Часть 6

***Несколько недель спустя***

Кира узнала самый страшный секрет, который только можно было узнать. Она будто заново пережила всю свою прошедшую жизнь. Она стала тенью. Не той тенью, что следует за тобой по пятам, готовая прикрыть. А тенью, которая скользит по краю зрения, не задерживаясь, не оставляя следа. Кира словно выцвела — не физически, нет. Просто исчезла та теплота, что раньше пряталась в уголках её глаз, в лёгкой полуулыбке, когда она слушала чью-то шутку, в том, как она наклоняла голову, разглядывая очередную схему Макгайвера. Теперь она была только агентом. Только номером в списке. ~Офис, утро~ Макгайвер вошёл в комнату и замер на пороге. Кира уже была там. Сидела за дальним столом, разбирала винтовку с такой механической точностью, что казалось — это делает робот. Пальцы двигались идеально точно, но в них не было смысла. Не было той лёгкой, почти ласковой бережности, с которой она раньше касалась оружия. Теперь это была просто работа. — Доброе утро, — сказал он тихо, проходя к столу. Она подняла голову ровно настолько, чтобы кивнуть. Один короткий, сухой кивок. И снова вернулась к работе. Он хотел сказать что-то ещё. Подойти. Просто постоять рядом. Но в воздухе между ними висела такая плотная стена, что, казалось, её можно потрогать руками. Она не злилась. Нет. Злость — это эмоция. А эмоций в ней больше не было. Только пустота и работа. В комнату ввалился Бозер, таща под мышкой какой-то ящик с инструментами. С тех пор как Мёрдок напал на него в его с Маком доме, он стал чаще появляться в основном отделе. Ранение было несерьёзным, но осадок остался — и теперь Бозер официально числился прикомандированным к «Фениксу». Он был всё таким же ворчливым, всё таким же прямолинейным, но в его взгляде, когда он смотрел на Киру, появилось что-то новое. Беспокойство. — Кира, — начал он своим обычным тоном, ставя ящик на пол. — Я тут тебе принёс новые глушители, сам доработал, тише мыши теперь будут. Глянь, может, пригодятся. Она подняла голову. Посмотрела на глушители. Потом на него. — Спасибо. Оставь на столе. И снова уткнулась в винтовку. Бозер замер, переводя взгляд с неё на Макгайвера. Тот лишь покачал головой — не сейчас. Бозер вздохнул, положил глушители на край стола и отошёл к своему углу, бормоча под нос что-то. ~Через несколько часов. Миссия. Заброшенный завод.~ Задание было рядовым — зачистка от остаточных сил «Архитекторов». (Настолько эрудированная команда не может справиться с ними, да-да) Джек, ещё не полностью оправившийся, но уже рвущийся в бой, прикрывал ребят. Райли вела разведку с дронов. Макгайвер обеспечивал техническую поддержку. Бозер впервые работал, но помогал Райли. Кира двигалась как призрак. Бесшумно, плавно, смертоносно. Её снайперская винтовка пела сухим шёпотом, снимая цели одну за другой, прежде чем остальные успевали даже понять, откуда стреляют. Она не ждала команд, не координировалась — просто делала свою работу с пугающей, бездушной эффективностью. В какой-то момент Макгайвер оказался в её секторе. Просто на секунду выглянул из-за укрытия, чтобы оценить обстановку. И поймал её взгляд — холодный, абсолютно чужой взгляд, который скользнул по нему, как по мебели, и ушёл дальше, высматривая цели. У него внутри всё оборвалось. Раньше, когда они работали вместе, между ними была связь — невидимая, но ощутимая. Она знала, где он, даже не глядя. Он чувствовал, когда ей нужна поддержка. Они дышали в такт. Теперь её дыхание было ровным, но чужим. Она была рядом, но бесконечно далеко. В конце миссии, когда всё было кончено, команда собралась у выхода. Джек, тяжело дыша, прислонился к стене. Бозер отряхивал одежду, матерясь на то, как это опасно. Райли сворачивала дронов. Макгайвер проверял оборудование. Кира стояла чуть поодаль, лицом к выходу, и ждала. Не участвовала в коротких переговорах, не обменивалась взглядами, не позволяла себе расслабиться. — Кира, — позвал Джек. Голос его дрогнул. — Ты как? Цела? Она обернулась. Посмотрела на него. Того самого человека, который всего несколько недель назад был для неё отцом. Который оказался тем, кто бросил её мать. — Цела, — ответила она ровно. — Можем возвращаться. И первой направилась к выходу, даже не дождавшись, пока остальные соберутся. Джек смотрел ей вслед, и его лицо было серым, как пепел. — Она даже не злится, — тихо сказал Бозер, подходя ближе. — Злость — она горячая. Её можно потрогать. А это… это лёд, Джек. Хуже не придумаешь. Макгайвер молчал. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Кира, и впервые за долгое время не знал, что делать. Он привык решать проблемы. Чинить. Собирать из обломков работающие схемы. Но как починить человека, который не хочет, чтобы его чинили? Как собрать то, что рассыпалось не на детали, а в пыль? Райли подошла к нему, тронула за рукав. — Я просчитала вероятность её возвращения к нормальному состоянию без внешнего вмешательства. Семнадцать процентов. Это почти ноль, Мак. Он кивнул, не глядя на неё. — Знаю. И они пошли к выходу — молчаливая, разбитая команда, которая только что блестяще выполнила миссию и при этом потеряла нечто гораздо более важное, чем любые тактические победы. ~«Феникс», комната сборов. Ночь.~ Кира сидела в комнате. Не спала, не смотрела ничего, не читала. Просто сидела на краю кровати, глядя в стену. В дверь тихо постучали. Она не ответила. Стук повторился. Потом ещё раз. — Кира, — голос Макгайвера за дверью был тихим, почти умоляющим. — Пожалуйста. Открой. Нам нужно поговорить. Она сидела неподвижно. Смотрела в стену. — Я знаю, что ты меня слышишь. Я знаю, что ты там. И я знаю, что тебе больно. Даже если ты не показываешь. Тишина. — Я был неправ. Мы все были неправы. Мы думали, что защищаем тебя, скрывая правду. Но мы просто боялись. Боялись твоей реакции, боялись потерять тебя, боялись признаться себе, что поступаем как трусы. Она моргнула. Один раз. Единственное движение, выдававшее, что она вообще слушает. — Я не прошу прощения. Не сейчас. Потому что слова ничего не значат. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Мы все здесь. И когда ты будешь готова — не простить, нет. Просто… просто быть рядом. Мы будем ждать. Сколько нужно. За дверью послышались шаги, удаляющиеся. Кира сидела ещё долго. Она не плакала. Но в груди, где-то глубоко под слоями льда и пустоты, что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Как далёкий, едва слышный сигнал с того берега, куда уже не доплыть. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. ~Неделя спустя. Очередная миссия.~ Команда работала как часы. Слаженно, чётко, идеально. И совершенно без души. Кира прикрывала группу с высоты. Макгайвер и Джек держали периметр. Райли и Бозер координировали с базы. Всё шло по плану, пока в наушнике не раздался крик Бозера: — Мак, сзади! Двое! Макгайвер резко обернулся, но было поздно — один из бойцов противника уже заносил приклад для удара. И в ту же секунду сухой щелчок снайперской винтовки рассёк воздух. Боец рухнул, не долетев полметра. Кира сняла его с трёхсот метров, не дав даже коснуться Макгайвера. — Чисто, — её голос в коме был таким же ровным, как всегда. — Продолжайте. Макгайвер замер на секунду, глядя вверх, туда, где она была. Потом кивнул сам себе и вернулся к работе. Она спасла его. Снова. Но в этом не было ни тепла, ни тревоги, ни того отчаянного "я не могу тебя потерять", что было раньше. Это была просто работа. Устранить угрозу. Обеспечить выполнение задачи. После миссии, когда они вернулись, Мак подошёл к ней в коридоре. — Спасибо, — сказал он просто. — Там, на задании. Ты нас вытащила. Она посмотрела на него. Кивнула. — Работа такая. И пошла дальше, даже не замедлив шаг. Так и шли дни. Миссия за миссией. Задание за заданием. Кира была идеальным агентом. Лучшим снайпером. Безупречным солдатом. И совершенно потерянным человеком. Она не контактировала с командой вне операций. Не участвовала в вечерних посиделках, когда Джек травил байки, а Бозер ворчал на робота, которого сам же смастерил. Она просто исчезала в своем доме и появлялась только тогда, когда нужно было работать. Макгайвер каждое утро оставлял ей кофе на её столе. Просто ставил и уходил. Райли перестала подходить с отчётами. Она просто сбрасывала данные на терминал Киры и получала сухие подтверждения. Джек не пытался заговаривать. Он просто смотрел на неё издалека, и каждый раз, когда её взгляд проходил сквозь него, не задерживаясь, у него внутри что-то обрывалось. Патриция Торнтон вызвала её однажды для "личной беседы". Кира пришла, отсидела положенное время, ответила на вопросы и ушла. Всё строго по уставу, без единой лишней эмоции. — Она сломалась, — сказала Патриция Макгайверу после этого разговора. — Не так, как ломаются люди, которые кричат и бьют посуду. Она сломалась как механизм, у которого вынули душу. И теперь он работает идеально. Потому что ему больше не мешают чувства. Макгайвер сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я верну её, — сказал он тихо. — Даже если на это уйдут годы. Я верну. Патриция покачала головой. — Ты не сможешь вернуть то, что она сама не хочет. Она должна захотеть вернуться. Сама. А пока... пока мы можем только ждать. И быть рядом. Даже если она нас не видит. Это был обычный вечер в «Фениксе». Обычный настолько, насколько вообще может быть обычным вечер в секретном комплексе, где работают люди, спасающие мир. Гул вентиляции, мягкий свет ламп, запах кофе и тишина. Кира сидела в комнате отдыха. Одна. Как всегда в последнее время. Она выбрала самый дальний угол, тот самый коричневый кожаный диван, на котором они когда-то сидели с Макгайвером. Теперь она приходила сюда только потому, что здесь почти никто не появлялся. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Она не пила. Просто смотрела на стену, где висела старая голографическая карта какого-то давно забытого объекта. Мысли были где-то далеко. Или их не было вообще — последнее время она научилась отключать голову так же легко, как предохранитель на винтовке. Дверь открылась. Она не обернулась. Шаги были тяжёлыми, чуть хромающими — Джек ещё не до конца восстановился после ранения. Она узнала бы их из тысячи. И всё равно не обернулась. Он замер на пороге. Секунду колебался. Потом медленно подошёл и опустился на диван напротив, через низкий столик. Сел тяжело, опёрся локтями о колени, сцепил руки. — Кира, — сказал он тихо. Не "детка". Не "дочка". Просто имя. Как чужой. Она молчала. Смотрела на экран. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить. Имеешь полное право. Но я... я должен был попробовать. Ещё раз. Она медленно, очень медленно перевела взгляд с темного и выключенного экрана на него. В её глазах не было злости. Не было боли. Не было ничего. Только пустота и лёгкое, едва уловимое любопытство — как у учёного, наблюдающего за подопытным. — Зачем? — спросила она ровно. Вопрос повис в воздухе. Простой. Страшный в своей простоте. — Потому что ты моя дочь, — ответил Джек. Голос его дрогнул. — Потому что я люблю тебя. Потому что я не могу жить с тем, что между нами теперь стена. — Стена была всегда, — так же ровно ответила Кира. — Ты просто не замечал. А я не знала. Он сжал руки так, что костяшки побелели. — Я не могу изменить прошлое. Не могу вернуться. Не могу заставить твою мать ожить. Но я могу быть здесь. Сейчас. Для тебя. — Для меня, — повторила она эхом. И грусть в её голосе появилась, первая эмоция за долгое время. Не злость. Горечь. — Тебя не было для меня двадцать два года, Джек. Ты не держал меня на руках, когда я родилась. Ты не утешал меня, когда надо мной издевались в приюте. Ты не пришёл на выпускной в академии. Тебя просто не было. Она говорила тихо, без надрыва. Но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами. — А теперь ты здесь. Потому что совесть заела? Потому что ранение напомнило о смертности? Потому что боишься умереть, так и не сказав? — Нет, — Джек подался вперёд. В его глазах блестели слёзы. — Не потому. Я здесь, потому что ты — единственное, что у меня есть по-настоящему. Потому что когда я лежал там, я думал не о миссиях, не о «Фениксе», не о себе. Я думал о тебе. О том, что не успел сказать. О том, что ты останешься одна и будешь думать, что я тебя бросил. Снова. Кира смотрела на него. Долго. Изучающе. Потом отвела взгляд обратно на темный экран. — Ты прав. Я так и думала. Что ты меня бросил. Снова. Она встала. Аккуратно, без резких движений. Поправила форму. — Я не готова, Джек. Может, никогда не буду готова. Ты отнял у меня не просто отца. Ты отнял у меня мать. Понимаешь? Если бы ты был рядом, она не осталась бы одна. Она не погибла бы в этом дурацком несчастном случае, потому что у неё был бы кто-то, кто подстраховал бы её. Кто забрал бы её с работы, когда она устала. Кто дал бы ей передохнуть. Она говорила это, стоя к нему спиной. И только по лёгкому дрожанию плеч можно было догадаться, что ей стоит это спокойствие. — Ты убил её не пулей, Джек. Ты убил её своим отсутствием. И меня — почти убил. Так что не жди, что я смогу просто взять и простить. Я даже не знаю, хочу ли я когда-нибудь прощать. Она пошла к выходу. У двери остановилась, не оборачиваясь. — Не ищи меня больше. Если я буду готова, я приду сама. Дверь закрылась за ней с тихим шипением. Джек остался сидеть, уронив голову в ладони. В комнате было тихо. Только гул вентиляции и его тяжёлое дыхание. ~Три дня спустя. Техническая лаборатория.~ Макгайвер возился с каким-то сложным устройством — руки в масле, на столе разбросаны детали. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Просто поднял голову и замер. Кира стояла в дверях. В простой футболке и мягких штанах, волосы распущены — впервые за долгое время. В руках она держала две кружки с кофе. — Райли сказала, ты тут ночуешь уже третью ночь, — сказала она ровно. — Подумала, что кофе не помешает. Она подошла к столу, поставила одну кружку рядом с его паяльником, вторую оставила себе. Отошла к окну (точнее, к голограмме окна) и уставилась на искусственные горы. Макгайвер смотрел на неё, боясь пошевелиться. Боясь, что если он сделает резкое движение, она исчезнет, как мираж. — Спасибо, — выдавил он наконец. Она кивнула, не оборачиваясь. Тишина. Не та, тяжёлая и давящая, что висела между ними последние недели. Другая. Настороженная, но уже не враждебная. Как после долгой грозы, когда воздух ещё сырой, но дождь уже кончился. — Я не знаю, зачем пришла, — сказала Кира тихо. — Просто... устала сидеть в четырёх стенах. А идти больше некуда. Макгайвер медленно вытер руки тряпкой. Встал. Подошёл ближе, но остановился на почтительном расстоянии, давая ей пространство. — Ты всегда можешь прийти сюда. Я не буду задавать вопросов. Не буду лезть в душу. Просто... если нужно молчать — будем молчать. Если нужно говорить — я выслушаю. Она повернулась к нему. В её глазах всё ещё была та пустота, от которой у него сжималось сердце, но сейчас в ней появился слабый, едва заметный отблеск. Или ему только казалось? — Почему ты не пытаешься меня "спасти"? — спросила она вдруг. — Все пытаются. Джек лезет с разговорами. Райли тоже хочет говорить. Патриция вызывает на "личные беседы". Бозер оставляет у двери дурацкие записки. А ты просто... молчишь. Почему? Макгайвер помолчал, собираясь с мыслями. — Потому что я знаю, каково это — когда тебя пытаются спасти, а ты не хочешь, чтобы тебя спасали. После Никки... меня все пытались "вытащить". Вернуть к жизни. А я просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Чтобы дали пережить это самому. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не знаю, что тебе нужно, Кира. Но я знаю, что ты сама разберёшься. Когда будешь готова. А пока я просто... буду рядом. На случай, если понадоблюсь. Она смотрела на него долго. Очень долго. И вдруг уголок её губ дрогнул. Совсем чуть-чуть. Не улыбка — так, тень улыбки, воспоминание о ней. — Ты странный, Макгайвер, — сказала она тихо. — Знаю, — ответил он серьёзно. — Мне говорили. И в этом коротком обмене фразами и в этом взгляде, который задержался на секунду дольше положенного, между ними проскочило что-то. Слабая искра. Едва заметный разряд статического электричества. Кира первой отвела глаза. Сделала глоток кофе. — Он остыл, — констатировала она. — Я всё равно пью холодный, — пожал плечами Макгайвер. Она фыркнула. Коротко, почти беззвучно, но это был звук, похожий на смех. Впервые за много дней. Макгайвер улыбнулся в ответ — осторожно, боясь спугнуть. Они стояли так ещё несколько минут. Молча. Пили остывший кофе. Смотрели на искусственные горы за стеклом. И между ними, в этой тишине, медленно, осторожно начинало прорастать что-то новое. Не прощение. Просто... возможность. Когда Кира уходила, у двери она остановилась. — Мак? — Да? — Спасибо. И вышла, не дожидаясь ответа. Макгайвер стоял посреди лаборатории, сжимая в руке пустую кружку, и смотрел на закрытую дверь. На его лице было такое выражение, будто он только что нашёл что-то очень ценное, что считал потерянным навсегда. В груди, там, где последние недели была только тупая боль, вдруг стало тепло. Совсем чуть-чуть. Как от первой весенней капели. Он улыбнулся и вернулся к работе. ~Та же ночь. Коридор.~ Кира шла к своей комнате. У двери стоял Джек. Она остановилась в нескольких метрах. Посмотрела на него. В её взгляде не было тепла, но не было и того абсолютного льда, что раньше. — Я не буду с тобой говорить, — сказала она ровно. — Не сегодня. Не здесь. Джек кивнул. Он выглядел постаревшим, ссутулившимся. — Я знаю. Я просто... хотел убедиться, что ты цела. Что с тобой всё в порядке. — Со мной всё в порядке настолько, насколько это вообще возможно, — ответила она. — Я не сломалась. Я работаю. Я живу. Этого достаточно. — Для меня — нет, — тихо сказал он. — Для меня никогда не будет достаточно просто "ты жива". Ты… — Не надо, — перебила она. Голос чуть дрогнул. — Не надо этого слова. Не сейчас. Она открыла дверь своей комнаты. — Спокойной ночи, Джек. — Спокойной ночи, Кира. Дверь закрылась. Он постоял ещё минуту, глядя на неё, потом медленно побрёл по коридору. Сгорбленный, уставший, потерянный. А за дверью Кира прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Макгайвера. Его осторожная улыбка. И что-то внутри, то, что она считала замёрзшим навечно, медленно, очень медленно начинало оттаивать. Она не знала, будет ли у них что-то. Не знала, сможет ли когда-нибудь простить Джека. Не знала, вернётся ли к нормальной жизни. Но впервые за долгое время она почувствовала не пустоту, а что-то другое. Что-то тёплое и пугающее одновременно. Надежду. Маленькую, хрупкую. Но она была. И это уже было много. (До сих пор идет отклонение от канона.) ~Три недели спустя. Лаборатория фонда «Феникс». Глубокая ночь.~ Она приходила теперь каждый вечер. Это стало ритуалом, негласным, никем не обсуждаемым, но нерушимым. Когда часы показывали за полночь, когда «Феникс» затихал и только дежурные смены бродили по коридорам, Кира брала две кружки, заваривала свежий кофе (она научилась делать именно так, как он любил — покрепче, без сахара, с каплей холодной воды) и шла в лабораторию. Она никогда не стучала. Просто открывала дверь и входила. И каждый раз, когда она переступала порог, Макгайвер поднимал голову и улыбался. Не той вежливой улыбкой, которой обмениваются коллеги. А другой — тёплой, усталой, домашней. Улыбкой человека, который ждал и дождался. Сегодня она застала его спящим. Он сидел в своём кресле, откинув голову назад, руки безвольно лежали на подлокотниках, на коленях — раскрытая схема какого-то устройства. Лабораторный свет мягко освещал его лицо, делая черты мягче, убирая обычную сосредоточенность. Он выглядел уставшим. И каким-то... беззащитным. Кира замерла на пороге, боясь нарушить тишину. Она смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, тягучее, давно забытое. Что-то, чему она боялась дать название. Она тихо поставила кружки на стол, взяла с дальнего ящика плед с Майком Вазовским (Кира когда-то купила его для Мака) и осторожно накрыла его плечи. Он вздрогнул, открыл глаза. — Кира? — голос был хриплым со сна. — Я... сколько времени? — Третий час, — тихо ответила она, садясь на свой стул напротив. — Ты уснул. — Чёрт, — он потёр лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. — Я хотел закончить эту схему. Она почти готова, остался последний блок, но глаза слипались... — Она никуда не денется, — сказала Кира. — А если нужно я могу помочь. Он посмотрел на неё. На смешной плед, укрывающий его плечи. На кружку с кофе, дымящуюся на столе. — Ты принесла кофе, — сказал он, и в его голосе было что-то странное. Не удивление — благодарность. Кира отвела взгляд, уставилась на свои руки. — Тебе же нужен кофе. Ты работаешь по ночам. — Мне нужен не кофе, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. Она подняла глаза. Встретилась с его взглядом. И не смогла отвести. — Зачем ты приходишь, Кира? — спросил он. Не требовательно, не настойчиво. Просто спросил, как спрашивают о чём-то очень важном, но боясь спугнуть ответ. Она долго молчала. Собиралась с мыслями. Слова давались тяжело — она отвыкла говорить о себе, отвыкла открываться. Но с ним... с ним было по-другому. — Потому что здесь тихо, — начала она медленно. — Потому что здесь не нужно ничего изображать. Потому что ты не задаёшь вопросов, на которые я не готова отвечать. Потому что... — Она замолчала, сглотнула. — Потому что рядом с тобой я чувствую, что ещё жива. Последние слова прозвучали почти шёпотом, сорванным, надломленным. Но в её голосе было столько боли, что Макгайверу показалось, будто его ударили. — Кира, — позвал он тихо. И потянулся к ней, просто чтобы взять за руку. Просто чтобы дать ей знать, что он здесь. Она позволила. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — осторожно, почти невесомо. И она не отдёрнула руку. — Расскажи мне, — попросил он. — Не обязательно всё. Не обязательно сейчас. Но если хочешь... я слушаю. Она посмотрела на их соединённые руки. На его пальцы, такие тёплые, такие живые. И вдруг слова потекли сами. — Я не помню её лица, — сказала она тихо. — Мамы. Мне было семь, когда она погибла. И я не помню. Только отдельные картинки. Её руки. Голос, когда она пела колыбельную. Запах — какой-то цветочный, я даже не знаю, что это был за цветок. А лицо... не помню. Совсем. Он молчал, только чуть сильнее сжал её руку. — В приюте я ненавидела всех женщин, которые пытались меня утешить. Потому что они были не ей. Они не имели права. А потом я перестала ненавидеть. Просто... перестала чувствовать. Научилась отключать эмоции. Это помогало выжить. Её голос был ровным, но в нём чувствовалось такое напряжение, будто она говорила, стоя на краю пропасти. — В «Фениксе» я думала, что нашла семью. Джек... он был для меня всем. Отцом, которого у меня никогда не было. Я не знала, что это правда. Не знала, что он действительно мой отец. И когда он сказал... — Она замолчала, сглотнула. — Это не просто предательство, Мак. Это как будто у меня отняли всё сразу. Прошлое, настоящее, будущее. Мать, которую я могла бы иметь, если бы он был рядом. Если бы остался… Отца, которым он мог бы стать, если бы не сбежал. Себя — потому что я теперь не знаю, кто я. Дочь человека, который бросил мою мать. Или просто девочка, которая выжила вопреки? По её щеке скатилась слеза. Одна. — Я не знаю, как жить с этим, — прошептала она. — Я не знаю, как смотреть на него. Как дышать. Как... как быть. Макгайвер молчал. Он просто сидел и слушал. И в его глазах было столько понимания, столько сочувствия, столько тепла, что это было почти физически ощутимо. — Знаешь, — сказал он наконец, — после Никки я тоже не знал, как жить. Я думал, что если я доверился не тому человеку, значит, доверять нельзя никому. Я построил стены. Высокие, толстые, с колючей проволокой. И сидел за ними, убеждая себя, что так безопасно. Она смотрела на него, не отрываясь. — А потом появилась ты, — продолжил он тихо. — И я понял, что стены не работают. Потому что ты уже была внутри. С самого первого дня. Кира замерла. — Ты не обязана знать, как жить с этой болью, — сказал он. — Ты не обязана её перерабатывать прямо сейчас. Ты не обязана прощать Джека, не обязана разбираться в своих чувствах, не обязана быть сильной. Ты просто обязана жить. А всё остальное... придёт. Я обещаю. Она смотрела на него, и слёзы текли уже без остановки. Она не рыдала, не всхлипывала — просто плакала, позволяя им течь, позволяя себе чувствовать эту боль, это облегчение, эту благодарность. — Можно? — спросила она, чуть подаваясь вперёд. Он понял. Отпустил её руку, но только для того, чтобы раскрыть объятия. Она шагнула к нему, опустилась на колени прямо у его кресла и уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял её — крепко, надёжно, укрывая от всего мира. И она плакала. Впервые за долгие недели — по-настоящему, навзрыд, выплёскивая всю боль, всё отчаяние, всё одиночество, что копились годами. А он просто гладил её по спине, по волосам, и тихо шептал что-то успокаивающее, бессмысленное, важное. — Я здесь, — шептал он. — Я рядом. Ты не одна. Никогда больше не одна. ~Час спустя~ Она сидела на полу, прислонившись спиной к нему, он сидел рядом, тоже на полу, плечом к плечу. Кофе давно остыл, схемы были забыты. Они просто сидели и смотрели на голограмму ночного неба, которую Макгайвер включил на стене — звёзды, настоящие звёзды, а не искусственный свет «Феникса». — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что просто был рядом. Он повернул голову, посмотрел на нее. Она улыбнулась. Слабо, устало, но улыбнулась. — Мак? — Ммм? — Ты говорил, что я была внутри с первого дня. Это... это правда? — Правда. Я просто боялся это признать. Она молчала, переваривая. — А теперь? — А теперь не боюсь, — тихо сказал он. — Теперь я просто рад, что ты есть. Что ты здесь. Что ты позволяешь мне быть рядом. Она положила голову ему на плечо. — Я тоже рада. Что ты есть. Что ты здесь. Что ты... Она не договорила. Но он понял. Они сидели так до самого утра. Под звёздами, в тишине, рядом. Иногда говорили, иногда молчали. Иногда она сжимала его руку, когда воспоминания становились слишком тяжёлыми, и он сжимал в ответ. Иногда он рассказывал ей смешные истории из своего детства, и она смеялась — тихо, удивлённо, будто заново училась этому звуку. А где-то далеко, в другом конце «Феникса», в комнате видеонаблюдения, перед экраном сидел Джек. Он не следил за ними — нет. Просто проверял старые записи, готовил отчёт для Торнтон, и случайно наткнулся на камеру в лаборатории. И замер. Он видел, как Кира вошла. Как укрыла спящего Макгайвера пледом со смешным зеленым монстриком. Как они говорили. Как она плакала у него на груди. Как сидели потом на полу, плечом к плечу, и смотрели на звёзды. И на лице Джека, впервые за долгие недели, появилась улыбка. Не весёлая, не беззаботная — другая. Тихая, грустная, но такая тёплая. Улыбка отца, который видит, что его ребёнок наконец-то нашёл то, что искал. Даже если сам он больше не имеет права называться этим словом. — Умница, мармеладный медвежонок, — прошептал он, глядя, как Кира кладёт голову на плечо Макгайверу. — Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь быть любимой. Он выключил монитор и долго сидел в темноте, глядя в одну точку. В его глазах стояли слёзы, но он не вытирал их. Потому что это были хорошие слёзы. Слёзы надежды. Слёзы облегчения. Она не одна. У неё есть он. У неё есть тот, кто будет рядом, даже если его не будет…И пусть Джек больше не имеет права быть ей отцом, он хотя бы может порадоваться за неё. Как отец. Как человек, который любит её больше жизни. ~Утро. Лаборатория.~ Свет медленно заполнял комнату. Кира и Макгайвер так и сидели на полу, прислонившись друг к другу, укрытые его пледом, которую она накинула на них обоих перед рассветом. Первой проснулась Кира. Открыла глаза, увидела его спящее плечо под своей щекой, почувствовала тепло его тела рядом. И вдруг поняла, что не хочет никуда уходить. Не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Она осторожно подняла голову, посмотрела на него. Спящий, он казался ещё моложе, ещё беззащитнее. Прядь волос упала на лоб, дыхание ровное, глубокое. — Спасибо тебе, — прошептала она едва слышно. — За всё. Она осторожно поцеловала его в лоб и поправила на нём плед, встала, стараясь не шуметь, взяла пустые кружки и вышла. У двери обернулась, посмотрела на него ещё раз. И улыбнулась. Впервые за долгое время — улыбкой, в которой не было боли. Только тепло. Только надежда. Только тихое, осторожное счастье.