Трое.

Всё чаще Итори приходила к Уте сразу после школы. Не потому, что было о чём говорить — просто потому, что больше никого другого не было. Она садилась за стол, раскладывала тетради, доставала учебники. Делала уроки. Он занимался своими делами — возился с эскизами, инструментами, красками. Иногда кто-то приходил, и он оставлял её одну, но всегда возвращался. А вечерами провожал к общежитию. В его жилище всегда было тихо, но не уютно. Бывали моменты, когда она поднимала голову и задавала вопрос — по истории, по литературе, по чему угодно. Ута отвечал не сразу, будто прокручивал в голове формулировку, а потом говорил просто и точно. Иногда поправлял её, иногда спрашивал в ответ. — Ты откуда это знаешь? — как-то не выдержала она, отложив ручку. Он усмехнулся, не поднимая взгляда: — Читал. Смотрел. Слушал. Этого достаточно. Итори тогда подумала, что он явно учился сам. Не по программе, не потому что «надо», а потому что хотел. С ним можно было говорить почти обо всём — и он не снисходил и не упрощал, а рассказывал всё как есть. В один из вечеров она пришла позже обычного. В помещении было почти темно, и первое, что она увидела, — свет из ванной и гул. Она скинула обувь и последовала на свет и звук, не до конца понимая, что слышит. Ута сидел перед зеркалом, с голым торсом, слегка наклонившись вперёд. Машинка тихо жужжала в руке, а на коже постепенно проступал рисунок — витиеватые линии, уверенные, будто он не рисовал, а вспоминал. Итори остановилась в дверях, не сразу осознав, что просто смотрит. Её завораживало, как из ничего появляется форма. Как чернила ложатся на кожу, становятся частью тела. — Закрой дверь, — спокойно сказал он, не оборачиваясь. — Сквозняк. — И тебе привет. Она послушно прикрыла дверь, подошла ближе. Ута поймал её взгляд в зеркале и усмехнулся: — Хочешь попробовать? — Я?.. — она замялась. — Я же не умею. Он протянул ей машинку, выключив её: — Я буду держать. Ты — вести. Ничего сложного. Она села рядом, слишком близко в тесной ванной, чувствуя тепло его кожи. Рука сначала дрожала, но он положил свою поверх — спокойно, уверенно, направляя. Линия вышла ровной. — Видишь? — сказал он тихо. — Просто не бойся. С тех пор так и повелось. Иногда она помогала ему — под его контролем, осторожно, сосредоточенно выводя узоры на его коже. Это было почти медитативно: тишина, ровный звук машинки, их дыхание. А однажды она вдруг сказала: — Я тоже хочу. Сделаешь? Он не стал отговаривать. Так же было и с пирсингом. Возможно, кто-то другой посчитал бы это попыткой подражать ему, но не Ута. Он видел, что эти внешние атрибуты нужны ей самой. Ута посмотрел на неё внимательно, дольше обычного. — Где? Итори убрала волосы за ухо. — Здесь. Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Это был маленький рисунок. Почти незаметный. Но когда всё было закончено, Итори долго рассматривала узор в отражении, и потом он не раз замечал, как она невзначай гладит пальцами место татуировки. Когда Итори не было рядом, пространство менялось. Ута заметил это не сразу — сначала просто тишина становилась другой. Не рабочей, не привычной. Он продолжал заниматься своими повседневными делами. Всё было как всегда. И всё же иногда, продолжая рисовать на своей коже, он ловил себя на том, что думает не о композиции, а о том, как аккуратно она держала машинку. Как сжимала губы, когда боялась ошибиться. Как быстро училась не бояться. Это раздражало. Он напоминал себе, что она просто подросток. Что она приходит потому, что ей некуда идти. Что тишина между ними — это не близость, а удобство. Рабочее место постепенно обрастало деталями. Он переделывал его под себя: лучшее освещение, более устойчивое