4. Morning & Max.

      POV Emily Mayfield       Прошло два месяца.       Утро начинается резко.       — Эмили! — голос Макс разрезает сон, как сирена воздушной тревоги. Я подскакиваю на кровати, будто меня ударили током. Сердце мгновенно уходит в галоп, пульс стучит в висках. Тело всё ещё живёт по старым законам — просыпаться нужно быстро, иначе будет поздно.       В ушах шумит кровь. Я дёргаюсь, пытаясь сориентироваться в пространстве, и со всей силы врезаюсь локтем во что-то тёплое, живое и совершенно не ожидавшее такого удара.       — Ай, мать твою! — раздаётся приглушённое, полное боли шипение. Стив. Точно. Стив здесь.       Я моргаю, разгоняя остатки сна. Один раз. Второй. Солнце уже пробивается сквозь дурацкие клетчатые занавески, которые Макс когда-то стащила из гаража. Передо мной — знакомая картина: взлохмаченные каштановые волосы торчат в разные стороны, сонный карий прищур, и лицо, перекошенное от боли. Стив скрючился, прижимая ладонь к боку, прямо в том месте, куда пришёлся удар.       — Ты что, тренируешься убивать меня по утрам? — хрипло бормочет он, пытаясь отдышаться. Голос ещё сиплый со сна. — Вступила в секцию боевых искусств и забыла предупредить?       Его рука, которая всего секунду назад мирно покоилась у меня на талии, безвольно падает на простыню. Я скинула её в своей панике.       — Чёрт, — выдыхаю я, прижимая ладонь к лицу. Пальцы дрожат. — Прости. Прости-прости-прости. Я не хотела. Это просто… Макс.       — Эмили! — голос сестры доносится уже ближе, кажется, прямо из коридора. — Ты слышишь меня вообще?! Опять проспишь всё на свете!       Я замираю. Стив замирает тоже. Мы смотрим друг на друга. В его глазах нет ни капли паники. Только легкая, чуть виноватая улыбка, от которой у меня всегда что-то сжимается в груди, и что-то очень тёплое, очень домашнее. Будто он здесь и должен быть.       — Твоя сестра звучит так, будто там, в коридоре, начался апокалипсис, — шепчет он одними губами.       — Если бы, — отвечаю я так же тихо, откидывая одеяло и нащупывая ногами прохладный пол. — Это просто утро. Ты ещё не видел её, когда заканчивается шампунь.       Стив садится на кровати, запуская пятерню в свои и без того взъерошенные волосы. На светлой коже бока уже проступает краснота — мой утренний «подарок» на память. Он морщится, осторожно ощупывая ушибленное место.       — Чёрт, Эм, у тебя локоть — просто сталь, — он всё ещё шепчет, но в голосе проскальзывает смешок. — Значит, я официально пережил ночь в доме Мэйфилдов? Это считается испытательный срок?       Я смотрю на него. На этого парня, который месяц назад просто зашёл проведать Макс после очередного кошмара, а остался до утра. И остаётся до сих пор. Каждую ночь он приходит, когда Макс засыпает, и уходит на рассвете, пока она не проснулась. Мы живём в режиме секретной спецоперации. С его приходами мои кошмары исчезли, я больше не вскакивала посреди ночи в панике оглядываясь и пытаясь найти что-то в темноте.       Я наклоняюсь к нему, быстро касаясь губами его губ. Коротко, но, надеюсь, достаточно, чтобы он понял: — Добро пожаловать в регулярную программу, Харрингтон.       Стук в дверь громкий, нетерпеливый, прямо в филёнку.       — Эмили, я вхожу! — предупреждение Макс звучит скорее как приговор.       — Иду! — кричу я, вкладывая в голос максимум бодрости, на которую способна спросонья.       Я поворачиваюсь к Стиву и жестами показываю: «Останься там. Замри. Не дыши». Потом киваю на ванную. Он понимающе кивает, бесшумно соскальзывает с кровати и, прижимая руку к ушибленному боку, ныряет за дверь. Щелчок замка тонет в моём бешено колотящемся сердце.       Я вскакиваю с кровати, лихорадочно натягивая шорты, в которых вчера уснула. Майка на мне и так есть, слава богу. Провожу рукой по волосам, понимая, что выгляжу как человек, который только что воевал с подушкой и проиграл. Ну и ладно. Макс не инспектор.       Распахиваю дверь. В проёме стоит Макс. Ее рыжие волосы собраны в небрежный хвост, на лице — фирменное выражение «сделай всё быстро, а то я лопну от нетерпения». На ней старая футболка и шорты, видно, что она тоже только встала.       — Ты чего орёшь? — спрашиваю я, приваливаясь плечом к косяку, пытаясь загородить обзор в комнату.       — Я не ору, — Макс закатывает глаза. — Я тебя бужу. Уже десятый час. Мама умотала на смену, сказала, чтобы мы позавтракали без неё. — Она делает паузу и вглядывается в моё лицо с подозрением. — Ты чего такая дерганая? Опять кошмар?       — Ага, — легко соглашаюсь я. — Приснилось, что ты стала блондинкой и вступила в группу поддержки.       Макс фыркает, но взгляд её скользит мимо меня, в глубь комнаты. Я внутренне сжимаюсь.       — Спала как убитая? — спрашивает она, замечая сбитое одеяло и смятую подушку на моей кровати.       — Ага, — повторяю я, молясь всем богам, чтобы Стив не чихнул, не кашлянул и не уронил шампунь в душевой кабине.       Макс снова смотрит на меня. В её глазах мелькает что-то… понимающее? Или мне кажется?       — Ладно, — говорит она наконец. — Я внизу. Сделай яичницу, а? И кофе. Ты обещала, что купишь нормальный кофе, а не эту растворимую бурду, которую любит мама.       — Куплю. Сегодня. Обещаю, — говорю я.       Она кивает и, развернувшись, топает вниз по лестнице. Я выдыхаю, только когда слышу, как хлопает дверь в гостиную. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней лбом.       — Пронесло, — шепчу я.       Дверь ванной приоткрывается, и оттуда появляется взлохмаченная голова Стива. Он смотрит на меня с понимающей улыбкой: — Она что-то заподозрила?       — Понятия не имею, — честно отвечаю я. — Но если она нас спалит, она устроит нам такой апокалипсис, по сравнению с которым утренние побудки покажутся цветочками.       Стив выходит из ванной, подходит ко мне и, не говоря ни слова, обнимает. Я утыкаюсь носом ему в плечо. От него пахнет моим гелем для душа, и это кажется самым интимным, что только может быть.       Он держит меня крепко. Не так, как в торговом центре тогда — там было отчаянно, лихорадочно, когда мы просто цеплялись друг за друга, потому что вокруг рушился мир. Сейчас — спокойно. Уверенно. Его руки лежат на моей пояснице, пальцы чуть сжимают ткань майки, и в этом жесте нет ни грамма сомнения.       Как будто это просто часть распорядка дня. Проснуться. Получить удар локтем в бок. Пережить утренний допрос от Макс. Обнять девушку.       — Нам надо выработать систему эвакуации, — бормочет он мне в волосы, и его дыхание щекочет кожу головы. — Сигнал тревоги. Типа… если она кричит три раза — я в шкаф. Если два — в окно.       Я чувствую, как его грудь вибрирует, когда он говорит. Это так обыденно, так… по-дурацки мило, что у меня внутри что-то сжимается.       — Если три раза, ты уже труп, — отвечаю я, утыкаясь носом в его футболку. Она пахнет моим кондиционером для белья — смешно, как быстро вещи перестают быть только твоими. — Макс не кричит три раза. Она просто заходит. У неё нет системы предупреждения.       Он тихо смеётся. Его грудь вибрирует у меня под щекой, и это почему-то заземляет сильнее любого «всё будет хорошо». Потому что он не говорит «всё будет хорошо». Он просто смеётся и предлагает план эвакуации, как будто наша жизнь — это дурацкий шпионский фильм с бюджетом в сто долларов.       Снизу гремят шкафчики. Макс явно решила найти себе завтрак самостоятельно, пока я тут прохлаждаюсь. Или просто гремит посудой, чтобы я знала — время вышло, сестра, спускайся.       — У тебя примерно… — Стив смотрит на воображаемые часы на запястье, поднося руку к лицу с преувеличенно серьёзным выражением, — сорок секунд, прежде чем она снова поднимется и спросит, почему ты не жаришь яичницу. И почему вообще твоя дверь была закрыта так долго.       Я отстраняюсь, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него. Солнечный свет из окна падает ему на лицо, высвечивая золотистые крапинки в карих глазах. У него ресницы длинные — я замечаю это каждый раз, как будто впервые. И лёгкая щетина на подбородке, потому что он не брился со вчерашнего утра.       — Тогда тебе лучше исчезнуть, капитан, — я смотрю на него прищурившись, но в груди разливается тепло. — План прежний: Выходишь через окно, ждешь пять минут, выходишь как ни в чём не бывало. Через парадную. С выражением «я просто зашёл занести пончики».       Я говорю это шёпотом, потому что стены в этом доме тонкие, а Макс слышит всё. У неё слух, как у летучей мыши, когда дело касается меня.       — Я не принёс пончики, — шепчет он с ужасом, и его глаза округляются. Настоящий, искренний ужас человека, который понял, что провалил явку.       Я давлюсь смехом, зажимая рот ладонью: — Тогда импровизируй. Скажи, что нёс, но съел по дороге.       — Я не ем пончики на завтрак! — Возражает он.       — Откуда Макс знать, что ты ешь на завтрак? — усмехаюсь я.       