Часть 5

***Прошло несколько месяцев***

Всё пошло наперекосяк за три секунды. Разведданные оказались фальшивкой, засада — идеально спланированной, а выход — только один, через открытое пространство, которое простреливалось со всех сторон. Джек прикрывал отход. Он стоял, как скала, как делал это всегда, сдерживая огонь троих, чтобы Макгайвер и Кира успели перебежать к укрытию. Мак рванул первым, таща ящик с оборудованием. Кира замерла на секунду, глядя на Джека. — Беги, детка! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я следом! Она побежала. Пули свистели над головой, высекая искры из бетона. Она уже почти достигла укрытия, когда краем глаза увидела, как Джек пошатнулся. Пуля вошла ему в бок, чуть выше бронежилета, там, где защита была слабее. Он не упал. Он продолжал стрелять, но его движения стали медленнее, рванее. И тогда Кира сделала то, что делала всегда для тех, кого любила. Она развернулась и побежала обратно. Макгайвер закричал что-то, но она не слышала. Мир сузился до фигуры Джека, до его лица, на котором удивление смешалось с ужасом. — Кира, назад, мать твою! — заорал он, но было поздно. Она врезалась в него плечом, закрывая своим телом, уводя в сторону от линии огня. И в этот момент что-то тяжёлое, горячее, разрывающее ворвалось в её спину. Потом ещё раз. Боль была ослепительной, белой, выбивающей воздух из лёгких. Она упала лицом в пол, чувствуя, как мир начинает плыть, растворяться в тумане. Она лежала на животе. Лицо прижато к холодной, мокрой земле, пахнущей порохом и кровью. Сознание ускользало, утягивая за собой всё — звуки стрельбы, крики Макгайвера, вой сирен. Но одна мысль, одна единственная, отчаянная мысль держала её на грани. Джек. Она должна была знать, что он жив. Должна была дотронуться до него, почувствовать его руку, ту самую, огромную, надёжную, которая столько раз вытаскивала её из ада. Она попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Каждое движение отзывалось агонией, но она упрямо тянула руку вперёд, скребя пальцами по грязи, оставляя за собой тёмный, влажный след. Глаза застилала красная пелена, но сквозь неё она видела его — Джек лежал в нескольких метрах, не двигаясь. — Джек… — прошептала она, и этот шёпот стоил ей последних сил. — Джек… Па… Её пальцы, дрожащие, окровавленные, почти коснулись его руки. Ещё сантиметр. Ещё чуть-чуть. Ещё… Тьма. Она не успела. Она очнулась в палате. И сразу же встала. Медсестра, дежурившая у входа, испуганно отшатнулась, когда Кира открыла глаза. — Вы… вы встали? Вам нельзя, у вас тяжёлое ранение, швы разойдутся! Кира не слышала. Она шла к двери. К белой, стерильной, непроницаемой двери, за которой было то, что она боялась узнать. — Где Джек? — её голос был хриплым, чужим. Медсестра отвела глаза. И этого движения было достаточно. — Он… в коме. Операция прошла, но… слишком много крови. Врачи делают всё возможное, но… Дальше Кира не слушала. Мир сжался до размеров этой двери. Она не помнила, как снова оказалась на полу, прислонившись спиной к холодной стене напротив входа в реанимацию. Её не пускали. Врачи запретили. Патриция приказала. Но она не могла уйти. Это было единственное место, где она могла быть рядом с ним. Дни и ночи слились в одно серое, бесконечное пятно. Она не ела. Не спала. Иногда кто-то приносил воду, ставил рядом, но она не замечала. Она смотрела на дверь. Смотрела и ждала. Ждала, когда она откроется, и кто-то скажет, что он очнулся. Что он будет жить. Слёзы текли сами, беззвучно, бесконтрольно. Она не вытирала их. Не было сил. В голове крутилась одна и та же картинка — его рука, до которой она не смогла дотянуться. Снова и снова. Как наказание. Мак пришёл на второй день. Или на третий. Кира потеряла счёт времени. Он сел рядом, осторожно, не касаясь. — Кира… — его голос был тихим, виноватым. — Ты должна отдохнуть. Ты себя убиваешь. Она не ответила. Взгляд её был прикован к двери. — Кира, пожалуйста. Джек бы не хотел… —Не надо, Мак! — Она взорвалась внезапно, как граната. Её глаза, красные, опухшие, полные боли, впились в него с такой яростью, что он отшатнулся. — Ты не понимаешь! Ты вообще ничего не понимаешь! Она вцепилась в его руку, но не для поддержки — чтобы выплеснуть всё, что накопилось. — Он мне отец, Мак! Ты слышишь? Отец! У меня никого не было! Никого! А он был! Всегда! Он учил меня жить! Стрелять! А теперь… теперь он там, а я даже дотронуться до него не успела! Она отпустила его руку и снова уставилась на дверь, плечи её тряслись от беззвучных рыданий. — Уходи, Мак. Просто… уходи. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. Макгайвер замер. В его глазах мелькнуло что-то — боль, обида, беспомощность. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но потом просто кивнул, поднялся и ушёл. Медленно, не оглядываясь. Он понял. Он оставил её в покое. Но внутри него, глубоко, занозой засела обида. Не злая. Горькая. Она сказала, что он не понимает. Но он понимал. Лучше, чем кто-либо. Он потерял своего отца, пусть и по-другому. Он знал, что такое пустота. Но её слова резанули больнее, чем он ожидал. Она не пустила его. Не дала даже попытаться. Он ушёл, унося с собой это чувство. И оставил её одну. На четвёртый день пришла Райли. Она села рядом, молча, как умела только она. Просто сидела, глядя в стену. Потом тихо сказала: — Я проанализировала данные. Вероятность его выживания — семьдесят три процента. Шансы выше среднего. Кира медленно повернула голову. Её взгляд был пустым, почти неживым. — Ты и это посчитала? — прошептала она. — Проценты. Цифры. — Я хотела тебе помочь, — голос Райли дрогнул, что случалось крайне редко. — Я не знаю, как иначе. — Ты не знаешь, — горько усмехнулась Кира. — Ты никогда не знаешь, Райли. Ты видишь мир в цифрах. А там, за этой дверью, человек! Мой человек! И это его не спасет! Райли сжалась, словно от удара. В её глазах, обычно таких бесстрастных, блеснула влага. — Я просто хотела… Я тоже люблю его, Кира. Он и почти мой отец тоже . — Тогда молчи! — Кира закрыла лицо руками. — Просто молчи. Не надо мне твоих слов. Тошнит от вас. Ненавижу вас! Райли посидела ещё минуту, потом тихо встала и ушла. Так же молча, как пришла. Коридор опустел. Осталась только она и дверь. Белая, холодная, безжалостная дверь. Она сидела, прижимаясь лбом к коленям, и слёзы снова текли по щекам, падая на холодный пол. Её плечи вздрагивали от рыданий, но звука не было. Только тишина и пустота. Она была одна. Совсем одна. Те, кто пытался помочь, ушли, оттолкнутые её болью. Мак обижен. Райли раздавлена. А Джек… Джек там, по ту сторону двери, и она не знает, увидит ли его когда-нибудь снова. Впервые в жизни, даже в самые тёмные дни приюта, она не чувствовала такой всепоглощающей, ледяной пустоты. Она потеряла не просто напарника. Она потеряла отца. Последняя мысль перед тем, как сознание снова начало меркнуть от истощения, была о той секунде, о той ошибке… — Я не успела, Джек… — прошептала она в пустоту. — Прости… я не успела… И тишина коридора поглотила её слова, не дав им ответа. Через несколько дней Кира потеряла счёт времени. Она просто сидела у двери, превратившись в часть этого проклятого коридора. Медсёстры перестали прогонять — поняли бесполезность. Глаза опухли и высохли, слёз больше не было. Только пустота и это бесконечное ожидание. Она не знала, день сейчас или ночь. Свет в коридоре горел всегда одинаково ровно, безжалостно. И вдруг дверь открылась. Не просто приоткрылась, как обычно выходили медсёстры. Открылась полностью, и на пороге стоял врач — уставший, но с лёгкой, осторожной улыбкой. — Агент Кира? — позвал он. — Он пришёл в себя. Она не сразу поняла смысл слов. Они доходили медленно, как сквозь пелену. А потом что-то внутри неё щёлкнуло, разорвалось, и она рванула вперёд, забыв о раненой спине, о затекших ногах, о всём на свете. — Стойте! — врач выставил руку. — Только тихо. Ему нельзя волноваться. И вам… вам самой нужно к врачу, у вас