Рождество.

Холодное рождественское утро было прозрачным и звонким. Снег ещё не лёг, но воздух уже пах зимой — чисто, резко, почти больно при вдохе. Итори шла быстро, почти бежала, прижимая к груди аккуратно упакованную коробку. Шарф колыхался на ветру, волосы выбились из-под воротника пальто, но она этого не замечала. Внутри у неё всё звенело от радостного напряжения. Вечером — огни, музыка, платье, все уже продуманно до мелочей. Она чувствовала себя живой и желанной. Итори вошла, не постучав, как будто все еще обитала здесь, застав Уту на его привычном месте— за рабочим столом. Студия встретила её привычным запахом краски, кожи и кофе. Он поднял глаза на нее и мельком осмотрел: щеки розовые от мороза, глаза горят, волосы в беспорядке от ветра. Живая и красивая, как на рождественской открытке. Она все еще стояла на пороге и улыбалась ему, когда он живо поднялся к ней на встречу.  — Здравствуй… — он не договорил, замер на секунду, а потом просто шагнул вперёд и крепко обнял её. Так, как обнимают после долгого отсутствия — не спрашивая, не проверяя границы. Итори на мгновение закрыла глаза и позволила себе прижаться в ответ. — Я скучал, — тихо сказал он. — Я тоже, — честно ответила она, отстраняясь первой. Она протянула ему коробку. — Это тебе. С рождеством. Я… забежала буквально на пару минут. Он взял подарок, не глядя, машинально. Кивнул на стол. — Твой там. На столе действительно лежала коробочка — строгая, аккуратная. Он поставил её подарок рядом с той, что лежала на столе. Обе — не раскрытые. Ута потянулся к её пальто. — Давай, я повешу. — Нет-нет, — она отступила на шаг, улыбаясь слишком легко. — Правда, я уже убегаю. Сегодня столько дел, ты не представляешь! Он замер. Что-то в её голосе — слишком звонкое, слишком торопливое — сбило его с толку. — Я… — он запнулся. — Я думал, ты останешься. На рождество. Я ждал тебя. Слова упали между ними тяжело. Радостное возбуждение Итори словно наткнулось на холодную стену. Она выдохнула. Улыбка дрогнула, но не исчезла. — Ута… — она отвела взгляд. — Шу пригласил меня. В поместье Цукияма. Большой праздник, семья, гости. Я уже купила платье, всё продумала… Она говорила быстро, будто боялась, что, если остановится — не сможет продолжить. — И вообще, — добавила она резче, — ты мог позвать меня первым. А не ждать, пока это сделает кто-то другой. Я не собираюсь менять планы. Он смотрел на неё так, словно не сразу понял смысл сказанного. — Цукияма?.. — глухо переспросил он. Но она уже делала шаг к двери. — Прости. Мне правда пора. Он не остановил её. Не потому, что не хотел — потому что не смог. Слишком много всего сразу: её слова, её уверенность. Дверь закрылась. Итори почти бежала по улице. Холодный воздух обжигал лицо, а глаза — предательски жгло. Десять минут назад всё было правильно, светло и радостно. А теперь внутри что-то рвалось на части. Гордость не позволяла вернуться. Она знала себе цену, знала, что её выбрали, пригласили, захотели. Но сердце раз за разом задавало один и тот же вопрос: Почему он не позвал раньше? Почему не сделал этого первым, когда ещё не было Шу, планов и этого чёртова платья? Но ответ она и так уже знала, он звал ее, еще год назад. Она не дала согласие тогда, и он просто решил, что повторять не обязательно. Теперь Итори злилась не только на него. В студии Ута медленно повернулся к столу. На нём стояли два подарка. Её — вручённый. Его — так и не отданный. Злость поднималась глухо и тяжело — на себя, на Цукияму, на эту чёртову паузу, в которой он слишком долго молчал. Всё должно было быть иначе.

