6. «Молодые и дерзкие». Наши взгляды украдкой

      Прошло две недели. Или три. Селена сбилась со счёта.       Дом превратился в музей их прошлой жизни — всё те же стены, та же мебель, те же фотографии на полках, где они улыбались, обнявшись, на пляже Малибу и улицах Парижа. Но воздух стал другим, тяжёлым, звенящим, похожим на струну, которая вот-вот лопнет.       Селена старалась изо всех сил. Каждое утро просыпалась и говорила себе:       «Сегодня я попробую ещё раз. Не буду думать о прошлом. Сегодня я взгляну на него и увижу любимого мужа, а не предателя».       Но реальность жестоко разбила иллюзии.       Селена мало разговаривала с Биллом. Слова застревали в горле, превращались в ледяные комья, которые невозможно было проглотить или вытолкнуть наружу. Только холодное «доброе утро», брошенное в пустоту, пока она наливала себе чай и не поднимала глаз. Вечером — «спокойной ночи», прежде чем закрыть за собой дверь гостевой спальни.       Да, она спала отдельно.       Селена перетащила в гостевую свои подушки, любимый плед, стопку книг на прикроватную тумбочку. Сделала это молча, без объяснений, но Билл не противился. В его глазах она замечала столько боли, что у самой сердце сжималось.       Сел не могла спать в их кровати. До сих пор помнила ту ночь, когда он вернулся от Кайли и лёг рядом с ней.       Нет! Это невозможно перечеркнуть.       Билл вёл себя осторожно. Ходил по дому на цыпочках, говорил шёпотом, словно боялся, что любой громкий звук, любое резкое движение заставят её снова собрать сумку и исчезнуть. Не настаивал на разговорах. Не требовал ответов. Не пытался прикоснуться, только изредка, когда любимая проходила мимо, его рука непроизвольно тянулась к ней, но замирала в воздухе, и мужчина отводил её, будто обжигался.       Он заглаживал вину. По утрам оставлял на кухне её любимые фрукты, нарезанные и разложенные на тарелке. Заправлял её машину, хотя она не просила. Приносил ей чай в гостевую в те дни, когда она не выходила к завтраку. Ставил чашку на тумбочку, тихо, чтобы не разбудить, если жена ещё спала, и уходил.       Селена всё замечала. Как муж смотрит на неё — эти горестные, полные вины и отчаяния взгляды, которые она ловила краем глаза, когда проходила мимо открытой двери его кабинета. Он сидел за столом, но не работал, лишь смотрел в одну точку, или бессмысленно листал телефон, или перебирал бумаги, которые не требовали его внимания. А когда жена появлялась в поле зрения, его взгляд мгновенно находил её и замирал.       Билл не переходил черту.       Ждал, сколько понадобится. И это, пожалуй, было самым трудным для Селены. Если бы он требовал, настаивал, старался всё ускорить, она могла разозлиться, оттолкнуть, обвинить в эгоизме. Но он не делал ничего.       Просто был рядом.       Уступчивый...       Молчаливый…       Сломленный…       Однажды вечером Селена вышла в кухню за водой и застала мужа сидящим за столом в темноте. Он глядел в окно на ночной сад, и в его руке была их фотография.       Пикник в первый год отношений — она смеётся, прижавшись к плечу Скарсгарда, а он целует её в висок.       Селена замерла на пороге. Билл не заметил жену. Его пальцы гладили край рамки, и она увидела, как по мужской щеке скатилась слеза.       Сел тихо поставила стакан и ушла в гостевую, не сказав ни слова.       Ночью, лёжа в постели, девушка сверлила взглядом в потолок и думала о любимом.       Как они дошли до этой точки — когда два человека живут под одной крышей, дышат одним воздухом, но между ними пропасть, которую не перепрыгнуть?       Хочет ли она вообще её перепрыгивать?       Сел не знала ответа.       Но каждое утро продолжала вставать, наливать чай, перебрасываться короткими фразами с мужем и уходить в свои мысли.       А Билл продолжал ждать.       Терпеливо…       Бесконечно…       Как человек, который потерял всё и надеется на чудо…

