Друг божий

Тишина ночи была обманчива. Лука прислушался. Из кельи Фабуло доносилось мерное, тяжёлое дыхание. Брат Бону давно похрапывал. От Мита… не было ни единого звука. Лука не осмелился идти проверять. Просто чуть подождал, ожидая хоть чего-то. Лука медленно, по миллиметру, приподнялся. Солома под ним зашелестела. Он замер, сердце ушло в пятки… Даже мягко сказано. Оно будто остановилось. В ушах застучала кровь. Глухой и тяжёлый гул, в котором пульсировала одна мысль: «Я предаю Фабуло. Я предаю Фабуло. Я предаю Фабуло…» Он встал, босые ноги коснулись холодного камня. Холод пронзил его до самых висков, но на лбу проступал такой же ледяной пот. – Почему это предательство? – отчаянно пытался он спорить с самим собой, пробираясь по тёмному коридору, прижимаясь к стене. – Я просто хочу понять. Хочу сказать ей… сказать «спасибо». Предупредить… Но слова звучали словно пустые. Правда была в другом. Правда была в тёплом хлебе, вложенном в его ладонь. В тяжёлой руке на плече. В голосе, который говорил: «Ешь до сыта». И в том, что завтра этот же голос скажет: «Испробуем в деле». «Дело». От этого слова уже по коже проступали мурашки. Лука представлял себе завтра. Фабуло выведет его куда-нибудь на пустырь, поставит перед собой и укажет на что-то в темноте: «Вот твой враг. Защити нас». А потом, убедившись, убьёт это… Нет. Этого не может быть. Фабуло не мог знать, где она. Не мог. Но холодный внутренний голос нашёптывал ему: «Он знает. Он видел метку. Он всё знает. А завтра поведёт тебя, чтобы ты сам сделал выбор». Лука сжал кулаки так, что аж ногти впились в ладони. Боль была слабой, – ничто по сравнению с той раскалённой виной, что вонзилась ему между в грудь. Он шёл, и каждый шаг по каменному полу отдавался в нём внутренним криком: «Беги обратно! Ложись на свою солому! Завтра будешь послушным учеником и сделаешь всё, как скажут! Это же так просто!». Но его ноги, предательские несли его вперёд. Они уже выбрали сторону ещё до того, как ум успел всё взвесить. Они помнили не слова Фабуло, а усталую спину, опёршуюся о стену. Помнили беззвучное движение руки, от которого падала тень. Помнили рыжие волосы, тающие в сумерках – единственное яркое пятно в его серой, голодной жизни за последние месяцы. Он был почти у двери в трапезную, когда увидел силуэт в лунном свете, падавшем из высокого окна. Брат Мит. Сердце Луки сжалось в комок ледяного ужаса. Всё! Конец. Его поймали с поличным. Сейчас Мит повернётся, и в его молчаливых глазах Лука увидит то же разочарование, что видел сегодня у Фабуло. Но Мит не обернулся. Он медленно поднял руку и протёр себе глаза, будто от усталости. Его губы чуть шевельнулись. Не в молитве. Шёпот был настолько тихим, что Лука услышал не слова, а лишь шуршащий поток звуков, похожий на шепот песка: «Iter… ad originem… mali…» Слова врезались в его сознание, холодные и отточенные, как лезвие.  «Дорога к источнику зла. Найдёшь то, что потерял». Мит закончил шептать и, всё так же не оглядываясь, медленно шагнул вглубь двора, растворившись в тени сарая. Он оставил дверь открытой. Сердце Луки колотилось так, что, казалось, эхо разнесётся по всему спящему зданию. Он выскользнул в дверь. Ночной воздух обжёг лёгким морозом. Он мчался через спящий город, не прячась, подгоняемый новым, острым страхом: а что, если Мит дал ему не ключ к спасению, а приманку для ловушки? Что, если это заклинание ведёт прямиком в пасть к чему-то ужасному, а Мит лишь выполняет волю Фабуло, проверяя его на «чистоту»? Но отступать было уже поздно. Городские стены