швы… Но она уже не слушала. Она вошла. Палата была маленькой, стерильно-белой, заполненной тихим писком приборов. В центре, на койке, окутанный проводами, лежал Джек. Живой. Настоящий. Он выглядел ужасно. Бледный, под глазами тени. Но глаза его были открыты. И они смотрели на неё. Кира замерла на пороге. Ноги подкосились, и она схватилась за косяк, чтобы не упасть. Ком в горле вырос до размеров кулака, мешая дышать. — Ну чего встала, мармеладный медвежонок? — прохрипел Джек. Голос его был слабым, сиплым, но это был его голос. Тот самый, который она боялась никогда больше не услышать. — Заходи давай. Чего дверь держишь открытой? Сквозняк же. Это было так обыденно, так по-джековски, что Кира не выдержала. Она пересекла комнату за два шага и рухнула к его койке, схватив его руку — ту самую. Рыдания вырвались наружу — громкие, душащие. Она прижималась лицом к его ладони, бормотала что-то бессвязное, бессмысленное, единственное, что вырывалось из разрывающегося сердца. — Тише, тише, — Джек с трудом пошевелил пальцами, гладя её по голове. Его рука была слабой, но такой родной. — Ну чего ты? Жив я. Драться буду. Куда я без тебя? — Я не успела, — выла Кира в его ладонь. — Я ползла к тебе, я хотела дотронуться, а ты лежал и не двигался, и я не успела, не успела… — Успела, — тихо сказал Джек. — Ты успела главное. Ты меня закрыла. Ты спасла мне жизнь. Ценой своей. — Он попытался усмехнуться, но вышло болезненно. — Я тебя убью, когда встану. За такое. Она засмеялась сквозь слёзы — истерично, облегчённо, не веря до конца, что это реальность. — Только встань сначала, — прошептала она. — Только встань. — Встану, — пообещал он. — Куда я денусь. Мне ещё тебя замуж выдавать. И внуков нянчить. Я в очереди первый, без меня никак. Кира подняла на него заплаканное, опухшее, совершенно счастливое лицо. — Каких внуков, Джек? Ты бредишь? — Не брежу, — он слабо улыбнулся, и в его глазах блеснула знакомая хитринка. — Я всё вижу. Как вы там с нашим гением… переглядываетесь. Так что давай, давай, шевелись. А то я пока в коме валялся, вы там так и не поцеловались ни разу. Непорядок. Она фыркнула, уткнувшись лицом в край его одеяла. — Лежи уже, старый ты сводник. Не до того сейчас. — А вот это зря, — наставительно поднял дрожащий палец Джек. — Для того всегда время есть. Жизнь, она… она короткая, Кир. Я сегодня это понял как никогда. Не тяни. Бери своё счастье за шкирку, пока можешь. Он замолчал, устало прикрыв глаза. Мониторы зашкаливали, и Кира поняла, что ему нужно отдыхать. Она осторожно отпустила его руку, но он перехватил её пальцы. — Ты куда? — Тебе отдыхать надо. — Никуда не уходи, — его голос стал тише, слабее. — Посиди тут. Я хочу знать, что ты рядом. Она кивнула, придвинула стул вплотную к койке и взяла его руку в свои. Джек уже засыпал — целительный сон, обещающий выздоровление. Но даже во сне его пальцы чуть сжимали её ладонь. Кира сидела так до самого вечера. Не отпуская. Дыша с ним в такт. Слушая писк приборов и тихое дыхание человека, который был ей дороже всех на свете. Она не заметила, как дверь палаты тихо открылась и в проёме показался Макгайвер. Он постоял секунду, глядя на эту картину — его напарница, такая сильная, такая сломленная, спящая в кресле, держа за руку Джека. В его глазах мелькнуло что-то сложное — боль от её недавних слов, нежность к ней, ревность к той связи, которую он, может быть, никогда не сможет иметь. А сможет ли он найти своего отца?… Но он ничего не сказал. Просто тихо закрыл дверь и ушёл, оставив их в тишине. Зная, что сейчас её место здесь. И это правильно. Кира проснулась только глубокой ночью, когда Джек зашевелился и что-то пробормотал во сне. Она сжала его пальцы в ответ и снова закрыла глаза. Спокойно. Впервые за много дней — абсолютно, беспримесно спокойно. Он жив. Он здесь. И она держит его за руку. Прости. Ты права. Я погнал, скомкал самое важное. Давай заново, медленно, с деталями, с воздухом, с тишиной между словами.