Он замирает, обдумывая это.       — Логично, — признаёт он.       Стив быстро натягивает джинсы, валяющиеся на полу у кровати. Застёгивает ремень, проводит ладонью по волосам, пытаясь привести их в состояние «социально приемлемо». Безуспешно. Его волосы — это отдельная стихия, которая живёт по своим законам. Сейчас они торчат во все стороны, как будто он только что вышел из центрифуги.       — Я выгляжу так, будто не расчесывался месяц… — он многозначительно смотрит на меня, заканчивая фразу взглядом.       — Ты выглядишь так каждое утро, Харрингтон, — парирую я, поправляя лямку майки. — Это твоя фишка. Не парься.       Я выхожу первой. Лестница скрипит под ногами привычно, я знаю каждую ступеньку, которая выдаст мой вес. Третья слева — всегда стонет. Пятая — молчит. Восьмая — предательски щёлкает, если наступить на край.       Я захожу на кухню. Макс уже сидит за столом, ковыряя ногтем скол на старой столешнице. Этот скол появился ещё до нас — мать говорит, что его оставил предыдущий жилец, когда ронял что-то тяжёлое. Макс любит его трогать, когда о чём-то думает. Сейчас она явно о чём-то думает.       — Ты долго, — бросает она, не поднимая головы.       В её голосе нет обвинения. Просто констатация факта. Но я знаю Макс достаточно хорошо, чтобы уловить напряжение в плечах. Она что-то чувствует. Или подозревает.       — Искала резинку для волос, — отвечаю я слишком быстро и иду к холодильнику.       Открываю дверцу, пряча лицо за ней. Холодный воздух обдаёт кожу, помогая собраться с мыслями. Яйца. Масло. Сковородка. Сосредоточься на готовке, Эмили. Это безопасно.       Я достаю всё необходимое, ставлю сковороду на плиту, щёлкаю конфоркой. Газ зажигается с характерным хлопком, и я бросаю кусочек масла. Оно шипит и плавится, растекаясь янтарной лужицей.       Движения привычные, почти автоматические. Руки помнят, что делать, пока голова занята другим. Внутри всё ещё гудит адреналин после утренней паники, но постепенно он сменяется чем-то другим. Странным ощущением нормальности.       Как будто так и должно быть. Как будто нет ничего необычного в том, что парень прячется в моей комнате, пока моя пятнадцатилетняя сестра ждёт завтрак. Как будто это просто ещё одно утро.       Я разбиваю яйца о край сковороды — три штуки. Желтки остаются целыми, и это почему-то кажется хорошим знаком.       — Будешь яичницу или омлет? — спрашиваю я, не оборачиваясь.       — Мне пофиг, — Макс всё ещё ковыряет стол. — Лишь бы съедобно.       — Твоя похвала всегда согревает мне душу, — усмехаюсь я. Она фыркает.       И в этот момент раздаётся звук. Осторожный скрип ступенек. Я замираю с лопаткой в руке. Третья слева. Которая всегда стонет. Макс поднимает голову.       На её лице сначала недоумение, потом — медленное, очень медленное понимание. Потому что ступеньки скрипят под весом человека, который спускается сверху. В новом доме, сверху, где только моя комната. И ванная. И больше ничего. Черт побери.       Стив появляется в дверном проёме кухни.       Он стоит там, в проёме, залитый утренним светом из окна в коридоре, и выглядит так, будто это самый обычный день в его жизни. Будто он всегда выходит из спальни моей сестры в одиннадцать утра.       — Э-э… привет, — говорит он, почесав затылок.       Жест нервный, я его уже выучила. Когда Стив не знает, что делать, он всегда трогает затылок или волосы. Сейчас его рука зарывается в эту каштановую копну, делая её ещё более взлохмаченной.       — Я… зашёл узнать, не нужна ли вам помощь с… э-э… завтраком. — Голос у него хрипловатый со сна, но он старается звучать непринуждённо. И проваливается с треском.       Тишина. Абсолютная. Даже холодильник перестаёт гудеть, как будто специально. Я медленно переворачиваю яичницу. Лопатка скребёт по сковороде, и этот звук кажется оглушительно громким в повисшей тишине. Я потом убью его, план был не таким.       Макс переводит взгляд с него на меня. Потом обратно. Её глаза сужаются. Я вижу этот взгляд — она сканирует, анализирует, собирает улики. Рыжие брови чуть сходятся на переносице.       — Ты вышел из спальни моей сестры? — спрашивает она абсолютно ровным голосом.       Слишком ровным. Это опасно. Когда Макс говорит спокойно — значит, внутри у неё шторм. Стив моргает.       — Нет, — слишком быстро отвечает он. Я закрываю глаза на секунду. Боже. Харрингтон, ты проваливаешь явку с позором. — Я вышел… из… коридора.       Он делает паузу между словами, как будто сам придумывает свою легенду на ходу. Это звучит настолько фальшиво, что даже я, которая на его стороне, не верю.       — Угу, — кивает Макс. Она не отводит взгляда. Её глаза сейчас — как два рентгеновских аппарата. — В носках.       Стив смотрит вниз. Я тоже смотрю. Он действительно в носках. Моих. Тех самых, с дурацкими рисунками по бокам, которые Макс подарила мне на прошлое Рождество со словами «это самое уродливое, что я нашла, ты обязана это носить». Они и правда уродские. И сейчас они на ногах Стива Харрингтона, бывшего короля школы, звёзды баскетбольной команды.       Я закрываю глаза.       — Ладно, — говорю я, выключая плиту. Шипение масла затихает. Я поворачиваюсь к Макс, опираясь спиной о кухонный гарнитур. Сковорода ещё горячая, я чувствую тепло сбоку. — Да. Он был здесь. И да, он остался на ночь.       Говорю это и чувствую, как с плеч падает камень. Который, оказывается, висел там целый месяц. Макс молчит. Секунда. Две. Три.       Я смотрю на неё и вижу, как за её глазами что-то происходит. Она обрабатывает информацию. Прокручивает в голове последние недели — мои закрытые двери, мои странные отговорки, мою рассеянность. Складывает пазл. Потом она откидывается на спинку стула. Стул жалобно скрипит.       — С каких пор вы играете в шпионов? — Прищурившись спрашивает она.       — Пару недель, — честно отвечаю я.       — Чуть больше месяца, — одновременно говорит Стив.       Мы смотрим друг на друга. Я бросаю на него взгляд, который должен его испепелить на месте.       — Предатель. — говорю я.       Он пожимает плечами, но в уголках его губ прячется улыбка: — Я плохо вру. Ты знаешь.       Макс фыркает. Звук такой громкий и неожиданный, что мы оба дёргаемся.       — Господи, — выдыхает она, закатывая глаза. — Вы худшие конспираторы в истории Хокинса. Серьёзно. Я думала, вы мне скажете хотя бы через неделю. А вы — два месяца?       — Месяц, — поправляю я слабо. — Он преувеличил.       — Больше, — настаивает Стив.       — Ты вообще молчи. — цокаю я.       — С момента, как закончились твои кошмары, — тихо говорит она, и я поджав губы киваю. Макс смотрит на него. Внимательно. Без злости. Скорее оценивающе, как смотрят на нового человека, который хочет войти в твою стаю. Я знаю этот взгляд — она так смотрела на Лукаса, когда они только начинали дружить. И на Оди. И на Дастина. Испытательный срок, который никто не объявляет вслух, но все чувствуют. — Ты это все серьёзно?       Голос у неё тихий. Уже не ровный, но и не злой. Просто вопрос. Стив выпрямляется. Я вижу, как меняется его лицо. Уходит эта дурацкая маска непринуждённости, исчезает нервная улыбка. Он смотрит на Макс прямо, открыто, и в его взгляде — никакой бравады. Только то, что есть на самом деле.       — Да. — Коротко. Ёмко. Без колебаний. Макс смотрит на него в упор.       — Типа «провожу время», — уточняет она медленно, — или «я не исчезну, когда станет сложно»?       Пауза растягивается. Стив не отводит взгляда: — Второе.       В его голосе нет пафоса. Он не пытается звучать круто или убедительно. Он просто говорит правду. Что-то в выражении лица Макс меняется. Напряжение, которое держало её плечи, уходит. Она чуть наклоняет голову, разглядывая его как диковинный экспонат. Потом переводит взгляд на меня, и в нём мелькает что-то тёплое. Почти одобрение.       — Ладно, — говорит она наконец. И добавляет, кивнув на плиту: — Тогда жарь бекон.       — Что? — одновременно выдаём мы со Стивом.       — Если ты теперь часть этого дома по утрам, — она пожимает плечами с самым невинным видом, на который способна, — ты участвуешь. Я хочу бекон. Эмили делает яичницу. Ты делаешь бекон. Честное распределение труда.       Стив смотрит на меня. Я смотрю на него. И вдруг понимаю, что улыбаюсь. Широко, глупо, во весь рот.       — Добро пожаловать в регулярную программу, Харрингтон, — повторяю я.       Он выдыхает — как будто только что сдал самый сложный экзамен в жизни. Подходит к плите, берёт вторую сковородку, которую я достаю из шкафа, сосредоточенно выкладывает полоски бекона. Видно, что готовил он нечасто — движения неуверенные, он слишком близко стоит к плите, как будто боится, что масло выстрелит.       Макс наблюдает за ним.       — Сильнее жарь, — командует она. — Чтобы хрустело.       — Есть, мэм. — Он козырнул ей лопаткой, и Макс снова фыркает, но на этот раз в её фырканье слышится что-то похожее на смех.       — И ещё, — добавляет она невинно, когда Стив переворачивает бекон. — Если ты её обидишь, я правда разобью тебе лицо.       Она говорит это тем же тоном, каким просит передать соль. Буднично. Обыденно. Как о чём-то само собой разумеющемся. Стив не оборачивается.       — Поверь я верю, — отвечает он и продолжает жарить бекон.       Я ставлю перед ними тарелки. Яичница получилась идеально — желтки целые, края чуть поджаристые. Бекон у Стива вышел немного подгоревшим с одного края, но Макс, кажется, это даже нравится. Солнечный свет льётся через окно.       Он падает на стол, на потёртую клеёнку, на руки Стива, которые всё ещё чуть подрагивают — то ли от нервов, то ли от близости плиты. Пахнет кофе (растворимым, но пахнет), жареным беконом и ещё чем-то неуловимым. Тем, что бывает только утром, когда всё хорошо.       Никто не кричит. Ничего не взрывается. Мир не трещит по швам. Макс жуёт яичницу и закатывает глаза, когда мы со Стивом случайно касаемся руками, передавая друг другу хлеб. Он тянется за маслом, я — за ножом, и наши пальцы встречаются. На секунду дольше, чем нужно.       — Фу, — тянет Макс с набитым ртом. — Вы отвратительно милые. Меня сейчас стошнит.       — Ешь давай, — я кидаю в неё салфеткой.       Она ловит её на лету, даже не глядя. Рефлексы скейтера.       — Я серьёзно, — продолжает она, прожевав. — Если вы будете так смотреть друг на друга за завтраком, мне придётся есть в своей комнате.       — Твоя комната не убрана с прошлого месяца, — напоминаю я.       — Значит, буду есть на крыльце, — говорит она.       Стив смеётся. Настоящим смехом, открытым и громким. И я смотрю на него. На его профиль в утреннем свете. На то, как он улыбается, чуть щурясь. И впервые за долгое, очень долгое время утро кажется просто утром. Не полем боя. Не отсчётом времени до следующей плохой новости. Не ожиданием, когда что-то пойдёт не так.       Просто утром. С яичницей, беконом и Макс, которая ворчит, но на самом деле уже приняла его. Потому что если бы не приняла — она бы не сидела здесь. Она бы ушла. Или начала бы задавать вопросы, от которых у Стива волосы бы поседели.       — Эй, — Стив толкает меня локтем. — Ты ешь или любуешься?       — Любуюсь, — честно отвечаю я. — Ты в моих носках — зрелище, которое стоит запомнить.       Макс давится кофе.       — Боже, Эмили, — кашляет она. — Я за столом вообще-то.       — Сама виновата. Не надо было дарить такие носки, — говорю я.       Стив смотрит на свои ноги под столом, потом на меня.       — Они удобные, — заявляет он.       Макс замирает с чашкой у рта: — Что?       — Ну, — он пожимает плечами, — мягкие. И греют. Чего вы на меня смотрите?       Мы с Макс переглядываемся. И одновременно начинаем смеяться. Громко, до слёз, до икоты. Стив сидит красный, но улыбается.       — Вы обе ненормальные, — бормочет он.       — Ты просто не знал этого раньше, — выдавливаю я сквозь смех.       — Знал, — он тянется через стол и сжимает мою руку. — Знал.       Мы смеёмся слишком долго для обычного утра.       Смех срывается, перетекает в что-то почти истеричное — как будто из нас выходит всё напряжение последних месяцев. Я чувствую, как от смеха начинает болеть диафрагма, на глазах выступают слёзы, и я даже не могу понять, смеюсь я всё ещё или уже просто дышу так судорожно.       Стив сидит напротив, закрыв лицо ладонями, и его плечи трясутся. Он пытается взять себя в руки, но каждый раз, когда он поднимает голову и видит меня — или свои собственные ноги в моих носках — его пробивает заново.       Макс первая приходит в себя. Она делает ещё глоток кофе, и её лицо мгновенно кривится, как будто она выпила лимонного сока.       — Фу, — заявляет она, отодвигая чашку. — Это реально отвратительно. Серьёзно, Эмили, как ты это пьёшь? Там вкус, будто растворили картонку.       — Привычка, — пожимаю я плечами.       — Отвыкай. Сегодня же купи нормальный. Настоящий. Молотый. Чтобы я могла хотя бы притвориться, что мы живём в цивилизованном обществе, — говорит она.       Я поднимаю руки в примирительном жесте: — Куплю. Честно. Сегодня после работы зайду в магазин.       — В тот, где нормальный, а не тот, где акционный, — уточняет она.       — В тот, где нормальный, это мама акционный любит, — напоминаю я. Папа каждый месяц присылал мне денег, и этот дом тоже он купил после того, как мистер Харгроу уехал, не оглядываясь, чтобы у нас все было «нормально» здесь.       Макс смотрит на меня с прищуром, оценивая мою искренность. Потом, видимо, решает, что я достаточно напугана, чтобы выполнить обещание. Под столом Стив осторожно сжимает мою ладонь.       Ненавязчиво. Почти незаметно. Так, чтобы это видел только я. Его пальцы переплетаются с моими, и большой палец начинает медленно водить по костяшкам — туда-сюда, туда-сюда. Простое движение, почти машинальное. Но от него внутри становится тихо.       Тихо — это редкость. В моей голове обычно слишком много всего. Списки дел. Воспоминания, которые приходят без спроса. Страхи, которые прячутся по углам. Белый шум, который не выключается никогда.       А сейчас — тихо.       Макс отодвигает тарелку и встаёт. Стул скребёт по линолеуму с противным звуком.       — Ладно. Я к Лукасу позже схожу. — Она кидает взгляд на Стива. Оценивающий, долгий. Потом добавляет: — А ты… — Она замолкает, и я чувствую, как воздух в комнате снова становится плотнее. Но Макс просто пожимает плечами. — — Ты теперь официально в утренней смене. Поздравляю. Испытательный срок пройден.       Стив выпрямляется на стуле, принимая максимально серьёзное выражение лица.       — Понял, — кивает он с преувеличенной торжественностью. — Готов к службе. Принимаю пост. Бекон будет хрустеть, яйца — не подгорать.       — Не умничай, — фыркает она, но уголок её губ предательски дёргается вверх.       Она уходит в гостиную, и через пару секунд слышится глухой звук включившегося телевизора. Как знак: допрос окончен. Вердикт вынесен. Казнь отменена. Я выдыхаю.       Весь воздух выходит из лёгких разом, и я откидываюсь спиной на спинку стула, запрокидывая голову к потолку. На кухонном потолке жёлтое пятно от протечки — мама всё собирается его закрасить, но никак не соберётся. Я смотрела на это пятно тысячи раз. Но сейчас оно кажется почти красивым.       Стив откидывается на спинку стула, проводит ладонями по лицу. Когда он убирает руки, его глаза немного красные — то ли от недосыпа, то ли от смеха, то ли от облегчения.       — Я правда не хотел так… выйти. — Он качает головой. — План был идеальный. Я всё рассчитал.       — План был выйти через окно, — напоминаю я, поворачивая голову к нему.       — Там слишком высоко, — оправдывается он. — И кусты колючие. Я посмотрел вниз и подумал: ну, знаешь, сломанная нога — это плохой способ начать день.       Я усмехаюсь: — И поэтому ты выбрал способ «позорно спалиться перед моей сестрой»?       — Я подумал, что уверенный вход — это лучше, чем побег. — Он говорит это с такой серьёзностью, будто защищает дипломную работу. — И мы ведь можем всё рассказать Макс, да? Рано или поздно. Я просто растерялся, когда спустился. Увидел её за столом и… мозг отключился.       — Уверенный вход в моих носках? — я киваю на его ноги. Розовая ткань с дурацкими рожицами выглядит особенно абсурдно на фоне общей серьёзности момента.       — Деталь, — отвечает он с каменным лицом. — Небольшая деталь. Привлекает внимание к… ногам. Отвлекает от лица.       — От лица, которое выглядит так, будто ты только что встал с чужой кровати? — улыбаюсь я.       — Именно, — кивает он. Я смотрю на него.       На этого парня, который сидит на моей кухне в моих носках и с серьёзным видом защищает стратегию своего провала. На его растрёпанные волосы, которые торчат в разные стороны, как будто он всю ночь сражался с подушкой и проиграл. На след от моего локтя, который всё ещё розовеет на его боку под футболкой — аккуратное красное пятно, которое завтра станет синяком.       И вдруг понимаю, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя… так. Не на грани. Не в режиме ожидания удара. Не с ощущением, что счастье — это временная акция, которая вот-вот закончится, потому что так всегда бывает.       Просто спокойно. Просто — здесь. Просто — с ним.       — Эй, — тихо говорит он, замечая, как я зависаю. Его голос мягкий, без обычной насмешки. — Всё нормально?       Я киваю. Потом качаю головой. Потом снова киваю.       — Просто… — я ищу слова, но они не приходят. Слишком много всего, и ничего не формулируется в предложения. — Раньше утро было самым тяжёлым временем. Просыпаешься и сразу вспоминаешь всё. Все причины, по которым тебе страшно. Все причины, по которым тебе больно. Все причины, по которым лучше бы не просыпаться вообще. — Я замолкаю. Слишком откровенно для утра вторника. — А сейчас, — продолжаю я тише, — я просыпаюсь и… бью тебя локтем.       