***

5 лет назад

POV Селена

      Я сижу в гримёрке и смотрю на своё отражение. Свет ламп очерчивает лицо, делает его старше, серьёзнее, интереснее. Сегодня первый съёмочный день.       «Молодые и дерзкие».       Так называется сериал.       Глупое название, конечно. Но продюсеры твердят: оно залетит.       В груди колотится что-то огромное, лохматое и совершенно неуправляемое. Я пытаюсь успокоиться, пью воду маленькими глотками, рассматриваю грим, который мне нанесли сорок минут назад.       Всё идеально.       Даже слишком.       Будто примеряю чужую жизнь.       — Ты справишься, — сказала мне Тереза перед выходом. — Ты прошла пробы честно.       Она ушла, а я осталась. Наедине с собой и мыслями...       «Твой партнёр — Билл Скарсгард, — не поднимая глаз от планшета, сообщила Тесс несколько недель назад, когда меня утвердили на главную роль. — Слышала о нём?».       Слышала ли я?       Вся Америка гудела. Скаргарды — легендарная династия. Актёрское мастерство, шведские корни, миллионы поклонников. А Билл — их наследник, юный принц Голливуда. Он старше меня на два года, но уже успел сняться в трёх громких проектах, получить две номинации на «Золотой Глобус» и разбить миллионы девичьих сердец.       Внутри всё перевернулось. Я сделала вид, что меня это не волнует. Кивнула тогда Тессе, сказала «круто» и сбежала в ванную, чтобы она не заметила, как дрожат мои руки.       Это не просто роль.       Шанс.       Точка отсчёта.       Чувствую каждой клеткой.       В дверь стучат. Я замираю.       — Войдите, — надеюсь, голос не гуляет.       На пороге появляется Билл.       Вживую он даже лучше, чем на экране. Высокий, невероятно, почти великан (на его фоне я покажусь малюткой), тёмные волосы чуть длиннее, чем на фотках, глаза такого насыщенного изумрудного оттенка, что кажется, их подсвечивают изнутри. Улыбается открыто, по-мальчишески.       — Привет, — говорит он и протягивает руку. — Я Билл.       Я гляжу на его ладонь. Она большая, сильная, с длинными пальцами, как у музыканта, хотя не знаю, играет ли он на чём-то. Я встаю, вкладываю свою ладонь и чувствую, как она тонет в его.       — Селена. Приятно познакомиться, — рвано выдыхаю.       Он не отпускает руку сразу. Смотрит на меня, но не оценивающе, не с холодным профессиональным интересом. А открыто и с чистым любопытством.       — Ты волнуешься, — утверждает, не спрашивает.              Хочу соврать. Сказать что-то вроде:       «Нет, всё отлично, я в порядке».       Но почему-то не могу. Ясно ощущаю: перед ним бесполезно. Он видит насквозь.       — Ужасно, — признаюсь я и даже смеюсь нервно, натянуто. — Это так заметно?       — Только если знать, куда смотреть, — он наконец отпускает мою руку, стоит близко-близко. — Я тоже часто нервничаю.       — Ты? — не верю. Он выглядит так спокойно и уверенно. — Серьёзно?       — Серьёзнее некуда, — Билл кивает.       Я смотрю на него и не знаю, что ответить. Никто не говорил мне подобного раньше…       — Ты прикалываешься, — смущаюсь.       — Ни капли, — он улыбается, но без фальши. — Слушай, давай так. Мы сейчас выйдем на площадку, и я, может быть, запорю первый дубль. Или второй. Или третий. И ты не бойся ошибаться. Окей?       Киваю. В горле ком, но это уже не страх.       Предвкушение?       Надежда?       — Окей, — шепчу я.       Билл хлопает меня по плечу легко, по-дружески и идёт к двери.       — Ах да, — оборачивается уже на пороге. — У тебя красивое имя. Богиня Луны!       И выходит.       Я остаюсь сидеть в гримёрке, прижимая ладони к горящим щекам, и понимаю, что пропала. Этот парень только что украл у меня частичку души.       Тогда я ещё не знала, что через год мы будем танцевать на кухне в два часа ночи. Что он сделает мне предложение на берегу океана. Что я буду носить его кольцо и не переставать улыбаться месяцами.       Я просто гляжу на дверь, за которой он скрылся, и думаю:       «Боже, пожалуйста, пусть это не закончится никогда!».       А за стеной уже зовут на площадку. Первый дубль. Первая сцена. Первый день из многих.       И я выхожу.       Навстречу ему.       Навстречу своей судьбе.