***День выписки. Три недели спустя***

Утро в «Фениксе» было обычным — искусственный рассвет, ровный гул вентиляции, запах стерильности и свежесваренного кофе. Но для Киры этот день был особенным. Сегодня Джек выходил из больницы. Она пришла в палату за час до назначенного времени, принесла его любимые соленые крендельки (протащила тайком, хотя врачи запретили) и свежую форму, которую сама выстирала и выгладила. Настроение было приподнятое, почти праздничное. Джек сидел на койке, уже переодетый в чистое, но какой-то странно задумчивый. Он смотрел в одну точку на стене и не реагировал на её появление. — Эй, Па, — позвала она, ставя пакет с крендельками на тумбочку. — Ты чего такой кислый? Радоваться надо. Выписывают тебя. Свобода! Он медленно перевёл на неё взгляд. В нём было что-то тяжёлое, тоскливое, что Кира не могла расшифровать. Но она списала на последствия болезни. — Помочь собраться? Где твои вещи? — засуетилась она, открывая шкафчик. — Я там крендельки принесла, врачи сказали нельзя, но плевать, ты заслужил. Последние три недели на больничной диете — это же пытка... — Кира, — перебил он. Голос был низким, хриплым, непривычно серьёзным. — Сядь на минуту. Она замерла с чьей-то рубашкой в руках. — Что? Тебе плохо? Позвать врача? — Нет. Не плохо. Просто... сядь, пожалуйста. Кира медленно опустилась на стул напротив, чувствуя, как внутри зарождается холодок тревоги. — Ты меня пугаешь, Джек. Что случилось? Он долго молчал. Смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. — Помнишь, ты рассказывала мне про свою маму? — начал он тихо. — Про то, как она растила тебя одна, как работала на стройке, как... как её не стало, когда тебе было семь. Кира нахмурилась. — Помню. Ты единственный, кому я вообще об этом рассказывала. А что? — Ты говорила, что никогда не знала отца. Что она не хотела о нём говорить. Только однажды обмолвилась, что он был военным и ушёл, когда узнал о беременности. Джек поднял на неё глаза. В них стояла такая боль, что у Киры перехватило дыхание. — Кира... я знал твою маму. В палате стало очень тихо. Только писк кардиомонитора в соседней палате и гул вентиляции. — В смысле — знал? — медленно переспросила Кира. — Откуда? Джек сглотнул. Кадык дёрнулся на его мощной шее. — Мы встретились двадцать два года назад. Она работала инженером на объекте, который мы охраняли. Я был молодой и глупый. Она была красивая, умная, не та, с кем я обычно... в общем, мы встречались. Несколько месяцев. Кира смотрела на него не моргая. Лицо её постепенно теряло краски. — Джек, о чём ты говоришь? — Я не знал, что она беременна, — продолжал он, и голос его срывался. — Она сказала мне через месяц после того, как мы расстались. А мы расстались потому, что я... я испугался. Испугался, что она слишком хороша для меня, что я испорчу ей жизнь, что не потяну серьёзные отношения. Я просто сбежал. Перевёлся на другую базу, сменил позывной, сделал так, чтобы она не могла меня найти. А когда она сообщила про ребёнка... я не ответил. Просто стёр сообщение и сделал вид, что ничего не было. — Джек... — Кира подалась вперёд. Голос её дрожал. — Ты сейчас серьёзно? Это какая-то дурацкая шутка? — Не шутка, — прошептал он. — Я узнал только год назад. Случайно пробивал старые архивы, наткнулся на её имя в списках погибших. Там же было упоминание о дочери, которая поступила в систему «Феникса». Я начал копать, нашёл даты, нашёл фотографии... — Он достал из кармана сложенный вчетверо, выцветший снимок и протянул ей. — Это она. Твоя мама. Кира взяла фотографию. Руки её тряслись так сильно, что бумага дрожала, как на ветру. С пожелтевшего снимка на неё смотрела молодая женщина с тёмными волосами и светлыми глазами. И рядом с ней, обнимая за плечи, стоял Джек. Молодой, беспечный, улыбающийся. — Я понимаю, — сказала она тихо. Джек замер. — Понимаешь? — Я понимаю, что ты мне сейчас сказал. И понимаю, почему ты молчал год. — Она говорила спокойно, размеренно. — Ты боялся. Боялся моей реакции, боялся потерять то, что у нас есть. Это... рационально. Она встала, прошлась по палате, остановилась у окна. — У меня сейчас внутри очень много всего, Джек. Но я не буду устраивать сцену. Она повернулась к нему. — Но я должна спросить. Ты знал это, когда брал меня? Когда учил стрелять? Когда я стала для тебя почти дочерью? — Нет. Тогда я не знал. Правда. Я просто... я просто увидел в тебе ту же искру, что и в ней. Я не знал, что ты моя кровь, пока ты уже не стала для меня родной. Кира кивнула, принимая информацию. — Хорошо. Это важно. Она сделала паузу. Потом задала следующий вопрос — всё тем же ровным, деловым тоном: — Кто ещё знал? Джек замялся. Опустил глаза. — Макгайвер. Райли. Патриция. Я сказал им несколько месяцев назад. Искал совета. Думал, как тебе сказать, боялся сделать больно. Кира замерла. На секунду её маска дрогнула — мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с холодом. — Они знали. Все знали. И молчали. Она помолчала, переваривая. — Я с ними поговорю потом. Сейчас — мы говорим с тобой. Она подошла ближе, села на койку напротив него. Посмотрела прямо в глаза. — Ты мой отец. Биологически. По крови. Этого не изменить. Ты бросил мою мать, когда она была беременна. Этого тоже не изменить. Ты молчал год, боясь сказать правду. Это — твой выбор. И я его принимаю, как факт. Джек смотрел на неё с надеждой и ужасом одновременно. — Но сейчас, — продолжила Кира, — я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как мне теперь тебя называть. Не знаю, смогу ли я смотреть на тебя и не видеть того парня, который бросил мою мать. Не знаю, сможешь ли ты смотреть на меня и не видеть её. Она встала. — Мне нужно время. Много времени. Чтобы переварить. Чтобы понять. Чтобы решить, кто ты для меня теперь. Она направилась к двери, но у порога остановилась. — Спасибо, что сказал. Это было правильно. Хотя и поздно на двадцать два года. Дверь открылась. В коридоре, прислонившись к стене, стоял Макгайвер. Чуть поодаль — Райли, нервно теребящая край рубашки. И Патриция Торнтон, с лицом, в котором читалась вина. Кира остановилась. Посмотрела на них по очереди. Спокойно, изучающе, как на новую вводную в задании. — Вы знали, — констатировала она. Не вопрос — утверждение. Макгайвер шагнул вперёд. — Кира, мы хотели... — Я не спрашиваю, почему вы молчали, — перебила она всё тем же ровным голосом. — Я понимаю логику. Вы пытались защитить меня. Или его. Или себя от неловкого разговора. Это не важно. Она перевела взгляд на Патрицию. — Вы знали. И не сказали. Хотя могли. Хотя я считала вас... близким человеком. Патриция сжала губы, но промолчала. Кира повернулась к Райли. — Ты, с твоими процентами и анализами. Ты просчитывала, как я отреагирую? Какова вероятность, что я не сорвусь? Наверное, высокая. Я не сорвалась. Можешь записать в отчётт. . Райли побледнела, но тоже не нашла слов. Кира сделала глубокий вдох. — Я не злюсь. Злость — непродуктивна. Но я разочарована. В каждом из вас. Вы — моя команда. Моя семья, как я думала. А семья не должна решать за человека, что ему знать о себе. Она шагнула в коридор. — Я ухожу. Не знаю, на сколько. Мне нужно подумать. Не ищите меня. Я сама приду, когда буду готова. Она пошла по коридору — спокойно, ровно, не оглядываясь. Только в самом конце, перед поворотом, остановилась на секунду. И пошла дальше. Джек стоял в дверях палаты, держась за косяк. Макгайвер смотрел вслед Кире, и в его глазах была такая боль, будто это его предали, а не он предавал. Райли беззвучно плакала, закрыв лицо руками. Патриция стояла, прямая как палка, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали, чего ей стоит это молчание. Кира ушла. А они остались — с чувством, что только что потеряли что-то очень важное. И не знали, вернётся ли это когда-нибудь.