Он улыбается. Не той своей улыбкой, которую показывает всем — уверенной, чуть насмешливой, «я-Стив-Харрингтон-и-мир-принадлежит-мне». Другой. Тёплой. Той, от которой у меня внутри всё переворачивается.       — Это и есть прогресс, да? — спрашивает он. — Замена экзистенциального ужаса на бытовое насилие?       — Наверное, — я улыбаюсь в ответ. — По крайней мере, это честно.       Он встаёт. Стул скребёт по полу, но мягче, чем когда Макс вставала. Он подходит ближе, и я чувствую его запах — смесь моего геля для душа и его собственного, того, который остаётся на коже, даже когда пользуешься чужими средствами.       Он ставит ладони по обе стороны от меня, опираясь на столешницу. Но не прижимается. Всегда оставляет пространство.       Это то, что я в нём люблю больше всего. Он никогда не нависает, не давит, не заставляет чувствовать себя загнанной в угол. Даже когда подходит так близко, даже когда его лицо в нескольких сантиметрах от моего — я знаю, что могу отодвинуться, и он отпустит.       Это смешно, наверное. Любить человека за то, что он не делает. За отсутствие давления. За воздух, который он оставляет между нами.       Но после всего, что было — после Билла, после его рук, после того, как я научилась угадывать настроение по шагам в коридоре — этот воздух значит для меня больше, чем любые слова.       — Я не исчезну, — говорит он тихо. И это не просто слова. Я вижу это по его глазам. По тому, как он смотрит — прямо, открыто, не отводя взгляда. — Даже если твоя сестра решит устроить мне дополнительный экзамен. Даже если придётся жарить бекон каждое утро. Даже если ты будешь будить меня локтём в бок до конца жизни.       — Ты его пережарил, кстати, — говорю я, потому что если я не пошучу сейчас, я, кажется, расплачусь.       — Я старался! — он возмущённо вскидывает брови. — Ты видела, как я стоял у плиты? Я стоял как сапёр на минном поле.       — Бекон — это не минное поле, — напоминаю я.       — Для меня — да. Я вырос с домработницей, которая готовила за меня. Для меня плита — это зона боевых действий.       Я улыбаюсь. Потом тянусь к нему и обнимаю. Не отчаянно. Не как в тот раз в торговом центре, когда мы цеплялись друг за друга, потому что мир трещал по швам, и мы оба боялись, что это последний раз.       Не как в первые ночи, когда он оставался у меня, и я просыпалась от каждого шороха, вцепившись в его руку, как утопающий в спасательный круг.       Сейчас — просто так. Мои руки обвивают его шею. Его — ложатся на мою талию, привычно, естественно. Я утыкаюсь носом в изгиб его шеи, и он пахнет утром, сном и чем-то неуловимо своим.       Как будто это действительно часть распорядка дня. Проснуться. Получить удар локтем. Пережить допрос. Обнять девушку. Он целует меня в макушку. Губы касаются волос, и я чувствую это движение — лёгкое, тёплое, почти невесомое.       — Я зайду вечером? — спрашивает он тихо, и его голос вибрирует у моей щеки.       — Конечно, — говорю я.       — Через дверь? — тихо уточняет он. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на него.       — Через дверь, — подтверждаю я. — Как нормальный человек. Просто позвонишь, и я открою.       Он кивает, но в глазах появляется знакомый озорной блеск. Тот самый, который появляется перед тем, как он скажет что-то идиотское.       — Хотя окно было бы драматичнее, — задумчиво говорит он. — Представляешь? Луна, звёзды, я карабкаюсь по водосточной трубе с розой в зубах…       — Харрингтон, — я смотрю на него.       — Что? Это романтично! — Восклицает он.       — Это глупо. И ты когда-нибудь свалишься, — говорю я.       — Не свалюсь. Я ловкий, — возражает он.       — Ты в прошлом месяце споткнулся о порог моей комнаты, — напоминаю я.       — Это был ковёр! Ковёр — это заговор, — хмуро говорит он.       Я смеюсь. Он улыбается. И этот момент — такой обычный, такой бытовой, такой дурацкий — почему-то кажется важнее всех громких признаний, которые я когда-либо слышала.       Телевизор в гостиной щёлкает громче. Потом тише. Потом — звук открывающейся входной двери. Сквозняк из прихожей доносит запах уличной свежести — утром было прохладно, и воздух ещё хранит эту лёгкую осеннюю остроту.       — Я к Лукасу! — кричит Макс уже с крыльца. Её голос доносится приглушённо, через стекло. — И если вы тут устроите что-то противное, я узнаю!       Я давлюсь смехом, зажимая рот ладонью. Стив, расправляет плечи и орёт в сторону прихожей с комичной серьёзностью: — Мы жарим бекон!       Пауза. А потом с улицы доносится: — Это и есть противное!       Дверь хлопает. Звук тяжёлый, глухой — наша дверь всегда хлопала так, будто прощается навсегда. Шаги Макс затихают на крыльце, потом слышно, как звякает калитка. И всё.       Дом замирает. Тишина после Макс — особенная.       Она не давит, как бывало раньше, когда я оставалась одна и стены начинали сужаться. Она не звенит в ушах, не напоминает о том, чего нет. Это просто… пустота. Физическое отсутствие её шагов, её постоянного ворчания, её привычки громко дышать, когда она чем-то недовольна.       Без неё кухня кажется больше. Пространство расширяется, воздух становится легче, и вдруг я замечаю вещи, на которые обычно не обращаю внимания: как солнечный свет падает на потёртую клеёнку, высвечивая потёртости и пятна; как тикают настенные часы — мама купила их на распродаже года три назад, и они до сих пор идут; как пылинки танцуют в воздухе над столом.       Я смотрю на Стива. Он смотрит на меня. И вдруг мы оба начинаем смеяться снова.       Уже тише, без той утренней истерики, когда смех граничил с паникой. Просто от облегчения. От того, что всё позади. От того, что мы здесь. Вдвоём. И никто не войдёт без стука как минимум час.       — Кажется, меня официально приняли в стаю, — говорит он, всё ещё улыбаясь.       — Не обольщайся. — Я качаю головой, опираясь бёдрами о край столешницы. — Это был испытательный срок. Лёгкая версия. Настоящий экзамен будет, когда она придёт в плохом настроении и без предупреждения.       Он делает шаг ко мне. Потом ещё один.       — То есть всегда? — уточняет он, приподнимая бровь. Я закатываю глаза, но улыбнуться не могу — губы сами растягиваются.       Я всё ещё стою у кухонного стола, ладонями опираясь о край. Прохладный пластик под пальцами — единственное, что напоминает о реальности, потому что всё остальное вдруг начинает плыть.       Стив приближается так, что между нами остаётся всего пара сантиметров. Я чувствую тепло его тела сквозь этот крошечный зазор. Слышу его дыхание — ровное, спокойное, не такое сбитое, как утром после моего локтя. От него пахнет подгоревшим беконом, кофе и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только у него. Я так и не научилась его описывать. Не одеколон, не мыло. Просто… Стив.       Солнце падает ему на плечо, на линию челюсти, подсвечивает ресницы.       У него правда красивые ресницы. Длинные, чуть загнутые. Для парня — несправедливо красивые. В свете утра они отбрасывают лёгкие тени на скулы, и я ловлю себя на том, что просто смотрю. Рассматриваю. Запоминаю.       Он замечает мой взгляд. Уголок его губ дёргается. Он улыбается — той самой тёплой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.       Воздух между нами становится плотнее. Я чувствую это кожей — то самое напряжение, которое не имеет ничего общего со страхом или тревогой. Другое. Тягучее. Тёплое.       — Теперь можно без плана эвакуации? — спрашивает он, и в его голосе появляются новые нотки. Глубже. Чуть хриплее.       — Теперь можно, — отвечаю я. Он касается меня осторожно.       Сначала — пальцами подбородка. Подушечки тёплые, чуть шероховатые — наверное, от лопатки, от ручки сковороды, от тысячи мелких дел, которые он делал за последние месяцы. Не те руки, что были у него в школе. Другие. Настоящие.       Он поднимает моё лицо чуть выше, и я позволяю — потому что хочу смотреть на него. Потому что в этом жесте нет требовательности. Только вопрос: можно?       В этом жесте — всё, что я в нём люблю.       Он всегда оставляет мне пространство. Всегда проверяет, прежде чем сделать следующий шаг. Даже сейчас, когда мы одни, когда никто не войдёт, когда можно не прятаться — он всё равно смотрит. Ждёт моего ответа.       Я смотрю в ответ. Не отступаю. Не отвожу взгляда. Его губы касаются моих мягко. Почти невесомо. Как будто он боится спугнуть. Как будто я — что-то хрупкое, что нужно оберегать.       Не так, как ночью, когда поцелуи всегда чуть глубже, чуть отчаяннее — потому что ночью темнота позволяет быть смелее, и потому что ночью мы оба знаем, что утро вернёт нас в режим секретности.       Я чувствую вкус кофе — ужасного, растворимого, того самого, который Макс ненавидит. И едва заметную солоноватость бекона, которая осталась на его губах. И почему-то это кажется правильным.       