***

      Восемь дублей. Восемь, чёрт возьми! Я сбилась со счёта, сколько раз мы переснимали сцену у доски объявлений. Режиссёр был недоволен то светом, то звуком, то моим мирным взглядом. То Билл стоял слишком близко, то слишком далеко.       Я уже начала ненавидеть этот коридор, эти пластиковые таблички и дурацкую копилку для благотворительности на стене.       — Стоп! — крикнул режиссёр. — Перерыв на час. Разберитесь в своём тексте, салаги!       Я выдохнула, опустилась на стул у стены и прикрыла глаза. Голова гудела, мышцы ныли от напряжения.       — Селена.       Я распахнула веки. Передо мной стоял улыбающийся Билл. Держал в руках две бутылки воды.       — Ты как? — спросил он, протягивая мне одну. — Выглядишь уставшей.       — Спасибо, — взяла бутылку, открыла, сделала глоток. — Всё нормально. Просто... сложный день.       Скарсгард кивнул, присел на корточки рядом, чтобы быть на моём уровне. Такой большой, а устроился у моих ног, точно дитя. Я глядела в пронзительную зелень его глаз и ощущала, как напряжение потихоньку отпускает.       — Слушай, — он чуть понизил голос. — Я знаю одно место. Уютное, почти нет папарацци. Хочешь сбежать туда после съёмки? Ну, знаешь... отдохнуть от всего этого.       Я хотела отказаться. Мой рот уже открылся, чтобы выпалить:       «Нет, спасибо, я лучше домой».       После болезненного разрыва с Бибером я поклялась себе: никаких мужчин. Никаких свиданий. Никаких «ой, а давай сходим куда-нибудь, просто отдохнуть».       Джастин тоже начинал с этого, а заканчивалось всё его изменами и моими слезами в подушку.       Но мое внутреннее «я» неожиданно согласилось:       — Хорошо. Давай.       Билл радостно улыбнулся и так по-детски, словно я подарила ему щенка на Рождество.       — Отлично! Я зайду за тобой.       Через три часа мы сидели в маленьком кафе на окраине. Билл не соврал — местечко оказалось приятным, с низкими потолками, приглушённой атмосферой и мягкими пледами на стульях.       — Что ты любишь? — спросил Билл, листая меню.       Я пожала плечами.       Растерялась.       Джастин никогда не спрашивал, что я люблю. Он заказывал для нас обоих то, что нравилось ему, а я молча ела, потому что не хотела скандала.       — Чай, — сказала я. — Зелёный. С жасмином.       — А я возьму эспрессо, — он кивнул официанту. — И чизкейк. Он божественный, ты должна попробовать.       Я улыбнулась.       Мы целиком и полностью погрузились друг в друга. Даже не заметила, как пролетело время.       — Любишь Джека Лондона? — спросила я, когда разговор зашёл о книгах (Билл оказался весьма начитанным). — Я его обожаю. Особенно «Мартина Идена». Я зачитала роман до дыр, бабушка грозилась купить новый, потому что старый разваливается.       Билл взглянул на меня так, будто сказала что-то невероятно умное.       — Серьёзно? Я в детстве перечитывал «Морского волка». Раз пять, наверное. Отец подарил на десятый день рождения и сказал: «Запомни, сын, сила воли — единственное, что делает человека человеком».       — А у меня дедушка цитировал Канта, — вставила я. — Часами мог рассуждать о категорическом императиве. Я выросла с этим.       — Кант? — Билл по-доброму усмехнулся. — Интересный подход. А мне нравится швед Пер Даниель Амадеус. Слышала о нём?       Я покачала головой.       — Он писал о любви, — пояснил Билл. — Аттербум утверждал, что любовь — это не столько чувство, сколько «желание вечности в объятиях смертного». Решение. Выбор.       Я замолчала. Его слова застряли занозой.       «Желание вечности».       Джастин не выбирал меня. Никогда. Я для него была удобной. Всегда рядом, прощаю, готова ждать.       — Я слышал, ты рассталась с Бибером два месяца назад, — вдруг сказал Билл, и я вздрогнула. — Тяжело было?       Не ожидала прямого вопроса. Обычно все ходили вокруг да около, боялись задеть.       — Тяжело, — призналась я. — Но сейчас... понимаешь, я не жалею, что он ушёл. Жалею, что так долго терпела.       Билл кивнул, не перебивая.       — Он был... настоящим ребёнком, — продолжила я. — Капризным, ветреным. Ему нужна нянька, которая будет его опекать. Моя подруга Ракель точно подметила: «Ты его мамочка». Я устала от этих заморочек и эмоциональных качелей...       Потом мы долго болтали. О музыке — оба любили старый джаз, и я чуть не подпрыгнула на стуле, когда он назвал Эллу Фицджеральд своей любимой певицей. О кино — оба обожали старые вестерны. О философии — есть ли жизнь на Марсе и почему люди боятся одиночества.       Когда мы вышли из кафе, было уже темно. Билл проводил меня до машины.       — Можно я буду называть тебя Лина? — вдруг спросил он.       — Так меня зовёт только подруга Эшли.       — А я могу? — Скарсгард улыбнулся.       Кивнула. В груди разливалась огромная волна тепла и нежности.       Билл открыл мне дверь, дождался, пока я сяду и выдал:       — Позвони, когда будешь дома.       Я завела мотор и уехала. А по щеке покатилась слеза. Не от боли. Пока не могла подобрать своим чувствам название…       После встречи мы созванивались каждый день.       Билл присылал мне фото своего завтрака и спрашивал, что я ела. Я отравляла ему песни, которые слушала по пути в студию, а он писал:       «Лина, это гениально!».       Билл не спешил. Не тяготил. Не диктовал условий.       И я понимала, что неотвратимо влюбляюсь.       Он не был похож на моего первого парня Ника Джонаса, с которым мы начали встречаться, когда нам было по шестнадцать. Ник — хороший парень. С ним было легко, но несерьёзно. Наивная детская симпатия.       Билл — полная противоположность Бибера, беспечного, взбалмошного и глуповатого. Джастина никогда не волновали мелочи. Он бы не вспомнил моё любимое блюдо. Не стал бы слушать мои рассуждения о философии (называл это «нытьём»).       А Билл слушал. И запоминал. И спрашивал снова:       «Лина, как прошёл день?».       «Лина, ты сегодня прекрасна».       «Лина, я скучал».       И я отвечала. Ждала следующего звонка.       Падала. Стремительно. Без парашюта.       И, кажется, не хотела, чтобы меня спасали.