Глава 10: До: Часть девятая

      Едва её ноги коснулись ковролина, Гермиона рухнула.       Её трясло. Она всё ещё чувствовала когти чудовища на своих руках, горячее дыхание у шеи. Угроза стать чьим-то ужином казалась до жути реальной.       Она и не заметила, как свернулась на коленях, пока Малфой не оказался рядом, пытаясь разжать её руки.       — Грейнджер, всё в порядке, — приговаривал он, снова и снова.       Сильные руки обвились вокруг неё, пытаясь удержать в настоящем, но её разум оставался там — в той темноте. Его слова звучали глухо, бессмысленно.       Гермиона была где угодно, только не на этом полу.       Она корчилась на сверкающем мраморном полу поместья Малфоев, а Беллатриса нависала над ней, пока Гарри и Рон кричали её имя.       Она бежала по разрушенным коридорам своей школы, когда Хогвартс рушился вокруг неё.       Она снова была там — вонзала нож в Ханну Аббот.       Она тонула в криках Флинта, когда его плоть рвали на куски — плата за её свободу.       — Нам нужно вернуться в хижину, — вдруг сказала Гермиона, и голос звучал чужим. Отдалённым. Она не думала ясно. Перед глазами стоял тот красивый луг, тёплый огонь, запах выпечки. Четыре стены, которые могли бы стать убежищем. — Мы можем найти дорогу обратно и подождать там. Есть яблочные пирожки, пока кто-нибудь не спасёт нас. — Она облизнула губы. — Да, мы… мы наверняка сможем снова её найти...       Малфой сжал её лицо ладонями.       — Грейнджер, не смей соскальзывать сейчас. Не тогда, когда наш союз только начался. Не после того, как я выбрал тебя.       Он заставил её поднять взгляд.       — Я знаю, это тяжело. Это травматично и чертовски страшно. Но впереди будет хуже. И если ты не можешь справиться с парой монстров, боюсь, ты не выживешь.       Он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись.       — А ты ведь выжившая, верно?       Гермиона вдохнула — и её окутал запах глазированных яблок и холодного расчёта. Малфою не было дела до того, что она разваливается на части. Ему нужна была сильная Гермиона — чтобы использовать её и добраться до конца. Сломанная она ему не годилась.       — Это просто крысиные бега, Малфой? — прошептала она. — Мы все бегаем по кругу, обречённые умереть от отравленной руки безликого хозяина? Всё это… бессмысленно?       Слёзы снова подступили. Она так устала плакать.       — Нет, — сказал он почти яростно. — Всё, что делает Тёмный Лорд, делается с целью. Он любит зрелища, но не ради пустой игры. Он хочет, чтобы мы усвоили урок, прежде чем разберётся с нами лично.       — А откуда ты знаешь, что сам этот лабиринт — и есть урок? Может, смысл в том, что мы должны умереть здесь, убивая друзей, потому что посмели выступить против него?       — Тогда он не давал бы нам инструментов, чтобы двигаться дальше. Он бы показал своё лицо, чтобы мы увидели его во всей славе, пока умираем от голода и бегаем по кругу. — Его ноздри раздулись. — Нет. Если он даёт нам метлы, зелья, зачарованные сумки — значит, на то есть причина. И я думаю, что он позволяет одному из нас победить.       Его взгляд скользнул по её лицу — и задержался на губах. Всего на пол удара сердца. Но достаточно, чтобы она заметила, как его глаза потемнели.       У неё перехватило дыхание.       Её даже посетило искушение облизнуть губы — просто чтобы удержать его взгляд.       Стыд вспыхнул в ней, как раскалённые угли.       Она не подумала о Роне ни разу с того момента, как проснулась почти неделю назад. Она думала о Гарри, о родителях — но мысли о Роне, о их отношениях, были расплывчатыми, фоновыми. Почти шумом.       Как она могла не беспокоиться о нём?       Он мог быть здесь. В этом самом лабиринте. Пытаться найти её.       А она думает о том, как заставить Драко Малфоя смотреть на её губы.       Гермиона отстранилась.       — Я скучаю по Рону, — вырвалось у неё сквозь рыдания. Голос был вязким от слёз и усталости. — Я скучаю по Гарри. Я скучаю по родителям.       Прежде чем она успела что-то ответить, руки Малфоя сомкнулись на её плечах и подняли её на ноги.       Гермиона уже открыла рот, чтобы потребовать отпустить её, когда он с неожиданной осторожностью опустил её на бархатную софу. Сам сел так близко, что их колени соприкоснулись.       Малфой потянулся к школьной сумке и достал два флакона — умиротворяющий бальзам и зелье сна без сновидений. Синяя и фиолетовая жидкости переливались в стекле, отражая огонь камина, когда он протянул их ей.       — Пей. Быстро. Вряд ли мы найдём такую безопасную комнату ещё долгое время. Прими их, а я подежурю первым.       — Сколько ты уже не спишь, Малфой?       — Неважно. — Он твёрдо вложил флаконы ей в ладонь. — Пей. Тебе отдых нужнее, чем мне.       Она понимала: он предлагает ей ночь настоящего сна.       С благодарным кивком она вытащила пробки и выпила оба зелья разом. Вкус был терпимым лишь потому, что она знала, что принесут ингредиенты.       Облегчение.       Её эмоции были как изношенный свитер с распущенными нитями — настолько растрёпанные, что попытайся их распутать, и распадётся вся ткань. Она онемела, но не забыла то, что произошло до Закулисья. И всё же не могла вспомнить, что привело её сюда.       