кресло, полки под инструменты. Он ещё не называл это студией, но в голове это слово уже существовало. И в этом пространстве она тоже существовала — как след, как незримое присутствие. Не в вещах, а в том, как он стал внимательнее к границам. Иногда он ловил себя на мысли, что следит за временем. Не потому, что ждал её — просто знал, когда она обычно приходит. И каждый раз, когда она появлялась, он чувствовал странное облегчение, смешанное с раздражением на самого себя. Для Итори это проявлялось иначе. В школе она стала внимательнее смотреть на людей. Не потому, что они стали интереснее — наоборот. Всё казалось поверхностным, шумным, ненастоящим. Когда одноклассники смеялись или спорили, она думала о том, как легко Ута мог поддержать любую тему — в своей манере. Она часто ловила себя на том, что касается места за ухом. Машинально. Проверяя, на месте ли рисунок. Это был её якорь. Напоминание, что есть что-то, принадлежащее только ей — не школе, не родителям, не чужим ожиданиям. Иногда ей казалось, что она слишком привязалась. Эта мысль пугала. Она убеждала себя, что это нормально — тянуться к тому, кто не требует объяснений. Кто не смотрит с жалостью. Кто не задаёт лишних вопросов. И всё же иногда, засыпая, она думала не о нём конкретно, а о самом ощущении рядом с ним — спокойном, ровном, будто время течёт иначе. Итори не называла это близостью. Не позволяла себе. Когда она приходила позже обычного и заставала его за работой, ей нравилось просто сидеть в стороне и наблюдать. Не вмешиваться. Видеть, как он сосредоточен, как мир для него сужается до линии и бумаги. Она понимала: это его пространство. И то, что он однажды пустил её туда, не было случайностью. Но со временем в её внутреннем поле начал появляться ещё кто-то. Сначала — едва заметно. — Йомо сегодня опять задержался, — бросала она как бы между делом, разглядывая свежую линию татуировки. — Зато тренировка дольше обычного была, — поспешно добавляла. — Но он меня потом проводил. Ута не поднимал головы. Просто продолжал работать. Кивал. Принимал информацию как факт, не более. Потом это стало повторяться. — Йомо сегодня злился. Не знаю, что у него в голове происходит. — Йомо как будто меняется. Когда никто не видит, он совсем другой. — Забавно, когда он молчит, а всё равно понятно, о чём думает. Итори не спрашивала. Итори рассказывала. Вплетала Ренджи Йомо в свою речь так же небрежно, как раньше вплетала только его — Уту. Как будто это было естественным расширением мира, а не вторжением. Ута это чувствовал. Раздражение не было острым — скорее вязким. Оно цеплялось где-то под рёбрами, мешало сосредоточиться, сбивало привычный ритм. Он ловил себя на том, что рука дёргается именно в моменты, когда она произносит имя Йомо. — Много ты о нём думаешь, — однажды сказал он, не глядя на неё. Итори пожала плечами. — Он просто рядом, — спокойно ответила она. — В моей жизни. Как и ты. И в этом «как и ты» не было вызова. Только честность. Она сама не сразу поняла, что это уже не просто периферия. Йомо возникал в её мыслях иначе — не так, как Ута. Если с Утой было ощущение родства, зеркальности, то с Йомо — напряжение, интерес, движение. Он был тише, закрытее, и от этого притягивал сильнее. Она замечала его руки после тренировок, усталость в плечах, редкие взгляды, которые задерживались дольше, чем нужно. И всё это она приносила сюда. К Уте. Неосознанно. Ута это видел. И понимал больше, чем показывал. Он продолжал работать, а где-то между штрихами, в паузах, когда рука замирала, принимал простую и неприятную истину: Итори больше не принадлежала только этому пространству. И она, кажется, тоже это чувствовала — но не спешила делать выводы.