***

Каким бы поганым не было утро, вечер все равно наступил. Итори почти закончила сборы — оставались лишь незначительные детали, те самые, что всегда занимают больше времени, чем кажется. В груди всё ещё тянуло и ныло — от утреннего разговора, от недосказанности, от мыслей, которые она упрямо отталкивала. Но поверх этого лежало другое чувство: трепетное, живое, почти искрящееся возбуждение ожидания. Сегодняшний вечер должен был быть особенным — и она позволяла себе верить в это. Бархатное платье в пол, насыщенного изумрудного цвета, облегало фигуру мягко и уверенно. Ткань ловила свет, будто дышала. Перчатки в тон подчёркивали линию рук, делая жесты плавными, почти королевскими. Волосы она уложила тяжёлой гладкой волной на одну сторону — предусмотрительно, чтобы скрыть тонкий узор татуировки за ухом от посторонних взглядов. На шее — лишь бархатная лента с небольшой сияющей подвеской. Подарок родителей. Скромный, но удивительно уместный. Она подошла к окну. Внизу, у входа, уже ждал автомобиль — тёмный, строгий, без лишней показной роскоши. Предусмотрительный Шу. Итори улыбнулась себе, закинула маску в ридикюль, накинула пальто и почти бегом спустилась вниз. К вечеру начался настоящий снег. Крупные хлопья медленно опускались на дорогу, смягчая свет фонарей и превращая поездку в нечто сказочное. В машине было тихо. Она смотрела в окно, как город постепенно растворяется, уступая место извилистой дороге за город. Впереди показались ворота — величественные, кованые. Они отворились сами, будто по волшебству. Автомобиль остановился у самых ступеней, ведущих к особняку. Дверь открыл Цукияма. — Ты потрясающе выглядишь, — сказал он искренне, с той самой улыбкой, в которой всегда было чуть больше, чем просто вежливость. Он протянул ей руку, помогая выбраться из машины и подняться по ступеням. Его прикосновение было уверенным, тёплым, и она позволила себе опереться на него чуть дольше, чем требовалось. Холл особняка утопал в свете. Высокие потолки, украшенные гирляндами, мягко сияли. По обе стороны располагались нарядные ёлки, украшенные стеклянными шарами, лентами и тонкими золотыми цепочками. В воздухе витал аромат хвои, специй и чего-то сладкого, тёплого, почти детского. Свет отражался от мраморного пола и создавал ощущение праздника, продуманного до мельчайших деталей. В холле их встретил отец Шу- Мирумо Цукияма, глава семьи. Высокий, стройный, в белом, безупречно сидящем костюме. Круглые очки ловили блики от света гирлянд, а аккуратно подстриженные усы чинно топорщились, придавая ему почти театральную торжественность. — Мисс Адамс, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Для нас большая честь принимать вас сегодня. — Честь для меня, Господин Цукияма, — ответила она без тени скованности, легко склонив голову. По дороге в столовую завязалась светская беседа. Он расспрашивал о её учёбе, о жизни в Токио, о семье — ненавязчиво, с искренним интересом. Отмечал её манеры, её выбор платья, её спокойную уверенность. Несколько раз его взгляд задерживался на том, как Шу смотрит на неё — открыто, увлечённо, почти гордо. — Прекрасный вкус, мой сын, — заметил он с довольной улыбкой. — Исключительно подобранная партия. Шу лишь усмехнулся, не пытаясь скрыть удовлетворение. Ужин проходил в удивительно тёплой атмосфере. Большой стол, свечи, мягкий свет. Члены семьи обращались к слугам по имени, благодарили за каждое поданное блюдо. В этом не было показной любезности — лишь устоявшаяся традиция уважения. Иногда Итори ловила взгляд Шу. Иногда — он ловил её. Простые реплики, лёгкие улыбки, ощущение, будто она здесь не гостья, а часть этой сцены. После десерта Шу поднялся. — Отец, если позволишь… — он протянул руку Итори. — Я хотел бы показать Виктории еще кое-что. — Конечно, — кивнул господин Цукияма. — Благодарю за компанию. Они поблагодарили за ужин и направились к выходу. На улице снег усилился. Машина ждала на том же месте. Шу остановился на мгновение и, словно между делом, спросил: — Ты взяла маску? — Конечно, — улыбнулась она, слегка приподняв ридикюль. Он удовлетворённо кивнул — и в следующий миг притянул её к себе. Поцелуй был стремительным, горячим, лишённым всякой осторожности. Шу отстранился так же резко, как и начал, схватил её за руку и почти потащил к машине. — Поехали, — сказал он тихо, с блеском в глазах. Снег продолжал падать, стирая следы на дороге, будто ночь только начиналась.

