало, вымотанно, но твёрдо. — Ты и сам это понимаешь.       Он молчал. Дышал тяжело, рвано.       Демон смотрел на неё долго. Очень долго. В его глазах мелькало что-то — гнев, отчаяние, нежность, которую он так тщательно прятал, и боль. Глубокая, старая боль.       — Тогда доверься мне, Валтор.       — Я доверяю. Но не этому.       — Валтор...       — Хватит, Блум.       — Нет, не хватит! — она шагнула к нему, вцепилась в его рубашку с такой силой, что ткань жалобно затрещала. — Ты не можешь просто приходить и уходить, когда тебе вздумается! Ты не можешь решать за меня, что мне знать, а что нет! Я не игрушка, которую можно спрятать в шкаф, когда приходят гости!       Он сжал её запястья — не больно, но неотвратимо, заставляя разжать пальцы.       — Ты для меня не игрушка, — снова закричал он, срывая голос, и в этом крике было столько боли, что у смотрящих на это поодаль девушек мороз пробежал по коже. — Ты единственное, что у меня есть! И я не позволю им забрать тебя!       Блум застыла.       Снова. Снова слова вдарили ей в голову, как удар хлыста. В ушах зазвенело. Глаза заблестели — уже не от гнева, а от чего-то другого, чему она боялась дать имя. В последнее время он совсем изменился. Или она просто наконец увидела то, что было скрыто всё это время?       — Это единственный способ! — выкрикнул он. — Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты страдаешь? Думаешь, мне не проще рассказать тебе всё, свалить эту ношу на твои хрупкие плечи и уйти в тень? А ты бы как поступила?       Тишина.       Густая, тяжёлая, давящая. Даже светильники, казалось, перестали гудеть. Блум смотрела на него, и в её глазах плескался ужас. Не перед ним — перед правдой, которая стояла за его словами.       — Валтор, кто они?       — Ты не слышишь меня, Блум.       — Валтор...       — Больше не смей... — он запнулся, сжимая челюсть. Вдруг он наклонился к ней, нависая сверху, и стал агрессивно выделять каждое слово, вбивая их в сознание, как гвозди: — Произносить. Хоть одно слово. На эту тему.       Она смотрела на него снизу вверх, и внутри всё разрывалось на части. Между желанием ударить его и желанием прижаться, спрятаться, забыться.       — Ты эгоист, Валтор, — тихо сказала она. — Ты думаешь только о себе.       Маг посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом коротко бросил:       — Да. Наверное.       И исчез.       Без вспышки. Без хлопка. Просто воздух на том месте, где он только что стоял, заледенел, а потом схлопнулся, оставив после себя только запах озона и зияющую, невыносимую пустоту.       Блум стояла, глядя в эту пустоту. По щекам текли слёзы, но она даже не замечала их. В груди, там, где только что бушевало пламя, теперь зияла холодная, вымороженная пустота.       — Блум... — Флора шагнула к ней, но Блум подняла руку, останавливая.       — Не надо.       Блум подняла руку, останавливая её. Голос прозвучал глухо, чуждо.       Она постояла ещё секунду, собираясь с силами. А потом медленно, очень медленно обернулась к подругам.       И замерла.       В дальнем конце коридора, у массивной открытой двери кабинета, стояла Фарагонда. Каменное лицо. Прямая, как струна, спина. Руки, сложенные перед собой в привычном, властном жесте. Она смотрела прямо на Блум. Оценивающе. Спокойно. Непроницаемо.       Принцесса Домино смотрела на неё.       И в её взгляде не было ничего, кроме ледяной, жгучей ненависти.       Ты знала. Ты всё знала. И молчала. И смотрела на этот концерт, будто не при чём.       Фарагонда не отвела глаз. Секунда. Две. Три.       Никто не произносил ни слова. Даже дышать, казалось, стало невозможно.       Тишина давила, густая, как смола, тяжёлая, как тысячелетний камень. Винкс застыли, боясь пошевелиться. Лейла сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Стелла кусала губы, прикусив нижнюю до белизны. Флора закрыла глаза, беззвучно шевеля губами — молитва или заклинание, никто не мог разобрать.       Блум первая отвела взгляд.       Резко, будто обожглась.       Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Не оборачиваясь. Не позволяя себе ни секунды слабости.       Каблуки стучали по каменному полу, и каждый шаг отдавался эхом в мёртвой тишине, унося её всё дальше от них, от правды, от всего.       Фарагонда смотрела ей вслед. Её лицо оставалось бесстрастным, но руки, сложенные перед собой, дрогнули. Всего на мгновение. Но те, кто знал её достаточно долго, поняли бы: это стоило ей огромных усилий.       Дверь кабинета медленно закрылась, отрезая её от опустевшего коридора. Внутри, в тишине, Фарагонда позволила себе опустить плечи. Всего на секунду от опустевшего коридора.