***

Они встречаются втроём ближе к вечеру, в привычном месте — заброшенной фабрике на окраине района. Полутень, запах пыли и металла, ощущение только их места, о котором никто не знает. Ута появляется позже неё и Йомо, как обычно, будто бы решил прийти в последний момент. И сразу чувствует: что-то изменилось. Итори стоит рядом с Ренжи — не прячась за его спиной, но и не держась за Уту, как раньше. Расслабленная. — Вы мило смотритесь, — лениво бросает она, оглядывая обоих, когда Йомо подходит к Уте. — Прямо как старая супружеская пара. Ренжи хмурится. — Не неси чепуху. Ута смеётся легко, почти искренне. — Смотри-ка, — тянет он. — Раньше ты была куда вежливее. — Раньше я меньше знала, — пожимает плечами Итори. — Теперь у меня хороший учитель. Она кивает на Ренжи — тихо, без напора. Просто как факт. И именно это задевает. Ута смотрит на них секунду, затем отворачивается. Итори первой нарушает тишину. — А ты чего стоишь? — обращается к Уте с улыбкой. — Присоединяйся. — К чему именно? — уточняет он, прищурившись. — К нам, — пожимает плечами она. — Я вполне могу справиться сразу с двумя. Ренжи бросает короткий взгляд. — Не зазнавайся. — Я не зазнаюсь, — парирует она. — Предлагаю увеличить сложность моих тренировок. Переводит взгляд на Уту — почти умоляя, но с игривой искрой. — Ну же. Ты же всегда смотришь. Мне интересно, что ты прячешь. Ута усмехается. — Ты слишком любопытна. — Это мой маленький недостаток, — признаёт она без стеснения. Она делает шаг ближе, заглядывает снизу вверх — не наивно, а намеренно. — Я правда хочу увидеть. Хоть раз. — Нет, — спокойно отвечает он. — Ну У-чаан… — тянет она, больше дразня, чем уговаривая. Ренжи фыркает. — Он всё равно не покажет. — Но почему? Он же смотрит на нас, — отвечает Итори, не отводя взгляда от Уты. Он тихо смеётся. — Ты не понимаешь, о чём просишь. — Понимаю, — возражает она. — Мне кажется, ты драматизируешь. Она легко переключается на Ренжи — почти демонстративно. — Рен-чан, скажи ему. Мне уже можно. — Не втягивай меня, — отвечает он, уголки губ дрогнули. — Поздно, — улыбается Итори. — Ты уже втянут. Ута наблюдает за обменом реплик и чувствует странный, неприятный укол. Она не держится за него. Не ищет одобрения. У неё свой интерес. И он не единственный источник. Он всё ещё улыбается, играя роль старшего, наблюдателя, проводника. Но мысль догоняет его неожиданно: она здесь не потому, что он её привёл. Она здесь потому, что хочет. И если с ним Итори может канючить и поддевать, то с Ренжи — уже заигрывать. Он делает шаг назад — почти незаметно. — Ладно, — говорит он. — Развлекайтесь. Я посмотрю. — Как всегда, — легко отвечает Итори. — Но, если передумаешь — мы рядом. Это «мы» задевает сильнее, чем он ожидал. Он заметил это не сразу. Не в моменте — в деталях. После тренировок с Ренжи Итори становилась другой: движения спокойнее, взгляд собраннее, прежняя дерганая настороженность исчезла. Ута видит, как Ренжи инстинктивно встаёт между ней и возможной угрозой, даже когда угрозы нет. Видит, как Итори ориентируется на его движения, не спрашивая. — Ты стала устойчивее, — говорит Ута, наконец переводя взгляд на неё. — Раньше тебя штормило сильнее. — Он помог, — спокойно отвечает она и кивает в сторону Ренжи. Ни тени смущения. Просто факт. Ута прикрывает глаза на секунду. Интересно. Он видел это десятки раз: связи, которые рождаются и разрываются, принося боль утраты. Эти двое тянутся друг к другу. Ренжи для неё — равный, друг. Она для Ренжи — смещение фокуса с самоубийственных мыслей. — Осторожнее, — говорит Ута почти шутливо. — Рен-чан не очень хорош в роли друга. Меня он пытался убить не один раз, прежде чем заговорил. — Я ещё жива, — отвечает Итори. Ренжи бросает на Уту предупреждающий взгляд. — Ты не лучше. Но пока ещё жив. Ута тихо смеётся. Его забавляет смущение. Йомо держится сдержанно, но Ута видит: он реагирует на неё, слушает, замечает. Иногда даже улыбается — почти незаметно. Итори чувствует это и пользуется с лёгкой, почти девичьей игривостью. — Ута, — вдруг говорит она, наклоняя голову. — А ты всегда такой задумчивый, когда тебя не замечают? Он приподнимает бровь. — Ты намекаешь, что я лишний? — Я намекаю, что ты драматизируешь, — мягко отвечает она. — Мы здесь из-за тебя. Ренжи бросает короткий взгляд — предупреждающий. Она улыбается в ответ. Позже, на обратном пути, когда Итори уходит вперёд, Ута обращается к Ренжи: — Ты знаешь, что я это использую. Ренжи отвечает не сразу: — Она не игрушка. — Конечно, — соглашается Ута. — Но она игрок. И сильный. Он наклоняет голову: — И, если ты станешь слабее из-за неё — ты мне больше не интересен. — Не ты ли убеждал меня, что в жизни есть ещё куча разных штук, кроме мести? — холодно отвечает Ренжи. Ута улыбается шире. Действительно, но тогда не было её.