Она не хотела забывать Гарри. Рона. И больше всего — родителей, которые уже забыли её.       Но их улыбки, их голоса, то, как они произносили её имя… это тускнело. Как робкий Патронус, исчезающий при виде дементора.       — Знаешь, моя мать научила меня окклюменции.       Гермиона сосредоточилась на его словах, пока зелья растекались по телу тёплой волной.       — Я был ещё ребёнком. И прежде чем мои мысли стали настолько дикими, что я перестал бы их контролировать, она отвела меня в сад и сказала, что научит меня быть непроницаемым.       Его указательный палец начал выводить круги по ткани мантии. Нервный жест. Почти единственный, который выдавал его.       — Она сказала, что мой разум — это дорога. А отвлекающие мысли и эмоции — это деревья по обочине. Они всегда будут там. Их нельзя убрать. Но можно позволить им расплыться, стать незначительными. Важно лишь то, по какой дороге ты идёшь и куда направляешь свой разум. Её уроки звучали для меня до невозможности логично, Грейнджер. А когда Тёмный Лорд поселился в нашем поместье, эти уроки стали моим спасением. Я не думал о магглах, которых он убивал. О волшебниках, которых пытал. Не думал о собственной боли, о жжении Метки. Я позволял всему этому стать лесом, мимо которого прохожу. Ничем более.       — Мой разум — это сад, — тихо сказала Гермиона. — Когда я делаю окклюменцию, мой разум — это сад. Я закапываю плохое, ненужное и сажаю сверху новые семена.       Краем глаза она заметила, как Малфой кивнул.       — Это хорошо, Грейнджер. Сад — это хорошо. Лучше, чем метод Забини.       — И какой у него метод? — не удержалась она.       Малфой выдохнул — возможно, это был смех.       — Его мысли — это облака. Любую мысль, которую он не хочет держать на переднем плане, он превращает в облако и… отпускает плыть дальше.       Гермиона и Малфой одновременно тихо, почти безжалостно прыснули, представив Блейза Забини, прыгающего с облака на облако, как персонаж детского фильма.       Спустя несколько мгновений Гермиона почувствовала, как внутри оседает что-то похожее на покой. Не настоящий покой — но достаточно близкий, чтобы её нервы смогли разжать когти и выдохнуть.       Она перестала плакать.       — Почему ты делаешь это для меня? — тихо спросила Гермиона. Она смотрела туда, где их колени соприкасались. Ей казалось, что если поднимет взгляд, сделает что-нибудь глупое. — Быть партнёрами — значит лишь сохранять друг друга в живых, пока не решим, что хватит. Это не значит становиться… ближе. Или рассказывать друг другу истории.       Она почти вздрогнула, когда его рука легко коснулась её волос — едва ощутимо, будто он хотел заправить выбившуюся прядь, но не решился.       — Всё не обязательно должно быть таким холодным, loutre.       — Теперь я наконец знаю одно из твоих иностранных прозвищ, — тихо усмехнулась она, вспомнив, что это значит «выдра». Её патронус. — Я не думала, что ты помнил, что это мой облик, когда впервые так меня назвал.       Он слегка толкнул её колено своим.       — Я никогда ничего о тебе не забывал, Грейнджер.       Зелья уже начинали действовать. Её тело стало тяжёлым и лёгким одновременно, будто она плывёт под водой. Но слова Малфоя пробежали по коже электрическим разрядом.       Гермиона всё-таки подняла глаза.       — Спасибо. Ты спасал меня больше одного раза. Я этого не забуду.       В его взгляде мелькнуло что-то нечитаемое. Что-то, что вытеснило голубизну, оставив лишь холодное серебро. На мгновение показалось, будто внутри него бушует шторм. И так же быстро он исчез.       Малфой подмигнул.       — На это я и рассчитываю.       Когда Малфой предложил ей свою мантию вместо одеяла, она приняла её. Гермиона услышала, как он устроился у стены за её спиной, и, глядя на тлеющие угли в камине, позволила мыслям уйти туда, куда нельзя.       Это просто чтобы уснуть, сказала она себе. Греховная фантазия, которую утром она закопает в своём саду разума. Ничего осязаемого.       Ничего, что она когда-либо воплотит.       Но в этом было что-то такое, что впервые с того холодного пробуждения заставило её почувствовать себя живой. Что-то по-человечески обычное — девушка, мечтающая в темноте о мальчике, которого не должна хотеть.       В её воображении, когда его рука коснулась её виска, он не отдёрнул её.       Он обхватил бы её лицо.       И его серебряные глаза встретились бы с её взглядом, и в их холодной красоте было бы что-то почти священное.       Он прошептал бы её имя. Сказал бы «Гермиона» — и это потянуло бы её к нему, пока она не поцеловала бы его.       На той софе, укрытая его мантией, она представила, как он целует её долго и глубоко, и как на вкус он такой же тёплый, как пахнет.       Она почти чувствовала его пальцы — уверенные, знающие, скользящие от щёк к шее, от шеи ниже. Она бы выдохнула ему в губы, и он бы вобрал этот звук с жадностью, которой она никогда прежде не знала.       И Гермиона уснула, представляя, как эта запретная версия её самой склоняется к его уху и шепчет с благоговением, которое оставила бы только для одного имени...       Драко.