остались позади. Высокая трава хлестала по ногам. Лес встал перед ним чёрной, беззвучной стеной. Он остановился на опушке, на том самом месте, где днём перешёл ручей. Здесь днём он чувствовал тревогу. Сейчас он чувствовал леденящую, абсолютную пустоту. Лес молчал. Не пели сверчки, не шуршали звери. Даже ветер стих. Он должен был выбрать. Идти к старому кострищу или довериться непонятным словам Мита. – Ad originem mali… – прошептал он в темноту. И тут же мир схлопнулся. Не было яркой вспышки. Ничего визуального. Был удар в самое нутро, как если бы кто-то вырвал из его груди воздух и заменил его расплавленным свинцом. Перед глазами не потемнело – они, наоборот, на миг увидели слишком много: не деревья, а скелеты этих деревьев, не тень, а саму суть тени – холодную, алчную пустоту, стремящуюся поглотить любое тепло. В ушах зазвенел высокий, чистый, невыносимый звук. Звон разбитого хрусталя, который режет барабанные перепонки и саму душу. Это было не зло в человеческом понимании. Не злоба и даже не ненависть. Это была противоположность жизни. Абсолютное, равнодушное «нет» всему, что дышит, надеется и молится. Лука понял это всем своим существом. Его собственное тело, его тёплая кровь, его быстро бьющееся сердце – всё это было здесь оскорблением, кричащей аномалией для тихого, мёртвого порядка этого места. Он упал на колени, цепляясь пальцами за холодную землю, давясь воздухом. Слёзы текли из глаз сами собой. Заклинание работало. Оно показывало. И оно показывало правду, от которой не было спасения. «А, по-твоему, каждый высший маг должен быть нечистью?» Лука поднял голову, вытирая лицо рукавом. Взгляд его был мутным, но ясность в нём была страшнее любого страха. Он больше не верил. И всё же… он поднялся на ноги. Колени дрожали, но он заставил их держать свой вес. Он не побежал обратно в церковь с криком «Я нашёл её!», напротив, сделал шаг вперёд, в ту сторону, откуда исходило это леденящее душу чувство. Не потому что был храбр. Потому что не верил… Его ноги вели его сами, уже не по следам, а по внутреннему компасу, который теперь безошибочно указывал на источник ледяного сияния в ночи. Он шёл через чащу, ветки хлестали его по лицу, корни норовили споткнуться. И вот он увидел. Не костёр. Навес под низко нависшей скалой. И перед ним, освещённая косыми лучами луны, скрестив руки на груди, стояла она. Её рыжие волосы в темноте казались чёрными, лишь на кончиках отливая тусклой медью, как запёкшаяся кровь. Она смотрела на него не с удивлением. Она смотрела с ожиданием. Как будто знала, что он придёт именно сюда. И именно с этим знанием в глазах. – Колдовать научился? – её голос в ночной тишине прозвучал как скрежет камня по камню, – что, даже не боишься меня? Лука остановился в десяти шагах. Он не мог говорить. Он мог только покачать головой. В её усталых глазах, цвета тлеющих углей, мелькнуло что-то. Нечто вроде… удовлетворения. – Здорово, – прошептала она. – А теперь, пожалуйста, сдохни где-нибудь подальше. Она развернулась, чтобы уйти под навес, в свою каменную, безжизненную «комнату». Она думала, что на этом всё закончится. Но Лука не побежал. Его ноги, ещё дрожащие от контакта с её сущностью, сделали шаг вперёд. Потом ещё один. Голос, сорвавшийся с его губ, был хриплым, чужим, даже поломанным: – Завтра… – он выдохнул слово, будто выплёвывая камень. – Фабуло… ведёт меня… на дело. Она замерла. Не обернулась. – Поздравляю, – отрезала она, не оборачиваясь. – Карьера охотника на мою братию начинается. Желаю удачи. – Я думал… – голос Луки набрал силу, подпитанный отчаянием. – Целью… можешь быть ты. Наступила тишина. Всё вокруг будто сдавливало дыхание. Она медленно, очень медленно повернулась. Лунный свет теперь падал на её лицо, выхватывая резкие скулы и глубокие тени под глазами. В её взгляде не было ни страха, ни гнева. Была усталая, всепоглощающая скука. – И что? Ты прибежал меня предупредить? Боже, какая трогательная измена. А если бы «делом» была какая-нибудь другая тварь? Ты бы так же переживал? Или спокойно пошёл бы «испытывать» на ней свою новую игрушку? Её слова ударили точнее любого заклинания. Лука отшатнулся, словно от пощёчины. Он не осмелился ответить. Просто не было чем, потому что она была права. Его ужас был личным. Его предательство – избирательным. Он боялся не за «нечисть». Он боялся за неё. Она увидела это смятение на его лице. Увидела и, кажется, испытала что-то вроде отвращения. Не к нему, а к этой всей ситуации, к его детской попытке быть хорошим для всех сторон. – Фабуло со своей… магией, – сказала она, отворачиваясь снова, – мне не страшен. Страшна его уверенность. И то, что он вложит её в тебя. Лучше бы о себе думал… Беги домой, играй в послушного мальчика. Она сделала шаг к темноте навеса. И тут Лука, из последних сил, выкрикнул то, что было у него на сердце с самого начала, то, что перевешивало и страх, и вину, и даже леденящую правду заклинания: – ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ СПАСЛА?! Крик разорвал ночную тишину, отозвавшись коротким эхом от каменной стены. Ами застыла. Плечи её напряглись. Она обернулась вполоборота, и теперь в её глазах читалось нечто иное. Острая, животная ярость, которая, казалось, вот-вот вырвется наружу. – А ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ЗНАЮ?! – её голос сорвался, потеряв всякую плоскую монотонность, в нём зазвенели осколки чего-то живого и раненого. – Может, это был сбой! Глюк в проклятой системе! Может, я просто в тот день ненавидела всех одинаково, и тот урод попал под раздачу первым! Или… – голос её дрогнул. Она резко выдохнула, сжав веки и продолжила, словно еле сдерживая свой гнев. – …или я просто устала. До смерти. От вашего страха. От ваших молитв. От этой… бесконечной охоты. И твои глупые, испуганные глаза в тот момент были просто… Она говорила, глядя куда-то в темноту за его спиной, будто обращаясь не к нему. Потом её взгляд медленно вернулся к нему. Ярость схлынула, оставив после себя ещё более глубокую усталость. – Доволен? – прошептала она. – Вот тебе правда. Неблагодарная, грязная и безрадостная. Возьми её и проваливай. Но Лука уже не мог. Он стоял, впитывая её слова, эту странную исповедь, в которой не было ни капли самооправдания, только отчаяние и изнеможение. И в этом отчаянии было больше человечности, чем во всех правильных речах Фабуло. – Как тебя зовут? – спросил он тихо, еле слышно. Ами смотрела на него с непонимающим взглядом. Долго… Казалось, она решает – швырнуть в него камнем или ответить. Потом уголок её губ дёрнулся в чём-то, напоминающем усмешку, но в ней не было ни капли веселья. – Моё имя – насмешка, мальчик. Клеймо. Ами. Amicus Dei. «Друг Божий». Так назвали меня те, кто поймал, сковал и пытался «очистить» очень давно. – Она сделала паузу, дав ему прочувствовать каждый слог в своей речи. – И кем я никогда не стану. Так что можешь перестать искать его во мне. Друзей тут нет. Лука слушал, и его собственное имя, «Лука», вдруг показалось ему ничтожным, детским лепетом по сравнению с этой каторжной ношей. Он не нашёл, что сказать. Он просто стоял.