Это не киношная сцена с идеальным светом и музыкой, где у героини идеально уложены волосы, а на фоне играет саундтрек. Это кухня с потёртой клеёнкой, на которой остались пятна от яичницы. С жёлтым пятном на потолке от протечки. С горой немытой посуды в раковине. С запахом подгоревшего бекона, который въелся в шторы.       Это реальность. И это — лучше.       Он углубляет поцелуй, совсем немного. Его ладонь скользит с моего подбородка к шее — пальцы касаются пульса, и я надеюсь, что он не чувствует, как бешено он бьётся. Потом ниже — к талии. Останавливается там, будто снова оставляя мне пространство. Большой палец чуть поглаживает ткань майки в районе ребер.       Всегда проверяя. Всегда позволяя выбрать. Я делаю шаг вперёд сама.       Зазор между нами исчезает. Теперь я чувствую его целиком — тепло его груди, твёрдость мышц под футболкой, то, как он чуть выдыхает, когда я прижимаюсь ближе.       Мои пальцы зарываются в его волосы. Мягкие. Тёплые. Чуть спутанные после сна — там всё ещё есть лёгкие узелки, которые я распутывала пальцами сегодня ночью, когда мы лежали и говорили ни о чём.       Он тихо выдыхает мне в губы. Просто выдох — даже не стон, не вздох. Воздух, который согревает мои губы. И от этого простого звука по спине пробегают мурашки. Потому что в этом выдохе — всё. Облегчение. Нежность. То, что он не говорит вслух. Он отрывается первым — буквально на сантиметр — и смотрит на меня.       В его глазах сейчас нет ничего, кроме честности. Никакой бравады. Никакой игры. Никакой маски «крутого парня», которую он иногда надевает, когда ему страшно или неловко. Просто он. Просто Стив. С растрёпанными волосами, с розовыми носками на ногах, с синяком на боку, который я ему поставила.       — Я правда тебя люблю, — говорит он тихо.       Просто констатация факта. Как «сегодня вторник» или «бекон подгорел».       У меня перехватывает дыхание. Сердце пропускает удар — и потом разгоняется снова, но уже иначе. Не панически. Тёпло. Полно. Я смотрю на него и вижу, как он ждёт. Не требует ответа — просто ждёт. Потому что знает, что я скажу. Потому что между нами это уже было сказано тысячу раз — взглядами, прикосновениями, тем, как он остаётся, даже когда проще было бы уйти.       — Я знаю, — отвечаю я. И улыбаюсь. Потому что не могу не улыбаться, когда смотрю на него. — И я тебя.       Он выдыхает снова — уже громче, свободнее. Будто эти слова были ему нужны не для подтверждения, а просто чтобы услышать. Чтобы почувствовать их в воздухе между нами. Он снова целует меня.       На этот раз — в уголок губ. Потом в висок — нежно, почти благоговейно. Потом в кончик носа, отчего я невольно фыркаю.       — Твоя сестра убьёт меня, если узнает, что я целую тебя на кухне, — шепчет он мне в кожу.       — Представь, что будет, если она застанет нас за чем-то другим, — отвечаю я хитро, чуть отстраняясь, чтобы видеть его лицо. Он замирает. Секунда. Две.       И его брови медленно ползут вверх.       — Эмили Мейфилд… — протягивает он с тем самым тоном, от которого у меня всегда подкашиваются колени. Низким, чуть хриплым, с лёгкой насмешкой, за которой прячется что-то гораздо более тёплое. — Ты сейчас меня провоцируешь?       Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально невинно: — Я? Никогда.       — О, я знаю этот взгляд, — он прищуривается, и в его глазах зажигаются озорные искры. — Ты именно это и делаешь.       — Не знаю, о чём ты, — говорю я смотря в его глаза.       — Знаешь, — Он делает ещё шаг вперёд.       Теперь между нами не просто пара сантиметров. Теперь его грудь почти касается моей, и я чувствую тепло сквозь тонкую ткань футболки. Его ладонь, всё ещё лежащая на моей талии, чуть крепче сжимается — но не до боли. До ощущения «я здесь, я держу тебя».       — Ты понимаешь, — тихо говорит он, наклоняясь ближе, — что я очень стараюсь быть приличным парнем на кухне твоей семьи?       Я чувствую его дыхание на своей щеке.       — Правда? — шепчу я, поднимая на него взгляд из-под ресниц. — Очень стараешься?       — Изо всех сил, — Его губы почти касаются моей щеки, но он не целует.       Скользит ниже — к линии челюсти. Медленно. Томительно. Я чувствую каждую точку, где его кожа почти встречается с моей. Воздух между нами наэлектризован. Потом ещё ниже — к уху.       Его дыхание щекочет кожу, и от этого по спине пробегает новая волна мурашек. Они рассыпаются от шеи вниз, до самого копчика, и я на секунду забываю, как дышать.       — Не испытывай меня, — добавляет он тихо, и его голос вибрирует где-то внутри меня.       Я смеюсь, но смех выходит неровным. Слишком высоким. Слишком сбитым.       — Боишься? — выдыхаю я.       Он чуть отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.       — Твоей сестры? — Он фыркает, но в этом звуке нет настоящего пренебрежения. — Определённо. Она страшная. — Пауза. Взгляд темнеет. — Тебя? Немного больше.       — Меня? — Я смотрю на него не понимая.       — Тебя, — подтверждает он серьёзно. — Потому что от тебя я не знаю, чего ожидать. Ты непредсказуемая. И опасная.       Я толкаю его ладонью в грудь — несильно, скорее обозначая жест. Он делает шаг назад, послушно, но с хитрой улыбкой. Поднимает руки в притворной капитуляции.       — Видишь? — говорю я, пытаясь вернуть дыхание в норму. — Я опасна.       — Я заметил. — Он обводит взглядом кухню, потом снова смотрит на меня. — Особенно с утра. Сначала локтем, теперь вот это.       — Это ты называешь «это»? — Тихо уточняю я.       — А ты как называешь? — Спрашивает он. Я задумываюсь на секунду.       — Не знаю. Хорошим утром? — закусив губу уточняю вновь я. Он улыбается — широко, открыто, так, что улыбка занимает всё лицо.       — Хорошее утро, — повторяет он, пробуя слова на вкус. — Мне нравится.       Я тянусь к нему сама. Без слов. Без предупреждения. Целую его — короче, чем он целовал меня, но смелее. Вкладываю в этот поцелуй всё, что не могу сказать: спасибо, что ты есть, спасибо, что остаёшься, спасибо, что смотришь на меня так, будто я — чудо.       Он улыбается прямо в поцелуй. Я чувствую, как его губы растягиваются под моими, и эта улыбка передаётся мне — вибрацией, теплом, чем-то неуловимым, что делает утро ещё лучше. Его пальцы скользят по моей спине — медленно, без спешки.       Харрингтон водит подушечками по позвонкам, считает их, запоминает. Останавливается на пояснице, чуть надавливая, притягивая ближе. Потом снова скользит вверх — к лопаткам, к шее, запутывается в волосах на затылке.       Я чувствую себя… нужной. Не как объект. Не как девушка, с которой он встречается, потому что так положено. А как человек, которого он хочет узнать. До конца. До самой последней клеточки.       — Если Макс вернётся и увидит нас, — тихо говорит он между поцелуями, — я скажу, что это ты начала.       — Предатель, — шепчу я ему в губы.       — Абсолютный, — так же шепчет он продолжая целовать меня.       — Ты должен защищать меня. Ты мой парень, — крепче прижимаясь напоминаю я.       — Я твой парень, который хочет выжить, — Говорит он.       Я смеюсь, пряча лицо у него на груди. Он пахнет утром и домом. Моим домом. Нашим. Он прижимается лбом к моему лбу. Смотрит так внимательно, что у меня снова перехватывает дыхание. Но теперь — не от страсти. От того, насколько в этом взгляде много нежности. От того, что я вижу в его глазах своё отражение — и это отражение улыбается.       — Знаешь, — говорит он уже спокойнее, — я люблю вот это.       — Что именно? — спрашиваю я.       — Это. — Он обводит рукой кухню. — Не только когда всё горит и рушится, и мы держимся друг за друга, потому что иначе упадём. А вот это. Когда ты смеёшься на кухне и строишь из себя коварную злодейку. Когда мы жарим бекон. Когда твоя сестра угрожает мне, а я знаю, что это значит «ты свой». — Я молчу. Слушаю. Впитываю каждое слово. — Я люблю обычные утра, — добавляет он тихо. — С тобой.       — Я очень убедительная злодейка, — говорю я, потому что если я не пошучу сейчас, я, кажется, расплачусь.       — Ужасная, — кивает он с абсолютно серьёзным лицом. — Самая опасная. Все в Хокинсе дрожат.       — Должны дрожать. — Я фыркаю. — Плохо дрожишь.       — Я тренируюсь, — серьезно говорит он.       Я улыбаюсь, касаясь пальцами его щеки. Кожа тёплая, чуть колючая от щетины. Я провожу большим пальцем по линии скулы, по ямочке на подбородке, по губам. Он замирает, позволяя мне исследовать.              — Тогда тебе стоит быть осторожным, Харрингтон, — шепчу я.       — Я уже попался, — отвечает он мягко. — И, если честно, не планирую сбегать. Ни через окно. — Он целует кончик моего носа. — Ни через дверь. — Целует лоб. — И даже если твоя сестра придёт с бейсбольной битой.       — У неё нет биты, — напоминаю я.       — О, Макс найдёт, — дергая брови говорит он. Я смеюсь, прижимаясь к нему.       Я смеюсь, прижимаясь к нему. Его грудь вибрирует под моей щекой, и этот смех отдаётся где-то внутри — тёплым, пульсирующим эхом. Руки Стива всё ещё лежат на моей талии, пальцы лениво вырисовывают круги на ткани майки, и от каждого движения по коже бегут мурашки.       — Знаешь, — говорю я, не поднимая головы, — когда ты начинал ночевать здесь, я думала, что самое сложное будет — прятаться от Макс и мамы.       — А оказалось? — спрашивает он, и его голос звучит глубоко, с лёгкой хрипотцой.       — А оказалось, что самое сложное — не отвлекаться на тебя по утрам, — признаюсь я.       Он замирает на секунду. Потом его пальцы перестают рисовать круги и чуть крепче сжимают мою талию.       — То есть сейчас ты отвлекаешься? — тихо уточняет он.       Я поднимаю голову и смотрю на него. В его глазах — тот самый тёплый огонь, который я уже научилась распознавать. Не требовательный. Не жадный. Просто… присутствующий. Как фон, на котором всё остальное становится ярче.       — Сейчас — да, — отвечаю я честно. — Очень.       Он улыбается — медленно, чуть прищурившись: — Я польщён.       Я фыркаю, но внутри что-то закипает — приятное, тягучее тепло, которое разливается откуда-то из живота.       — Стив, — говорю я тихо. Он «мгм"-кает. — Ты слишком далеко.       Он смотрит на меня. Это признание даётся легче, чем могло бы год назад. Легче, чем месяц назад. Потому что это правда. Он выдыхает — как будто эти слова были ему нужны так же, как мне — его руки.       И тогда я делаю шаг вперёд, не ожидая его действий. Зазор между нами исчезает окончательно. Теперь я чувствую его целиком — каждую точку соприкосновения, каждый миллиметр, где его тело встречается с моим. Грудь, бёдра, колени. Жар, который идёт от него волнами.       Он смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде — всё.       — Эми, — шепчет он, пока я тянусь к нему.       Поцелуй начинается медленно — как утром, как всегда, когда он даёт мне время привыкнуть, настроиться, поверить. Но внутри уже всё горит. Его губы — мягкие, тёплые, чуть солоноватые от пота и бекона. Он целует меня так, будто я — что-то драгоценное. Будто я могу исчезнуть, если нажать слишком сильно.       Мои пальцы зарываются в его волосы сильнее, притягивая ближе. Я углубляю поцелуй сама, и он отвечает — выдыхает мне в рот, и этот звук пробирает до самого низа живота.       Его руки скользят выше — по спине, под майкой. Пальцы прохладные, но от каждого прикосновения кожа горит. Он гладит мою поясницу, медленно поднимается вдоль позвоночника, считает позвонки, останавливается между лопаток.       — Ты дрожишь, — шепчет он, отрываясь от моих губ.       — Это все ты, — выдыхаю я. Его глаза темнеют.       — Тогда скажи мне, — тихо говорит он. — Что ты хочешь.       — Всегда. Все, чего я хочу, кого я хочу. Это всегда ты, — Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать. Но они правильные. Самые правильные из всех, что я когда-либо говорила.       Стив замирает. В его глазах — что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Не просто нежность. Не просто желание. Что-то глубже. Что-то похожее на благоговение.       — Эмили, — выдыхает он. Мое имя звучит как признание. Как молитва. — Ты не представляешь, что делаешь со мной.       — Представляю, — улыбаюсь я. — Я же вижу.       Он смеётся тихо, качая головой. Потом его руки ложатся на мои бёдра, и он притягивает меня ближе — так, что между нами не остаётся ничего, кроме ткани.       — Мы не можем, — шепчет он, но в его голосе нет убеждённости. Скорее — попытка быть ответственным. — Макс может вернуться. Или твоя мама.       — Мама на смене до вечера, — отвечаю я, проводя пальцами по его затылку. — А Макс только ушла. У нас минимум час.       — Час, — повторяет он, и в его глазах загорается знакомый огонь. — Это много или мало?       — Зависит от того, как использовать, — усмехаюсь я. Он смотрит на меня долгим взглядом. Изучает. Оценивает. Проверяет, действительно ли я этого хочу. Я хочу. Я никогда не была так уверена ни в чём.       — Кухня, — говорит он хрипло. — Мы на кухне. Твоя сестра только что пила здесь кофе.       — Знаю, — говорю я, целуя его в подбородок.       — Окна открыты, — пытаясь сохранить рассудок говорит он.       — Знаю, — вновь говорю я, целуя его в скулу.       — Соседи могут увидеть, — прикрыв глаза говорит он.       — Пусть смотрят, — я пожимаю плечами. — Им всё равно не на что жаловаться. Мы просто целуемся.       — Просто целуемся, — эхом повторяет он, и его рот находит мой.       Этот поцелуй — совсем другой. Не осторожный, не проверяющий. Голодный. Жадный. Таким он целует меня только ночью, когда мы уверены, что никто не войдёт. Но сейчас — день, солнце, открытые окна — и плевать.       Я чувствую его руки везде. На спине, на талии, на краю майки, которую он задирает, чтобы коснуться голой кожи. Его пальцы горячие, почти обжигающие, и я выгибаюсь навстречу.       — Наверх, — выдыхаю я между поцелуями. — Идём наверх.       — Слишком далеко, — рычит он, подхватывая меня под бёдра.       Я обвиваю его ногами, и он несёт меня к лестнице, не размыкая поцелуя. Это неудобно, смешно, мы чуть не врезаемся в косяк, но мне всё равно. Я смеюсь ему в губы, и он смеётся в ответ, и этот смех смешивается с поцелуями, делая их ещё слаще.       Ступеньки скрипят под нашим весом. Третья — всегда стонет. Восьмая — щёлкает. Я зажимаю себе рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко. Стив замирает на секунду, прислушиваясь, но в доме тихо.       — Мы идиоты, — шепчет он.       — Полные, — соглашаюсь я. Он заносит меня в комнату, и дверь захлопывается ногой.       Солнце здесь светит иначе — мягче, сквозь клетчатую ткань занавесок, рисуя на полу золотистые прямоугольники. Пахнет нами — утром, сном, тем неуловимым запахом, который появляется, когда двое делят постель.       Стив опускает меня на кровать — медленно, будто я сделана из хрусталя. Нависает сверху, опираясь на локти, и смотрит так, что сердце пропускает удар.       Я тяну его футболку вверх. Он помогает — стаскивает через голову одним движением, отбрасывает куда-то в сторону. Потом его руки добираются до моей майки, и я приподнимаюсь, позволяя снять. Кожа к коже. Это ощущение невозможно с чем-то сравнить. Тепло. Гладкость. Контраст между его жёсткостью и моей мягкостью. Его грудь прижимается к моей, и я чувствую, как бьётся его сердце — бешено, в унисон с моим.       — Я люблю тебя, — шепчет он мне в губы. — Если я ещё не сказал сегодня.       — Сказал, — улыбаюсь я. — Но можно повторить.       — Я люблю тебя, — повторяет он. — Люблю. Люблю.       С каждым словом — поцелуй. В уголок губ. В щёку. В висок. В закрытые веки.       — Я тебя тоже, — отвечаю я. — Очень.       Дальше слова перестают быть нужны.       Есть только его руки, его губы, его тело — такое знакомое и каждый раз новое. Есть то, как он изучает меня, будто впервые, хотя мы уже были близки много раз. Есть то, как он останавливается, проверяя, всё ли хорошо, и я киваю, притягивая его ближе.       Есть момент, когда он входит в меня — медленно, глубоко, идеально. Я выдыхаю. Он стонет.       И мир перестаёт существовать. Мы двигаемся вместе — в ритме, который знаем только мы. В тембре дыхания, которое сбивается и переплетается. Во взглядах, которые говорят больше любых слов.       Где-то внизу хлопает калитка. Мы замираем оба. Стив смотрит на меня расширенными глазами. Я прислушиваюсь, пытаясь понять — ветер или человек. Тишина.       — Показалось, — шепчу я.       — Точно? — голос у него сдавленный.       — Если бы кто-то пришёл, мы бы услышали дверь, — напоминаю я. — Она всегда хлопает.       Он выдыхает с облегчением и прячет лицо у меня на шее. Я чувствую, как его дыхание щекочет кожу — горячее, сбитое, всё ещё не успокоившееся после нашего бешеного подъёма по лестнице. Его ресницы касаются моей ключицы, когда он моргает, и от этого лёгкого движения по позвоночнику пробегает дрожь.       — Чёрт, — бормочет он мне в кожу, и его губы почти касаются пульсирующей жилки на шее. — Когда ты рядом, я теряю способность мыслить рационально.       Голос у него глухой, приглушённый, и вибрация от слов отдаётся где-то глубоко внутри меня. Я чувствую это каждой клеткой — как его слова проходят сквозь мою кожу, растекаются тёплой волной по груди, опускаются ниже, к животу.       Я смеюсь. Тихо, сдавленно, потому что не могу не смеяться — он такой серьёзный, такой искренний в этом признании, и это так… по-настоящему. Мой смех отдаётся вибрацией где-то глубоко внутри него. Я чувствую, как его тело отвечает — лёгкое напряжение мышц, короткий выдох, то, как он чуть крепче прижимается ко мне.       Он поднимает голову и смотрит на меня с прищуром. В его глазах — смесь нежности, желания и лёгкого подозрения. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно, только тонкий ободок карего вокруг бездонной черноты.       — Ты делаешь это нарочно? — спрашивает он с хрипотцой.       — Что? — я смотрю на него с самым невинным выражением, на которое способна.       И заодно чуть двигаю бёдрами. Просто чуть-чуть. Едва заметно. Чтобы напомнить ему, что мы всё ещё соединены. Что он всё ещё во мне. Он зажмуривается. Резко, будто от яркого света. Голова запрокидывается назад, обнажая линию шеи, и я вижу, как бьётся жилка под его кожей — быстро, неровно, в такт пульсу, который я чувствую и внутри себя.       Мы стонем одновременно.       Я — от того, как движение отдаётся где-то глубоко, горячо, ослепительно. Он — от неожиданности, от того, что я сделала это намеренно, от того, что его тело отзывается быстрее, чем мозг успевает обработать информацию.       — Смеёшься, когда я пытаюсь быть серьёзным, — говорит он, не открывая глаз.       Голос сдавленный, будто каждое слово даётся с трудом. Руки на моей талии сжимаются крепче — не до боли, до ощущения «я здесь, я держу тебя, ты никуда не денешься».       — А ты пытаешься быть серьёзным, когда я пытаюсь получать удовольствие, — шепчу я.       И повторяю движение. Медленнее на этот раз. Более осознанно. Я чувствую, как он скользит внутри меня, как мышцы сжимаются вокруг него, как его дыхание сбивается окончательно. Он открывает глаза. В них — пламя.       То самое, от которого у меня внутри всё переворачивается. Не требовательное. Не жадное. Но такое глубокое, такое настоящее, что я забываю, как дышать.       — Ты играешь с огнём, Мэйфилд, — выдыхает он.       — Я знаю, Харрингтон, — отвечаю я. — Я на это рассчитываю.       Он фыркает. Короткий смешок, который тут же срывается в стон, потому что я снова двигаюсь — на этот раз сама, задавая ритм, показывая, что именно мне нужно. И он подхватывает.       Возобновляет движения. Теперь они острее. Быстрее. Отчаяннее. Потому что мы знаем — время ограничено. Потому что каждая секунда на счету. Потому что где-то там, за стенами этого дома, есть Макс, которая может вернуться в любую минуту, есть мама, которая может прийти с работы пораньше, есть мир, который не должен знать, что мы здесь, вот так, вдвоём.       Это знание добавляет остроты. Каждое движение — вызов. Каждый вздох — риск. Каждый стон, который мы пытаемся сдержать, — маленькая смерть.       Я кусаю губу. Сильно, до металлического привкуса крови, только бы не закричать. Если я закричу — рухнет вся эта хрупкая конструкция секретности, которую мы строили два месяца. Стив глушит свои звуки, утыкаясь мне в плечо.       Я чувствую, как его зубы смыкаются на моей коже — не больно, а так, чтобы было за что держаться. Чтобы было куда выдохнуть этот стон, который рвётся наружу. Его дыхание горячее, сбитое, и от этого по коже бегут мурашки — волнами, от шеи вниз, до самого копчика, до кончиков пальцев ног.       Он двигается во мне ритмично, глубоко, попадая в каждую точку, которая заставляет моё тело выгибаться навстречу. Он знает меня. Он изучил меня за эти месяцы — каждую реакцию, каждый вздох, каждую дрожь.       — Эми, — выдыхает он мне в плечо. Голос сдавленный, почти не узнаваемый. — Я сейчас…       Я чувствую это по тому, как напрягаются его мышцы. По тому, как движения становятся менее контролируемыми. По тому, как его пульс отдаётся внутри меня.       — Я знаю, — шепчу я, обвивая его ногами крепче. Пятки сцепляются на его пояснице, притягивая ещё ближе, ещё глубже. Я открываюсь ему полностью — без остатка, без защиты, без страха.       — Я тоже, — добавляю я. — Со мной… сейчас…       Я не могу закончить. Потому что волна накрывает меня внезапно, как цунами. Мы падаем в пропасть вместе. Одновременно.       Его толчки становятся глубже — последние, отчаянные, жадные. Ритм сбивается окончательно — уже не движения, а судорога, пульсация, которая захватывает нас обоих. Я чувствую, как он взрывается внутри меня. Горячо. Сильно. Заполняя до краёв.       Каждая пульсация отдаётся во мне новой волной, и моё собственное тело сжимается вокруг него в ответ — ритмично, глубоко, жадно вбирая каждую каплю. На несколько секунд мир просто исчезает.       Нет кухни внизу.       Нет Макс, которая может вернуться.       Нет мамы на смене.       Нет соседей за окном.       Нет ничего.       Остаёмся только мы.       Только его тело на мне — тяжёлое, тёплое, родное. Только его дыхание — горячее, сбитое, пахнущее кофе и мной. Только его сердце — бешеное, колотящееся где-то рядом с моим, в одном ритме, в унисон.       Только его губы — прижатые к моему плечу, шепчущие что-то бессвязное, нежное, глупое.       Только мои пальцы — зарытые в его влажные волосы, гладящие, успокаивающие.       Только мы.       Когда сознание возвращается, я понимаю, что лежу, вцепившись в его плечи, и тяжело дышу. Он — на мне, тоже ловя ртом воздух. Его кожа влажная, сердце колотится где-то рядом с моим.       — Офигеть, — выдыхает он наконец.       — Согласна, — шепчу я.       Он приподнимается на локтях, заглядывая мне в лицо. Улыбается и целует меня в кончик носа. Потом перекатывается на бок, притягивая меня к себе. Я ложусь головой ему на грудь и слушаю, как его сердце постепенно успокаивается.       — Сколько у нас времени? — спрашивает он.       Я бросаю взгляд на часы у кровати: — Минут сорок. Может, час. Кто знает, когда Макс вернется. Маловато.       — На что тебе не хватает времени, Эми? — спрашивает он, играясь моими волосами.       — На всё, — я поднимаю голову и смотрю на него. — На то, чтобы наговориться. На то, чтобы налюбоваться. На то, чтобы привыкнуть к мысли, что это всё — моё.       Он проводит пальцем по моей щеке: — Твоё, — повторяет он. — Весь твой. И никуда не денусь.       Я улыбаюсь и снова прячу лицо у него на груди. Тишина в комнате стоит особенная — та, что бывает только после такой близости. Не ватная, не пустая. Наполненная. В ней слышно каждое наше дыхание, каждый стук сердца, каждый шорох простыней, когда мы чуть меняем позы.       Я слушаю его пульс. Ритмичный, спокойный — уже не бешеный, как несколько минут назад, но всё ещё частый. Глубокий. Живой.       — Знаешь, — тихо говорю я, водя пальцем по линии его ключицы, — я раньше думала, что после секса люди сразу засыпают или начинают говорить глупости.       — И как? — в его голосе улыбка. Я чувствую её по вибрации груди.       — Мы говорим глупости до. А после молчим. И это почему-то лучше, — говорю я.       Он тихо смеётся. Смех отдаётся вибрацией под моей щекой.       — Мы необычные, — говорит он.       — Мы ненормальные, — поправляю я.       — Это одно и то же, — говорит он. — Только мягче.       Я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть на него. Солнечные полоски от занавесок падают ему на лицо, делая глаза почти золотыми. Он смотрит на меня с той особенной ленцой, которая бывает только после — сытая, довольная, тёплая.       — О чём ты думаешь? — спрашиваю я.       — О том, что у тебя волосы растрепались, — Я фыркаю.       — Серьёзно? После всего, что было, ты думаешь о моих волосах? Поделишься своей Фарой Фоссет? — Смеюсь я.       — Они красивые, — он тянет прядь, накручивает на палец рыжий локон. — Всегда хотел сказать. С самого первого раза, когда увидел тебя. У тебя волосы пахнут чем-то… не знаю. Домом.       Я замираю: — С первого раза?       — Ага, — говорит он.       — Когда я заехала битой по голове Билли? — спрашиваю я. Он смеётся громче.       — Нет, ещё до этого. Когда мы встретились в парке. Ты ждала Макс, а я просто проходил мимо. Ты посмотрела на меня так, будто я — пустое место. И волосы твои развевались на ветру. Я тогда подумал: «Чёрт, она красивая. И, кажется, меня ненавидит». Было странно, я тогда только расстался с Нэнси и ты была первой, что цеплял мой взгляд, глаза будто всегда искали тебя. А видя рыжую копну Макс, я разочаровано искал тебя поблизости, — говорит он.       — Я тебя не ненавидела, — возражаю я.       — Ты смотрела как на врага народа, — смотря на меня говорит он.       — Это просто моё лицо такое, — я пожимаю плечами. — У меня лицо недоброе, это семейное.       — У тебя лицо идеальное, — он касается моего носа кончиком пальца. — И добрейшее. Просто ты его прячешь.       Я не знаю, что на это ответить. Поэтому просто целую его — коротко, в уголок губ. Внизу снова что-то хлопает. Мы оба замираем, прислушиваясь. Я считаю удары своего сердца — слишком громкие, слишком быстрые.       — Ветер, — выдыхаю я.       — Ветер, — эхом отзывается он. Но магия момента немного рассеивается. Мы оба смотрим на часы. Прошло уже полчаса. Макс может вернуться в любой момент.       — Надо вставать, — говорю я без особой уверенности.       — Надо, — соглашается он, не двигаясь.       Я провожу ладонью по его груди, считая шрамы. Вот этот — от битвы с демогоргоном. Вот этот — от осколков стекла, когда он выбил окно, чтобы спасти детей. Вот этот, свежий, розовый — от моего локтя.       — Ты как карта боевых действий, — тихо говорю я.       — Карта выживания, — поправляет он. — И ты на ней — самое безопасное место.       Я смотрю на него: — Серьёзно? Я бью тебя по утрам.       — И я просыпаюсь. Живой. Рядом с тобой. — Он пожимает плечами. — Это лучший способ просыпаться.       Я не выдерживаю и снова целую его — на этот раз дольше, глубже, вкладывая всё, что не могу сказать. Что он для меня — тоже безопасность. Что с ним я перестала бояться темноты. Что он — лучшее, что случилось в моей жизни после всего этого ада.       Он отвечает — медленно, лениво, но в этом поцелуе столько нежности, что у меня подкашиваются колени, хотя я лежу. Мы отрываемся друг от друга, только когда лёгкие начинают гореть.       — Если мы не встанем сейчас, — шепчет он мне в губы, — мы не встанем никогда.       Я смеюсь и нехотя отодвигаюсь. Мы встаём. Медленно, неохотно, то и дело замирая, чтобы поцеловаться ещё раз — «в последний», который никогда не бывает последним.       Я натягиваю майку, поправляю шорты. Стив ищет свои джинсы, находит их под кроватью, застёгивает ремень. Мы приводим себя в порядок — поправляем волосы, расправляем одеяло, открываем окно пошире, чтобы выветрить запах.       — Как я выгляжу? — спрашивает он.       Я окидываю его взглядом. Волосы всё ещё торчат, но это нормально. Глаза чуть припухшие, но это спишем на недосып. На шее — несколько красных пятен, которые я оставила, сама не заметив когда.       — У тебя засосы, — говорю я.       Стив замирает. Медленно, очень медленно подходит к зеркалу на старой тумбочке — тому самому, с трещиной в углу, которое Макс когда-то притащила с помойки и собственноручно прикрутила к стене, потому что «в каждой нормальной комнате должно быть зеркало».       Он наклоняется к стеклу. Вертит головой. Его глаза расширяются.       — Чёрт, — выдыхает он. — Их… много.       — Четыре, — уточняю я, подходя ближе. — Два с одной стороны, два с другой. Очень симметрично.       — Эмили! — восклицает он.       — Что? Я увлеклась, — усмехаюсь я. Он смотрит на меня в зеркало с таким выражением, будто я только что призналась в покушении на президента.       — Макс увидит, — взволнована говорит он.       — Макс уже видела нас сегодня утром. Ей всё равно, — напоминаю я.       — Она сказала, что мы отвратительные, — говорит он.       — Это её стандартное состояние. Если она перестанет так говорить, вот тогда стоит волноваться, — Говорю я.       Стив проводит ладонью по шее, будто надеется стереть следы. Бесполезно. Они уже начали темнеть, превращаясь из розовых в лиловые.       — Может, водолазку надеть? — спрашивает он с надеждой.       — Сейчас лето. — говорю я.       — Шарф? — переспрашивает он.       — Ты будешь ходить в шарфе по дому? — Он вздыхает. Смотрит на меня с укором. Но в уголках его губ уже дрожит улыбка.       — Ты специально, — говорит он.       — Не специально. Это просто… случается, когда я рядом с тобой, — говорю я подправляя его волосы.       — Рядом со мной случаются засосы? — Спрашивает он.       — И другие вещи, — говорю я. Он фыркает и притягивает меня к себе. Целует в макушку — осторожно, будто я всё ещё могу разбиться. — Она не наша дочь, Стив. Эти дети много значат для нас, но мы не должны скрываться от них вечно.       — Ладно, — шепчет он мне в волосы. — Пусть все видят.       — Серьёзно? — спрашиваю я.       — Абсолютно. — Он отстраняется и смотрит на меня с той самой тёплой улыбкой. — Я хочу, чтобы все знали. Ты — моя.       — Я всегда была твоей, Харрингтон. — Мы стоим так посреди комнаты — обнявшись, с запахом близости, который ещё не выветрился. Солнце уже почти добралось до кровати, золотит сбитые простыни.       — Надо идти, — говорю я без всякой уверенности.       — Надо, — соглашается он, не отпуская.       — Если Макс вернётся и застанет нас в обнимку…       — Она скажет, что мы отвратительные.       — И будет права.       Мы расцепляем объятия медленно, неохотно. Стив в последний раз смотрит на себя в зеркало, вздыхает и пожимает плечами. Я закатываю глаза и толкаю его к двери. Мы спускаемся по лестнице. Третья ступенька стонет под нами. Восьмая щёлкает. Дом пахнет утром и остывшим завтраком.       На кухне всё так же — грязные тарелки в раковине, остывшая сковорода, две чашки с остатками ужасного кофе. Макс сидит в гостиной, телевизор орёт на полную мощность.       Я подхожу к раковине, включаю воду. Стив трёт сковороду, ворча, что бекон пригорел намертво.       — Это потому что ты его слишком долго жарил, — говорю я.       — Это потому что я отвлекался на тебя, — напоминает он.       — Ага, ты жарил другое, — ворчу я. Мы улыбаемся друг другу через кухню. И это так обыденно, так по-домашнему, что у меня сердце сжимается.       Калитка снова хлопает. На этот раз — явно не ветер. Мы слышим шаги по дорожке, потом скрип крыльца, потом звук ключа в замке. Стив замирает с губкой в руке. Я выключаю воду.       Дверь открывается.       — Я вернулась! — орёт Макс из прихожей. — Лукас занят, так что я с вами. Есть что пожрать?       Мы переглядываемся.       — Бекон остался! — кричит Стив с максимально невинным видом.       — Макс заходит на кухню, швыряет куртку на стул. Смотрит на нас подозрительно. — А вы чего такие… взъерошенные?       — Посуду мыли, — говорю я, показывая мокрые руки.       — Ага, — кивает Стив. — Оттирали бекон.       Макс переводит взгляд с него на меня. Потом обратно. Её глаза сужаются.       — Почему у тебя волосы мокрые? — спрашивает она у Стива.       — Пот… оттирал… бекон… — он запинается на каждом слове.       Я закрываю глаза на секунду. Господи, Харрингтон. Макс переводит взгляд на меня. Я смотрю на неё. Потом она замечает шею Стива. Её брови медленно ползут вверх.       — Это что? — спрашивает она, тыча пальцем в направлении его засосов. Стив краснеет. Я пытаюсь придумать правдоподобную ложь, но мозг отключается.       — Комар укусил, — выпаливает Стив.       Макс смотрит на него. Потом на меня. Потом в окно, за которым октябрьское утро и температура плюс десять.       — Комары, — говорит она медленно. — Много комаров. Шесть штук.       — Четыре, — поправляю я машинально. Стив стонет. Макс смотрит на нас. Долго. Очень долго. А после она смеётся.       Громко, заливисто, до слёз. Сгибается пополам, держась за живот. Телевизор в гостиной орёт что-то про скидки в супермаркете, а она смеётся так, что слёзы текут по щекам.       — Комары, — выдыхает она сквозь смех. — Господи, Стив, комары. Ты серьёзно?       — Я растерялся! — оправдывается он, красный как рак.       — Это лучшее, что я слышала в своей жизни! — Макс вытирает слёзы. — Вы — два самых нелепых человека на планете. И вы созданы друг для друга.       Я смотрю на неё. Она смотрит на меня.       — Мы тебя любим, — говорю я просто.       — Знаю, — отвечает она. — И я вас. Даже несмотря на то, что вы отвратительные.       — Мы не отвратительные, — возражает Стив.       — Вы комариная атака, — поправляет она. — Это хуже.       Мы стоим на кухне — втроём, в утреннем свете, с запахом подгоревшего бекона и растворимого кофе. Макс всё ещё улыбается. Стив трёт свою шею, бормоча что-то про несправедливость. Я смотрю на них и думаю: это оно.       Это и есть счастье. Не громкое. Не киношное. Обычное. Утреннее. Наше.       — Эй, — говорит Макс, направляясь в гостиную. — Если у вас там будет что-то громкое, я уйду к Лукасу. Честное слово.       — А если тихое? — спрашиваю я.       — Тогда делайте что хотите. Мне всё равно. Я буду смотреть телик. — Она уходит, бросив через плечо: — И купи уже нормальный кофе!       Дверь в гостиную закрывается. Телевизор продолжает орать. Стив смотрит на меня. Он выдыхает с облегчением и притягивает меня к себе. Я утыкаюсь носом в его грудь — пахнет утром, мной, домом.       — Я люблю тебя, — шепчет он.       — Я знаю, — отвечаю я. — И я тебя. Очень.       — Насколько очень? — спрашивает он.       — Настолько, что готова снова есть твой подгоревший бекон, — улыбаюсь я.       — Он не подгорел. Он карамелизовался, — оправдывается он.       — Ты сам в это веришь? — Спрашиваю я.       — Нет, — смеется он. Я смеюсь, пряча лицо у него на груди.       За окном шумит ветер. В гостиной орёт телевизор. На плите остывшая сковорода. В раковине грязные тарелки. На шее Стива — четыре засоса, которые он будет объяснять Макс до конца недели. И это — самая лучшая жизнь, которую я могла себе представить. Потому что она — настоящая. Потому что в ней — они. Потому что впервые за долгое время мне не страшно просыпаться по утрам.       Даже если утро начинается резко.