***

Ресторан встретил их не тишиной, а гулом — вязким, насыщенным, почти опьяняющим. Музыка, смех, звон бокалов, приглушённые возгласы — всё сливалось в ощущение безумного праздника, ярмарки тщеславия, где каждый пришёл не только есть, но и быть увиденным. Они вошли под взглядами. Все были в масках — вычурных, пугающе красивых, нарочито театральных, — но взгляды всё равно цеплялись за них, скользили по силуэтам, задерживались на Итори. Даже здесь, среди тех, кто привык считать себя вершиной мира, она выделялась. Шу сиял. Он держал Итори под руку чуть крепче, чем нужно, словно демонстрируя трофей, и не скрывал удовольствия. — Смотри вокруг. Это общество живёт ради таких вечеров, —произнёс он, наклонившись к её уху. — А ты — его украшение. — Ты говоришь так, будто я очередное блюдо в меню, — тихо парировала она, не выдёргивая руку. — Надеюсь, не с описанием вкусовых качеств. Он рассмеялся — искренне, громко. — Только редкие и опасные деликатесы заслуживают такого внимания. Итори было душно. Слишком много гулей. Слишком много запахов. Слишком много имитации человечности — манеры, смех, разговоры о пустяках, будто это не место, где людей подают на тарелках. И всё же она держалась. Спина прямая, взгляд спокойный, шаг уверенный. Теперь она понимала, почему её «человеческое поведение» так забавляло Уту. Здесь гули играли в людей с фанатичным усердием — как аристократы, подражающие сами себе. Лондонское высшее общество, — мелькнула мысль. Те же улыбки, те же маски. Разница лишь в том, что здесь маски были настоящими. Их усадили за лучший стол. К ним подходили. Кланялись. Лебезили. Шептали комплименты, делали вид, что знают её давно. — Она ещё прекраснее, чем ты говорил. — Какой вкус, месье Цукияма. — Берегите её, такие жемчужины редки. Она улыбалась — мягко, отстранённо. Шу принимал восхищение как должное. Но праздник быстро показал и другую сторону. Арена. Смех, ставки, возбуждённый гул толпы. Она не сразу поняла, что смотрит не представление. Питомцы — гули и люди, смешанные в жестокой пародии на бой. Кровь на песке. Крики. Восторг зрителей. Её пальцы непроизвольно сжались на подлокотнике кресла. И тогда она заметила странную картину: Мальчишка. Очень тонкий, почти прозрачный. Белые волосы, острый взгляд, перекошенная улыбка, в которой было что-то неестественно радостное. Ангельски красив, вполне можно было решить, что это девчонка, но что-то подсказывало ей, что тут все не так просто. Он сидел с ошейником на шее, а рядом массивная фигура гуля по прозвищу «Биг Мадам» с поводком — как вещь, как собственность.  Он теребил в руках маску, слишком большую для его лица, и в его позе не было ни страха, ни протеста — лишь странное, пугающее любопытство. Её передёрнуло. — Шу… — тихо. — Я хочу уйти. Он кивнул. Без расспросов, без уговоров. — Как пожелаешь. Ужин закончился так же внезапно, как и начался. Прощания, поклоны, недовольные взгляды тех, кому не хватило внимания. Машина. Тишина. Снег. Автомобиль тронулся Лишь когда двери захлопнулись, вязкая атмосфера ресторана отпустила. Виктория выдохнула, будто всё это время задерживала дыхание. Шу посмотрел на неё понимающе — без игры. Он достал коробку. Красную, тяжёлую. — Это — чтобы напомнить, что даже в таких местах есть нечто настоящее. Внутри — колье. Бриллианты ловили свет, холодные и безупречные. Она приняла подарок, не раздумывая. И тут же протянула ему свой. — А это — чтобы ты не забывал, кто ты, даже когда надеваешь маску. Запонки. Бриллиантовые. Его инициалы. Он замер. Потом улыбнулся — медленно, хищно. Они примеряли подарки друг на друге, смеялись, снова возвращаясь к лёгкому, игривому флирту, будто ночной кошмар остался где-то позади. — Ты пережила этот вечер, — сказал он — Не убежала. — Я знаю, когда пора остановиться. — ответила она. Вечер был сумбурным, тяжёлыми и ослепительным. Но туда она больше не возвращалась — не смогла.

***

Полночь. Ута сидел в своей мастерской, и даже привычный звон падающих иголок сегодня звучал неуместно — резал тишину, как упрёк. Работа не клеилась: кожа ложилась неровно, металл выскальзывал из пальцев, мысли упрямо возвращались не туда, куда следовало. Он снова и снова прокручивал в голове утреннюю встречу. Короткую, сбивчивую. То, как она появилась — необычно возбуждённая, светлая, торопливая, словно внутри неё уже начинался праздник, на который его не приглашали. Он смирился, что его наивная просьба о совместном рождестве была забыта среди новых впечатлений. В конечном итоге, она и не обещала ему ничего. Почему же тогда он не может выбросить это утро и головы? Пусть сверкает, пусть будет счастлива — даже если не рядом с ним. Но ноющее чувство не давало поставить на этом точку. Оно не было громким или болезненным — просто тянуло, мешало дышать ровно, напоминало о себе в самые неподходящие моменты. Взгляд снова и снова возвращался к коробке на столе. Её подарок. Ута не открыл его утром не только из-за спешки. Он боялся. Боялся, что внутри окажется что-то слишком личное — признание, на которое он не имел права ответить. Или наоборот — что подарок будет отстранённым, вежливым, окончательно обозначающим границу. Он долго смотрел на упаковку, прежде чем решиться. Потом резко дёрнул ленту, будто прерывая собственные сомнения. Внутри оказалось ожерелье. Толстый, плетёный кожаный шнур — грубый, как он любил. На нём закреплены две монеты. Одна больше, уверенно занимающая центр — богиня победы Ника. Вторая — меньше, смещённая, с резкими чертами бога войны. Ута долго рассматривал их. Смысл был слишком очевиден. И слишком точен. Он медленно надел ожерелье на шею. Кожа приятно коснулась кожи, холодный металл лёг тяжело — как напоминание, как якорь. — Чёртова девчонка… — выдохнул он почти беззлобно. Телефон оказался в руке сам собой. Он написал короткое сообщение — без объяснений, без вопросов. «С Рождеством. Надеюсь, ты улыбаешься. Береги себя». Отправил. В отеле на другом конце города никто не ждал поздравлений. Они вернулись из ресторана смеющимися и чуть растрёпанными от ветра. Номер, который Шу снимал для них, встретил их тишиной и мягким светом ламп. Шампанское снова оказалось в бокалах, пузырьки поднимались вверх, как лёгкие, беспечные обещания. Алкоголь приятно туманил голову, стирал лишнюю чёткость, делал движения свободнее. Музыка из телефона звучала негромко. Они танцевали — сначала шутливо, с иронией, потом ближе. Слишком близко, чтобы это можно было назвать просто игрой. Цукияма притянул Итори к себе, и она ответила без паузы. Его ладони скользили по её спине так же жадно и горячо, как тогда в студии, когда за Хори захлопнулась дверь, отрезав их от остального мира. В этом не было сомнений или игры. Только желание. И она позволяла ему завладеть её вниманием полностью. Ей хотелось тишины внутри. Чтобы мысли перестали выстраиваться в строгие, болезненные конструкции. Чтобы не анализировать. Не сравнивать. Не взвешивать каждое движение сердца. Ощущения были проще: тепло кожи, сбившееся дыхание, прикосновения Шу на её теле. Мир сжался до размеров постели и густой темноты вокруг, где существовали только касания и пульс. Всё остальное отступило, растворилось в мягком полумраке. Где-то на тумбочке лежал телефон. Экран на секунду вспыхнул — и погас, оставшись незамеченным. Она не знала, что в эту же секунду кто-то пожелал ей улыбаться. И, возможно, именно поэтому улыбнулась — коротко, в чужое плечо, позволяя ночи стереть лишние контуры и ненужные имена. Ночь между ними легла пропастью. Почти незаметной, но настоящей.