5. End of beginning.
18 февраля 2026, 22:35 Pov Emily.
Три года спустя.
Мы сидим в гостиной. На полу в доме Уиллеров. Без пафоса, без победных речей. Просто — всё ещё дышим. Я. Стив. Нэнси. Робин. Джонатан.
Ковёр подо мной жёсткий, старый, пахнет пылью и чужими воспоминаниями.
Внизу, в подвале, сидят Дастин, Лукас, Уилл, Майк и Макс.
Я знаю, что она там. Чувствую кожей. После всего кошмара я старалась всё время быть поблизости от Макс. Двухлетняя кома сделала своё дело — оставила шрамы не только на теле, но и где-то глубже, там, где не видно глазу. Она не любит говорить об этом.
Мама опустила руки и уехала из Хокинса. Теперь живёт с новым бойфрендом где-то во Флориде. Присылает открытки на праздники. Звонит раз в месяц. Я не злюсь. У неё своя война, и она её проиграла по-своему.
Отец, узнав про это, готов был её убить. Бросив все свои дела — командировки, контракты, бесконечные встречи — он приехал к нам. Впервые за много лет просто сел на кухне и сказал: «Я здесь. Я больше никуда не уеду». Он всё время проводил в командировках, но всегда оставался с нами — деньгами, звонками, редкими визитами, после которых пахло чужими городами и дорогим одеколоном. А теперь он просто здесь. Варит кофе по утрам. Ворчит, что я слишком поздно ложись. Смотрит на Макс так, будто боится, что я исчезну.
Робин сидит, скрестив ноги, и нервно перебирает шнурок от кед. Этот шнурок она меняла уже раз сто — вечно рвётся в самый неподходящий момент. Сейчас она дёргает его так, будто от этого зависит судьба вселенной.
— Это странно, — говорит она слишком быстро. Слишком громко для тишины гостиной. — Типа… всё? Мы просто возвращаемся к обычной жизни? Потому что я не уверена, что у меня есть инструкция по «обычной жизни после меж пространственного апокалипсиса». В школе этому не учат. Даже на продвинутом уровне.
— Думаю, инструкции ни у кого нет, — тихо отвечает Джонатан.
Он сидит у стены, вытянув длинные ноги. Под глазами тени, которых раньше не было. Он выглядит старше. Мы все выглядим старше. Три года — это не просто цифры. Это три года страха, потерь, бессонных ночей и моментов, когда сердце останавливалось быстрее, чем успеваешь моргнуть.
Даже Стив — хотя он всё равно держится так, будто вот-вот пошутит. Это его броня. Его способ не сломаться. Но я вижу, как иногда застывает его взгляд, когда он думает, что никто не смотрит. И я просто беру его за руку.
Нэнси смотрит в окно. Там — обычный вечер. Деревья, забор, соседский пёс, который лает на прохожих. Мир, который не знает, через что мы прошли, чтобы он остался таким обычным.
— Я не хочу возвращаться к тому, что было, — говорит она вдруг. Голос ровный, но в нём слышится что-то надломленное. — После всего… это звучит как плохая шутка. Возвращаться в школу, писать сочинения, делать вид, что меня волнуют оценки.
— Ты собираешься уехать? — спрашивает Робин, отпуская наконец злополучный шнурок.
Нэнси пожимает плечами. Движение усталое, почти механическое: — Может быть. Колледж. Большой город. Что-то, где нет порталов в ад. Где самое страшное, что может случиться — это не сдать экзамен.
— Звучит разумно, — киваю я.
И это правда. Если кто и заслужил сбежать из Хокинса — так это она. Нэнси Уиллер, которая столько раз смотрела смерти в лицо, что перестала их считать. Стив усмехается. Его привычная ухмылка, за которой я научилась видеть всё остальное.
— Эй, а я вообще-то планировал шесть детей и дом с бассейном, помните? — Он обводит нас взглядом. — Может, просто… переедем куда-нибудь без монстров? Купим дома на одной улице. Чтобы вы доставали меня своими проблемами каждый день, а не только когда конец света. — Он смотрит на нас — и в его глазах не шутка. Там надежда. Та самая, которую он носит в себе, несмотря на всё. — Я не переживу без дней барбекю с вами, — добавляет он тише.
— Стив, — мягко говорит Робин, — если ты заведёшь шесть детей, ты сам станешь монстром. И я не уверена, что Эмили согласна столько рожать. У неё, между прочим, тоже есть право голоса.
Он делает вид, что оскорблён. Прижимает руку к груди с преувеличенной драматичностью: — Предательство. Прямо от лучшей подруги. Я думал, ты меня поддержишь.
— Я поддерживаю твоё психическое здоровье. Шесть детей — это противоположность психическому здоровью, — восклицает Робин.
— У тебя просто нет романтичной жилки, — говорит Харрингтон.
— У меня есть жилка самосохранения, — Возражает Робин.
Я наблюдаю за ними и чувствую странное тепло. Оно разливается где-то в груди — неяркое, но устойчивое. Как старая лампа, которая горит, даже когда всё вокруг гаснет. Мы пережили слишком многое, чтобы сейчас притворяться кем-то другим. Слишком много раз смотрели в бездну, чтобы бояться быть настоящими. Здесь, в этой пыльной гостиной, на этом старом ковре — мы просто мы. Без масок. Без брони.
— А ты? — вдруг спрашивает Нэнси, переводя взгляд на меня. — Эмили, ты чего хочешь?
Вопрос звучит просто. Но внутри всё сжимается. Раньше у меня был ответ. Чёткий, как школьная линейка. Уехать. Сбежать. Стереть Хокинс из памяти, как стирают надписи с доски. Начать новую жизнь там, где никто не знает моего имени, где прошлое не дышит в затылок.
А сейчас… Я смотрю на Стива. Он сидит рядом — плечо к плечу, тепло к теплу. Его рука лежит на моих ногах, и большой палец лениво водит круги по джинсовой ткани. Простое движение. Успокаивающее. Родное. Я сталкиваюсь с ним взглядом.
В его глазах — всё. Три года. Тысяча ночей. Бесконечные разговоры, когда мир рушился за окном, а мы просто лежали и держались друг за друга. Его глупые шутки, которые спасали, когда ничего больше не спасало. Его руки, которые стали моим домом задолго до того, как мы нашли настоящий дом.
— Ну, — говорит он с лёгкой улыбкой, — мы хотели рассказать, когда всё закончится. И кажется, момент настал.
Я киваю. Медленно, будто во сне. И показываю им руку. Кольцо на пальце — тонкое, золотое, с маленьким камнем, который ловит свет даже в этой тусклой гостиной. Оно появилось здесь несколько недель назад. Мюррей, пронёс его через военных. Потому что в нашем мире ничего не работает «обычно».
— У нас кажется совместные планы, — говорю я с улыбкой, глядя на друзей.
Тишина. Та самая, которая бывает перед взрывом. Робин смотрит на кольцо. Потом на меня. Потом на Стива. Её рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.
— Вы… — начинает она. — Это… — Она показывает пальцем то на нас, то на кольцо. — Вы серьёзно?
— Абсолютно, — отвечает Стив с гордостью.
— ТЫ СДЕЛАЛ ЕЙ ПРЕДЛОЖЕНИЕ? — Робин взрывается. Вскакивает с пола, едва не опрокинув Нэнси. Начинает метаться по комнате, размахивая руками. — И ты молчал? ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ? Мы тут обсуждаем апокалипсисы, а ты ходишь помолвленный? Стив Харрингтон, ты — худший хранитель секретов в истории человечества!
— Я умею хранить секреты! — возмущается он.
— Ты даже не умеешь врать про комаров! — Кричит Макс, которая открыв холодильник достает оттуда газировку и идет обратно вниз, что-то рассказывая Дастину, который помогал ей с банками.
Нэнси смеётся. Впервые за весь вечер — искренне, громко, запрокинув голову. Джонатан улыбается — той своей редкой улыбкой, которая появляется только когда он по-настоящему счастлив.
— Эмили, — говорит Нэнси, протягивая руку и касаясь моего запястья. — Я так рада за тебя. Правда.
— Спасибо, — тихо отвечаю я.
Робин наконец останавливается, тяжело дыша. Садится обратно на пол, напротив нас.
— Ладно, — выдыхает она. — Ладно. Это… это круто. Действительно круто. — Она смотрит на Стива с прищуром. — Но если ты сделаешь ей больно, я помогу Макс спрятать тело. У нас уже есть план.
— Какой план? — настораживается Стив.
— Если я тебе скажу, он перестанет работать, — серьезно говорит Робин.
Он вздыхает, но в его глазах — смех. Джонатан подаётся вперёд.
— Вы останетесь здесь? Или… — он не заканчивает. Я смотрю на Стива. Он смотрит на меня.
— Мы не знаем, — честно отвечаю я. — Пока — просто знаем, что мы вместе.
— Звучит разумно, — кивает Джонатан.
Снизу, из подвала, доносится взрыв хохота. Дастин рассказывает очередную историю — судя по интонации, про то, как они с Лукасом чуть не взорвали гараж.
— Мы хотим сделать так, как будет лучше для Макс, — говорит Стив, и все сразу смотрят на него. Я чувствую, как его рука на моих ногах чуть сжимается. Не от нервов — от уверенности. От того, что он говорит это вслух, перед всеми, и не боится. — Она и так потратила два года, прячась от Векны в его разуме. — Голос Стива ровный, но я слышу в нём ту самую твёрдость, которая появляется только когда дело касается тех, кого он любит. — Так что мы решили сделать по её желанию. — Он смотрит на меня. Я киваю, давая ему пространство говорить дальше. — Макс, Лукас и Дастин поступают в колледжи рядом. — Стив обводит взглядом Нэнси, Джонатана, Робин. — Мы уже всё обсудили. Они хотят быть поблизости друг от друга. После всего… никто не хочет терять связь.
Нэнси подаётся вперёд. В её глазах — понимание. Она знает, как это — хотеть держаться за тех, кто стал твоей семьёй в аду.
— А вы? — тихо спрашивает она.
Стив смотрит на меня. Я сжимаю его ладонь.
— Мой отец отдал мне фонд, — говорит он. — Тот самый, что откладывал на колледж. Сказал, что я могу делать с ним что хочу. Что он… гордится мной. — Последние слова даются ему тяжелее. Я знаю эту историю. Знаю, как много значило для него услышать это от отца, который годами смотрел на него как на разочарование. — А мистер Мэйфилд, — Стив кивает в мою сторону, — обещал помочь с работой, если что. У него связи по всему штату.
Робин присвистывает: — Так вы серьёзно всё распланировали? Пока мы тут страдали от экзистенциальных кризисов?
— Мы не распланировали, — возражаю я. — Мы просто… поняли, чего хотим. Мы были слишком много раз на грани смерти, чтобы у нас не было плана.
Джонатан смотрит на нас с тихой улыбкой.
— Это хорошо, — говорит он просто. — Это правильно.
— А ты? — Нэнси поворачивается к нему. — Джонатан, ты чего хочешь?
Он пожимает плечами — то самое движение, которое я видела тысячу раз: — Наверное, тоже уехать. Снять квартиру где-нибудь, где не пахнет сыростью. Фотографировать. Просто… жить.
— Вдвоём? — тихо спрашивает Нэнси. Повисает пауза.
Я смотрю на них — и видеть то, что всегда было между ними, но никогда не проговаривалось вслух. Слишком много лет. Слишком много всего. Даже встречаясь уже столько у них не было четкого плана.
— Может быть, — отвечает Джонатан так же тихо.
Нэнси отводит взгляд к окну. Но на её губах — лёгкая улыбка.
Робин, которая не выносит неловких пауз, громко хлопает в ладоши: — Так, стоп! У нас тут помолвка, между прочим! Давайте фокусироваться на важном! — Она поворачивается ко мне с сияющими глазами. — Эмили, покажи ещё раз кольцо. Я хочу рассмотреть.
Я протягиваю руку. Робин хватает её, подносит к самому носу, щурится: — Золото. Алмаз. Очень красиво. Где он его взял?
— Мюррей привёз, — усмехаюсь я.
— МЮРРЕЙ? — Робин заходится смехом. — Который вечно лезет не в своё дело? Этот Мюррей был вашим курьером?
— Он единственный, кто мог пройти через блокпосты, — пожимает плечами Стив. — У него связи.
— У него связи с преступным миром! — говорит Робин.
— Ну, мы тоже не в воскресной школе познакомились, — усмехаюсь я.
Робин фыркает, но продолжает рассматривать кольцо.
— Камень красивый. Не слишком большой, не вычурный. — Она поднимает взгляд на Стива. — Харрингтон, я впечатлена. У тебя есть вкус.
— У меня есть Эмили, которая показала мне, что такое вкус, — парирует он.
— Ой, фу, — Робин закатывает глаза, но улыбается. — Вы теперь будете вот так? Мило ворковать при всех?
— Всегда, — отвечаю я. — Привыкай.
Снизу снова доносится грохот — на этот раз подозрительно похожий на падение чего-то тяжёлого.
— Это был не я! — орёт Дастин.
— Это был ты! — орёт Лукас.
— Я ничего не делал! — орёт Майк.
— ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ! — орёт Макс.
Мы переглядываемся и одновременно начинаем смеяться.
Этот хаос. Этот шум. Эти голоса, которые спорят из-за ерунды, пока мир за окном спокойно дышит. Это и есть жизнь. Та самая, за которую мы боролись.
— Знаешь, — тихо говорит Нэнси, глядя на меня, — я всегда думала, что после всего будет… не знаю. Торжественно. Мы все выйдем на закате, будем смотреть друг на друга с пониманием, и заиграет эпичная музыка.
— А вместо этого? — спрашиваю я.
— А вместо этого Дастин что-то роняет в подвале, а мы сидим на полу и обсуждаем колледжи, — говорит она.
— Звучит как лучший финал, — замечает Джонатан. И он прав.
Потому что настоящий конец — это не когда опускается занавес. А когда ты понимаешь, что завтра будет просто день. Обычный день. Без монстров, без порталов, без сражений.
С яичницей. С подгоревшим беконом. С Макс, которая орёт из подвала. Со Стивом, который рядом.
Робин вдруг вскидывает голову: — О! А можно я буду подружкой невесты? С планом? Я организую всё так, что никто не умрёт. Ну, от скуки — может быть. Но не от монстров.
— Ты будешь подружкой невесты, если пообещаешь не надевать ничего розового, — говорю я.
— А что не так с розовым? — Говорит Нэнси.
— Всё не так с розовым, — соглашается Стив.
Робин закатывает глаза, но в них — смех. Стив тянется ко мне и целует в висок. Просто так. Без повода.
— Я люблю тебя, — шепчет он.
— Я знаю, — отвечаю я.
И это не высокомерие. Это знание. Такое же твёрдое, как земля под ногами. Такое же настоящее, как его рука в моей.
Снизу снова доносится грохот, потом топот, потом голос Макс: — Эй, там, наверху! ЕСЛИ ВЫ ТАМ НЕЖНИЧАЕТЕ, ТО ПРЕКРАЩАЙТЕ! МЕНЯ СЕЙЧАС ВЫРВЕТ!
— МЫ ПРОСТО СИДИМ! — орёт Стив в ответ.
— Я ТЕБЕ НЕ ВЕРЮ! — Кричит Макс.
— ЭТО ПРАВДА! — Отвечает ей криком Харрингтон.
— ТЫ ВСЕГДА ВРЁШЬ! — возражает Макс.
— КОГДА Я ВРАЛ?! — Хмурит брови Стив.
— ПРО КОМАРОВ! — кричит Макс. — И ТАМ БЫЛО ШЕСТЬ ЗАСОСОВ, А НЕ ЧЕТЫРЕ, ЭМС!
Робин падает на спину, схватившись за живот. Нэнси смеётся, уткнувшись в плечо Джонатана. Даже он улыбается — широко, открыто.
***
Мы уехали из Хокинса ранним утром. Я специально выбрала это время — когда город ещё спит тем особенным сном, который приходит после долгой болезни. Не провальным, не лихорадочным. А глубоким, почти мёртвым, из которого не хочется выныривать. Туман стелился по асфальту низко, цеплялся за колёса припаркованных машин, застывал в воздухе молочной взвесью. Он скрывал трещины на дороге, на тротуарах, на стенах домов — будто пытался притвориться, что их никогда не было. Что этот город всегда был целым. Я стояла на крыльце нашего дома. Пальцы сжимали кружку с остывшим кофе — тем самым, нормальным, молотым, который мы наконец-то начали покупать. Стив настоял. Сказал, что после всего мы заслуживаем хотя бы приличный кофе по утрам. Я смотрела, как он загружает последние коробки в машину. Джинсы, старая фланелевая рубашка, волосы всё так же торчат в разные стороны, хотя прошло уже три года, и можно было бы научиться их укладывать. Но нет. Это его фишка. Его способ быть собой. Мы ехали на внедорожнике, который купил Стив специально для переезда. Серый, неприметный, с багажником, в который влезало всё наши вещи. Мне это нравилось. Макс уже сидела на заднем сиденье. Я видела её силуэт через тонированное стекло. Наушники на голове, взгляд устремлён в окно. Она делала вид, что не смотрит на дом. Но я знала — смотрит. Чувствовала это каждой клеткой. Два года комы не прошли бесследно. Она научилась прятать эмоции глубже, чем раньше. Но от меня не спрячешь. Я медленно обвела взглядом крыльцо. Вот здесь мы сидели с ней тем летом, когда ей было пятнадцать, и она впервые рассказала мне про кошмары о Билли. Не всё — но достаточно. Вот здесь Стив поцеловал меня, думая, что никто не видит, а Макс смотрела из окна и потом неделю дразнила нас. Вот здесь мама курила, когда думала, что мы спим. Теперь здесь пусто. Я подошла к машине, задержавшись на секунду. Пальцы коснулись холодного металла дверцы. Хокинс дал нам слишком много. И забрал тоже. Друзей, которых мы похоронили. Части нас самих, которые остались в тех битвах. Иллюзию, что мы когда-нибудь будем нормальными. — Готова? — спросил Стив, облокачиваясь на дверцу со своей стороны. Я посмотрела на него. Светало. Туман начинал рассеиваться, открывая серое небо. Солнце ещё не взошло, но где-то за горизонтом уже теплело. — Готова, — сказала я. Не потому что не страшно. А потому что пора. Я забралась на сиденье, рядом с ним. И Стив завёл мотор. Мы выехали на пустую улицу, проехали мимо домов, которые знали наизусть. Мимо школы, где мы учились. Мимо парка, где всё началось. Мимо торгового центра, где мы впервые по-настоящему увидели друг друга — не маски, а то, что под ними. Город таял в зеркалах заднего вида. — Не оборачивайся, — тихо сказала Макс сзади. Я и не собиралась. Дорога растянулась на часы. Мы проехали Индиану — бесконечные поля кукурузы, заброшенные фермы, заправки с дешёвым кофе и пластиковыми сэндвичами. Стив шутил, что кукуруза здесь растёт быстрее, чем люди принимают решения. Мы проехали Огайо — серые города, которые тянулись вдоль трассы, как призраки. Я смотрела в окно и думала о том, сколько таких городов мы проехали за эти годы. Сколько жизней прошло мимо. Мы проехали Пенсильванию — холмы, леса, мосты через реки, названия которых я не запоминала. Ночевали в мотелях с выцветшими вывесками и коврами, которые пахли чистящим средством и чьими-то чужими историями. Стив всегда проверял замки дважды. Привычка, от которой невозможно избавиться. Я ложилась рядом, клала голову ему на плечо и слушала, как дышит Макс на соседней кровати. Мы редко говорили по ночам. Просто лежали. В одной комнате. В безопасности. Вместе. Стив за рулём был удивительно сосредоточенным. Он больше не шутил каждые пять минут. Иногда просто молчал, глядя вперёд, крепко сжимая руль так, что костяшки белели. Я видела, как в его голове прокручиваются цифры — сколько миль осталось, сколько бензина, сколько денег на карте. Планы — куда позвонить, где встретиться, что сделать. Ответственность. Дом. Работа. Макс. Я. Он стал серьёзнее за эти три года. Не тише — просто глубже. Как озеро, которое на первый взгляд кажется спокойным, а под водой — течения, которые унесут, если не умеешь плавать. Иногда я клала руку ему на бедро. Просто так. Просто чтобы напомнить — он не один за рулём этой жизни. Иногда заменяла за рулем. Он улыбался краем губ и накрывал мою ладонь своей. Макс на заднем сиденье засыпала с книгой на груди. Она читала всё подряд — от фантастики до психологии. Стив купил ей целую сумку книг перед отъездом, сказал, что в дороге без чтения с ума сойдёшь. Она ворчала, что он выбирает как пенсионер, но читала. Просыпалась резко, иногда с коротким всхлипом — остаточное от комы, когда мир исчезал и возвращался без спроса. Смотрела в окно, щурилась, спрашивала: — Сколько ещё? — Ещё чуть-чуть, — неизменно отвечал Стив. Даже если до Массачусетса оставалось пятьсот миль. Она верила. Или делала вид. Это было неважно. На третий день дороги мы остановились у придорожного кафе. Место было уродливым — пластиковые стулья, липкие столы, запах жареного масла, от которого хотелось закрыть нос. Но мы устали, проголодались и уже не выбирали. Макс заказала яичницу. Стив заказал бекон. Я заказала кофе и просто смотрела, как они спорят из-за последнего куска тоста. — Ты же не любишь тосты, — говорит Макс. — Люблю, — возражает Стив. — Ты никогда их не ешь, — напоминает ему Макс. — Я тайный любитель тостов, — серьезно говорит он. — Ты идиот, — недовольно говорит Макс и они делили этот тост. — Это не аргумент, — всегда говорит Стив, но брал протянутую половину. Я слушала их и чувствовала, как внутри разливается тепло. Это и есть семья, думала я. Не кровь. Не обязательства. А вот это — дурацкие споры за пластиковыми столами в придорожных забегаловках, когда ты уже сутки в дороге, когда всё болит и хочется спать, но ты всё равно улыбаешься. — Эй, — Стив ткнул меня локтем. — Ты с нами? — Я всегда с вами, — ответила я. Макс закатила глаза, но я видела, как дрогнули её губы. Дальше за руль сажусь я. И вот уже я за рулём уже четвёртый час. Стив откинулся на пассажирском сиденье, глаза закрыты, но я знаю — он не спит. Дышит слишком ровно для сна. Просто отдыхает, доверяя мне дорогу. Этот жест доверия значит для меня больше, чем все слова. Макс на заднем сиденье тоже притихла. Книга упала на колени, голова чуть склонилась к окну. Она то ли дремлет, то ли просто смотрит на проплывающие мимо деревья. Дорога впереди пустая — только серый асфальт, жёлтая разметка и бесконечный лес по обе стороны. Осень уже добралась сюда: листья горят оранжевым, красным, золотым. Красиво. Спокойно. Я включаю поворотник, обгоняя медленный грузовик с прицепом, полным тыкв. — Хэллоуин скоро, — тихо говорит Стив, не открывая глаз. — Ага, через пять месяцев Стив, — говорю я. — В этом году никаких монстров, обещаю, — почему-то серьезно говорит он. — Ты не можешь это обещать, — говорю я. — Могу. — Он всё-таки открывает глаза и смотрит на меня. — Я теперь глава семьи. Я всё могу. Я фыркаю: — Глава семьи, который не умеет жарить бекон. — Я научился! — возражает он. — На четвёртый год, — напоминаю я. — Прогресс, — твердит он. Макс сзади подаёт голос: — Вы оба не умеете жарить бекон. Просто Стив перестал его сжигать в уголь, а ты наконец-то поняла, что сковородку нужно мыть не раз в месяц. — Предатель, — говорю я. — Правда, — поправляет она. Я хочу напомнить, что не виновата, что не успевала мыть дурацкую сковороду из-за монстров из Изнанки, которые слишком часто были в нашей жизни. Но я смотрю на неё в зеркало заднего вида. Она смотрит в ответ. В её глазах — тень улыбки. Хорошо. Это Хорошо.***
Когда мы пересекли границу штата, я почувствовала это почти физически. Кожа покрылась мурашками — не от холода, от чего-то другого. От ощущения, что за спиной осталось не просто несколько сотен миль, а целая жизнь. Тяжёлая, липкая, как старая паутина, которая наконец оторвалась и осталась где-то там, в зеркалах заднего вида. Новый воздух. Он пах иначе. Сосной, влажной землёй, чем-то свежим и незнакомым. Здесь не было привкуса страха, который годами въедался в стены Хокинса. Не было того фонового напряжения, которое мы перестали замечать, но которое всегда сидело где-то под кожей. Новые дороги. Ровные, чистые, без трещин, которые в Хокинсе напоминали о битвах. Без выбоин, в которых застывала вода после дождей, смешанная с чем-то, о чём лучше было не думать. Никто не знает нашего прошлого. Эта мысль пришла не сразу. Она просто всплыла где-то на задворках сознания, когда мы проезжали мимо заправки, где парень за стойкой даже не посмотрел в нашу сторону. Он не знал, кто мы. Не знал, через что прошли. Для него мы были просто очередной семьёй, которая переезжает в Массачусетс. Я выдохнула. Медленно. Глубоко. Стив покосился на меня, но ничего не сказал. Только убрал руку с рычага переключения передач и накрыл мою ладонь своей. Амхерст встретил нас зеленью. Не той жёсткой, выжженной зеленью, к которой я привыкла. А сочной, почти неестественно яркой для начала осени. Университетские здания из красного кирпича возвышались над деревьями, солидные, старые, но не мрачные. Аккуратные улицы расходились лучами от кампуса, и по ним ходили студенты с рюкзаками — не спеша, с ощущением, что впереди у них только будущее. Никаких теней. Никаких оглядок. Просто жизнь. University of Massachusetts Amherst раскинулся широко — живой, шумный, с лужайками, на которых кто-то уже играл в фрисби, и скамейками, где пары сидели в обнимку над учебниками. Где-то там уже были Дастин и Лукас. Мы должны были встретиться с ними через пару дней, но пока — просто знали, что они здесь. Рядом. В том же городе, в том же новом мире. Clark University был чуть дальше. Вустер — сорок минут на машине, чуть более камерный город, но тоже живой. Там начиналась новая жизнь Макс. Её собственный выбор. Она сама выбрала этот колледж. Сама подала документы. Сама прошла все собеседования, не прося помощи, хотя я видела, как дрожали её руки перед каждым звонком. — Это странно, — сказала она тихо, когда мы проезжали очередной указатель на Вустер. Я посмотрела на неё в зеркало заднего вида. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на проплывающие мимо дома. — Что именно? — спросила я. — Здесь нет ощущения, что сейчас что-то вылезет из-под земли. — Она помолчала. — Я всё время жду. Привычка. — Ты подожди, — автоматически пошутил Стив. — Может, здесь водятся свои монстры. Белки-убийцы. Еноты с претензиями. Она закатила глаза: — Не смешно. — Знаю, — мягко ответил он, и в его голосе не было обычной шутливости. Только тепло. — Но если что — мы рядом. Даже от белок защитим. Макс фыркнула, но я видела, как дрогнули её губы. А потом мы свернули на нашу улицу. Тихую. С деревьями по обе стороны, которые уже начинали желтеть, роняя первые листья на асфальт. С аккуратными почтовыми ящиками, у каждого из которых был свой характер — один в виде совы, другой разрисован цветами, третий просто старый, ржавый, но ухоженный. Дома здесь выглядели… устойчиво. Не как в Хокинсе, где половина построек казалась временной, будто в любой момент могла рухнуть или исчезнуть. Здесь были основательные, крепкие дома, с толстыми стенами и широкими окнами, в которых отражалось осеннее солнце. И я увидела его. Двухэтажный дом с белой отделкой, тёмной крышей и крыльцом, на котором поместились бы два кресла-качалки и маленький столик между ними. Передний двор — аккуратный, но не вылизанный до стерильности. Трава чуть подросла, кусты у забора слегка растрёпаны — идеальный баланс между ухоженностью и жизнью. А за домом — большой участок, уходящий к линии деревьев. Я не видела его целиком, но уже представляла, как там можно будет поставить качели. Или небольшой огород, если вдруг нас накроет желанием стать фермерами. Или просто оставить как есть — для тишины. — Вот, — сказал Стив тихо. Он заглушил двигатель. В салоне внезапно стало очень тихо. Даже музыка, игравшая фоном последние полчаса, как будто растворилась в этом моменте. Мы не выходили несколько секунд. Просто смотрели. Я пыталась осознать, что это — наше. Не съёмное. Не временное. Не то, что могут отобрать в любой момент. Наше. По-настоящему. — Это… наш? — спросила я почти шёпотом. — Наш, — кивнул он. — Без порталов. Без подвалов, ведущих в ад. Без тайн в стенах. — Он повернулся ко мне с лёгкой улыбкой. — Проверял лично. Два раза. Даже с фонариком лазил на чердак. — Я ударила его локтем — по привычке, несильно, скорее обозначая жест. — Аккуратнее, — ойкнул он, потирая бок. — Мы теперь владельцы недвижимости. Меня нужно беречь. — Будешь меньше шутить — буду меньше бить, — говорю я. — Это несправедливо, — говорит он. — Жизнь несправедлива, Харрингтон. Ты должен был это усвоить, — напоминаю я. Макс первой открыла дверь. Она выскочила наружу, хлопнув дверцей, и побежала к крыльцу, на ходу оглядываясь по сторонам. Её кеды стучали по дорожке, рыжие волосы развевались на ветру. — Если внутри обои в цветочек, я съезжаю! — крикнула она через плечо, но голос её дрожал от возбуждения, который она пыталась скрыть за привычным ворчанием. Мы со Стивом вышли медленнее. Я обошла машину, остановилась рядом с ним. Он обнял меня за плечи, притянул ближе. От него пахло дорогой, кофе и чем-то родным — тем особенным запахом, который я уже не могла отделить от понятия «дом». — Идём? — спросил он. — Идём, — киваю я. Мы подошли к крыльцу вместе. Деревянные ступеньки скрипнули под ногами — приятно, по-домашнему. Не как те скрипы в старом доме, которые всегда предупреждали об опасности. Просто — звук живого дерева. Стив достал ключи. Замер на секунду. — Хочешь? — спросил он, протягивая их мне. Я покачала головой: — Ты первый. Ты нашёл его. Ты его купил. Ты открывай. Он глубоко вдохнул. Я видела, как дрогнули его пальцы. И повернул ключ. Замок щёлкнул тихо, но в этой тишине звук показался оглушительным. Дверь открылась. Внутри пахло свежей краской и пустотой. Тем особенным запахом, который бывает только у новых домов — смесь дерева, строительной пыли и обещаний. Мы вошли. Полы скрипнули под ногами — чуть иначе, чем на крыльце. Глубже. Солиднее. Просторная гостиная раскинулась перед нами, залитая светом из больших окон. Пустые стены, чистый пол, камин в углу — настоящий, кирпичный, с деревянной полкой над ним. — Ого, — выдохнул Стив. Я молчала. Просто смотрела. Кухня виднелась справа — с большими окнами, выходящими в задний двор. Белые фасады, деревянная столешница, место для небольшого стола у стены. Я уже видела, как мы будем сидеть там по утрам. С кофе. С яичницей. С подгоревшим беконом, который Стив будет упорно называть «карамелизированным». Свет лился внутрь свободно, не цепляясь за тени. Он падал на пол прямоугольниками, золотил пылинки в воздухе, делал пустоту тёплой и приглашающей. Макс сразу пошла наверх. Её шаги грохотали по лестнице, и я слышала, как она открывает двери, заглядывает в комнаты, что-то бормочет себе под нос. — Я выбираю комнату с видом на двор! — крикнула она сверху. — Ты живёшь в Вустере! — крикнула я в ответ. — Здесь ты только будешь гостить! — Но я буду у вас чаще, чем вы думаете! — донеслось с верхнего этажа. — Готовьтесь! Стив рассмеялся — по-настоящему. Громко. Легко. Так, как не смеялся последние месяцы, когда мы были заняты сборами, продажей старого дома, бумагами, переездом. Я прошла вглубь гостиной, провела рукой по стене. Гладкая. Чистая. Холодная чуть-чуть, но скоро согреется. Никаких трещин. Никаких следов борьбы. Никакой истории, кроме той, что мы сами создадим. Стив подошёл сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем он коснулся меня. Обнял за талию, прижался грудью к спине, уткнулся подбородком в моё плечо. — Ну что, миссис Харрингтон-в-перспективе, — тихо сказал он. — Как тебе наш двор для шести детей? Я фыркнула: — Попробуй сначала справиться с одним щенком. — То есть щенок будет? — в его голосе зазвучала надежда. — Обязательно. Я уже всё решила, — говорю я накрывая его руки. — А меня спросить? — Я спрашиваю. Сейчас. — Тогда да. Определённо да. Щенок. Или два. Чтобы они играли друг с другом. — Начнём с одного. — Ты не романтична. — Я практична. Кто будет убирать за двумя щенками? — Я! — Ты даже за беконом не убираешь нормально. — Это разные вещи. Я повернулась к нему. Его глаза светились так, как я давно не видела — без тени прошлого, без той осторожности, которая появлялась, когда он думал, что никто не смотрит. Только ожидание. Только надежда. Только любовь. — Мы правда это сделали, да? — спросил он тихо. Я кивнула: — Правда. Мы уехали не потому, что бежали. А потому что выбирали. В этом была разница. Тонкая, но огромная. Мы не спасались от прошлого — мы просто решили, что будущее заслуживает шанса. Из окна второго этажа выглянула Макс. Она распахнула створку и высунулась наружу, держась за раму. — Эй! — крикнула она. — Тут реально норм! Комната большая, окна на двор, и шкаф встроенный! А ещё я нашла чердак! Там можно сделать тайник! — Зачем тебе тайник? — крикнул Стив. — Для тайн! — она закатила глаза так, что это было видно даже с первого этажа. — И ещё двор огромный! Можно поставить баскетбольное кольцо! — Конечно можно! — крикнул Стив в ответ. — Я даже играть научу нормально! Она скрылась в окне, и через секунду мы услышали её шаги на лестнице — она бежала вниз, чтобы продолжить исследование. Я посмотрела на Стива. Он смотрел на дом. На лестницу, по которой только что пронеслась Макс. На окна, в которых отражалось солнце. На двор, где скоро появится баскетбольное кольцо и будет бегать щенок. И впервые за много лет я чувствовала не тревогу перед завтрашним днём, а спокойное, уверенное ожидание. Мы не знали, что будет дальше. Не знали, получится ли у Макс в колледже. Не знали, сколько ещё сюрпризов приготовит жизнь. Но это был наш дом. Пустой пока. Гулкий. С пахнущими краской стенами. — Эй, — позвала Макс из кухни. — А посудомойка есть? — Должна быть! — крикнул Стив. — Я не вижу! — кричит так же Макс. — Значит, будешь мыть руками! — Я не для того поступала в колледж, чтобы мыть посуду руками! — А для чего ты поступала? — Чтобы вы мыли посуду за меня! Я рассмеялась. Стив тоже. