Глава 28: Тяжесть в твоих объятиях/Heavy In Your Arms

      — М-мам? — Гермиона отступила, пока спина не уткнулась в мраморную грудь Малфоя; его руки поднялись, удерживая её. Она не отреагировала, когда он не убрал их, даже когда она выпрямилась. Он был якорем. Без него она уплыла бы далеко-далеко, пока не рассыпалась в солнечном свете. Она не могла вынести этого места.       — Почему ты это сделала, Гермиона? — голос матери звучал обвиняюще. — Почему заставила нас забыть нашего единственного ребёнка?       — Моя маленькая уточка, — отец нахмурился, делая шаг ближе. Гермиона смотрела на его рубашку, лишь бы не видеть две чёрные дыры вместо глаз. — Я не помню, как ты выглядишь. Иногда слышу твой голос во сне, но не могу понять, кому он принадлежит. — Он так сжал край столешницы, что побелели костяшки.       Гермиона задыхалась.       — Я хотела вас с-с-спасти! — вскрикнула она. — Я не знала, что делать, и я любила вас слишком с-сильно, чтобы потерять...       — Нет, эгоистичная девчонка, — мать шагнула ближе. Малфой отступил вместе с Гермионой, его хватка усилилась. Её родители никогда не были такими — острыми, с уксусной горечью в каждом слове. — Мы думали, что вырастили тебя умной, а ты не смогла найти лучший способ нас спасти.       — Ты прокляла нас, Гермиона, — выплюнул отец.       Слёзы жгли лицо.       — Мне жаль, — всхлипнула она. — Я не могла позволить вам умереть. У меня не было времени искать другой п-план! Я не собиралась оставлять заклинание навсегда, но я не могла бросить Г-Гарри, чтобы всё отменить…       От того выбора — остаться с Гарри или вернуться и снять чары с родителей — её тошнило весь день, пока Римус и Грюм разбирали с ней варианты. Она выбрала Гарри. Этот груз не отпускал.       — Ты любила того мальчика больше, чем нас. Ты и не хочешь всё исправлять, — сказала мать. — Тебе удобнее, чтобы мы забыли. Чтобы не узнали, какие ужасные вещи случились с нашей девочкой.       — Ты отняла у нас выбор, Гермиона.       — Нет! Перестаньте! — умоляла она.       Мать ударила её.       Гермиона не повернула голову — лицо было прижато к груди Малфоя, тело застывшее от шока.       — Хватит, — прорычал Малфой.       Головы родителей повернулись к нему.       — Думаешь, мы не знаем, кто ты, Драко Малфой? Мальчик, из-за которого наша дочь чувствовала отвратительные, страшные вещи...       — Твоя семья навсегда заклеймила нашу девочку этим мерзким словом...       — Ты больной мальчишка...       Гермиона почти не слышала их слов.       Её мать никогда её не била.       Её мать была самым мягким человеком на свете — может, только Луна могла сравниться с ней. Свободный дух, умная, как змея, и нежная, как олень. Блестящая, творческая — всё, что нужно было Гермионе в матери.       Этот удар напомнил ей, что она спорит не со своими настоящими родителями.       Её настоящие родители были в безопасности. В Австралии. Счастливы. Они бы поняли — если бы когда-нибудь вспомнили. Если бы она позволила им вспомнить.       Это были искривлённые куклы, созданные искривлённым тёмным разумом, чтобы сломать её.       — Мне нужно идти, — наконец прошептала Гермиона, опустив взгляд в пол. Если она посмотрит на них снова, то разрыдается или её вырвет. — Мне правда жаль. И я благодарна, что смогла увидеть вас снова… даже так. Но мне пора.       Малфой понял, что она на пределе, и повёл её к двери, ведущей в сад. Они уже научились различать настоящие выходы и ловушки. Этот был настоящим.       Её мама шагнула вперёд.       — Гермиона, прости, милая...       Она потянулась к ней, но Малфой резко выставил руку.       — Оставьте нас, — прошипел он, холод в голосе был ощутим. — Не усложняйте.       Гермиона почувствовала, как сердце трескается и осыпается пеплом. Голова была тяжёлой, будто набитой песком.       А что если её настоящие родители действительно так почувствуют, когда вспомнят? Что она отняла у них право выбирать — помочь ей, помочь Ордену? Будут ли они кричать? Стыдиться её?       Она заставила себя помнить их такими, какими они были: разумными. Понимающими. Любящими.       Но больше всего её грызла мысль, что виновата её собственная небрежность. Самая умная ведьма — и не смогла спасти даже родителей! Если бы она тщательнее искала заклинание укрытия. Если бы быстрее нашла способ обратить действие длительного Обливиэйта…       Если бы. Если бы. Если бы...       — Грейнджер!       Они уже прошли через дверь и оказались в мавзолее. Она почти не заметила.       И только когда кожу защипало холодом, а дыхание стало белым паром, она увидела — над ними парили четыре дементора.

***

      — Грейнджер!       Её имя, хлёстко разрезавшее воздух, вырвало её из оцепенения.       — Грейнджер, палочку! — Малфой сжал её руку и поднял её вверх, направляя на приближающихся дементоров. — Говори!       Гермиона дрожала, пока реальность вонзалась в кости.       Дементоры. Четверо. У неё есть палочка. Она уже однажды вызвала Патронуса голыми руками — значит, сможет и сейчас…       — Expecto Patronum!       Слова прозвучали слабо, почти невесомо. Ни искры.       Нужно было нырнуть глубже. Вспомнить что-то светлое.       Но она не могла.       Когда она думала о родителях, больше не видела мамину улыбку и не чувствовала папину ладонь. Она видела пустые глазницы. Чувствовала пощёчину.       Дементоры закружили ближе — как акулы, почуявшие кровь.       — Ещё раз, Грейнджер!       Малфой всё ещё держал её за руку, сжимая всё крепче.       — Expecto Patronum!       Какую память взять?       Гарри — и сразу его мёртвое тело на руках Хагрида.       Рон — и его облегчённый взгляд, когда умирает она.       Джинни — и тень Тома Реддла за её глазами.       Всё было испорчено.       — Грейнджер! — Малфой отпустил её и вытянул руки вперёд, как она тогда у бассейна. — Сделай это сейчас, или мы оба мертвы!       — Я… не могу.       Холод сгущался. Дементоры игнорировали Малфоя.       Они играли с ней.       Сдавайся, — будто ласково мурлыкали они. — Это будет быстро. Без боли.       Ложь.       Боль уже была. Каждый момент пытки прокручивался в голове. Пальцы немели. Она не была уверена, держит ли палочку.       Сдаться казалось почти облегчением.       Раствориться. Присоединиться к Сириусу. К Фреду. К Дамблдору. К Гарри.       К её Гарри.       Она не почувствовала, как упала, голова глухо ударилась о камень. Где-то далеко Малфой закричал. Дементоры сомкнулись вокруг неё, отрезая его.       Когда их холодные руки коснулись её, она едва отпрянула.       Борьба ушла вместе с теплом.       И один из них склонился к её губам.       Смерть не просто касалась её губ — она насильно вталкивала холодный язык ей в горло. Всё внутри неё обледенело, а затем оцепенело. Гермиона не могла ни вдохнуть, ни закричать, когда почувствовала, как её душу вытягивают из груди — вверх, через горло — поцелуем дементора...       — Отойди от неё! Expecto Patronum!       Не было ослепительного зверя. Не было стены света. Лишь короткая вспышка — едва заметное свечение в его ладонях — но и этого хватило, чтобы на миг разметать их.       Гермиона судорожно вдохнула, прижимая ладонь к груди, когда её истерзанная душа осела обратно на место. Но что-то было не так — будто треснувшее стекло внутри.       И Малфой уже был рядом — его тёплые руки обхватили её лицо, а в глазах плескалось отчаянное, почти сломанное выражение.       — Ты должна освободить меня, Грейнджер, — выдохнул он. — Должна довериться мне. Если ты не позволишь мне использовать твою палочку, мы погибнем. Мы вышли из той комнаты не для того, чтобы умереть здесь.       Она смотрела на него — и не могла не видеть самого красивого мужчину, какого только знала. Столп света среди тьмы.       И в этот миг она поняла.       Конечно, Малфой спасёт её.       Все прочие воспоминания её жизни можно было разложить по полкам: счастливые — достойные Патронуса, и разрушительные — способные бросить её в объятия дементора. Но Малфой не поддавался такой классификации. В каждом их мгновении было столько же боли, сколько страсти. Каждый смех отмечен шрамами. Каждая улыбка — как лезвие. Их сплела тьма, и потому эта тьма не могла их разорвать. Дементоры не могли использовать его против неё — она уже прошла через него. Видела его оттенки серого, а он — её. И ни один не дрогнул.       Она больше не могла спасти семью. Не могла спасти друзей. Но он всё ещё мог спасти свою.       Она не позволит им обоим быть проклятыми.       — Я освобождаю тебя от Империуса, Драко Малфой.       Одинокая слеза скатилась по её щеке. Она подняла руку и коснулась его губ.       — Мне жаль. За всё, что я сделала. За то, кем стала. Но ты свободен. Ты сможешь найти свою мать.       С её груди словно сняли камень — проклятие треснуло и рассыпалось. И только теперь она поняла: скован был не только он.       Малфой ахнул, отшатнувшись и сжимая грудь, согнувшись пополам.       Гермиона почувствовала, как веки закрываются сами собой — дементоры снова приближались. Она не хотела видеть их вновь. Но хотела увидеть Малфоя — в последний раз...       — EXPECTO PATRONUM!       Собрав последние силы, она заставила себя посмотреть.       Из её палочки вырвался самый величественный Патронус.       Это было зрелище, достойное фрески в замке. То, от чего падают на колени.       Симфония света разлилась вокруг.       А в центре стоял Драко Малфой — ноги широко расставлены, лицо поднято кверху, её палочка высоко поднята — и венгерский хвосторог из света выжигал дементоров в пепел и тень.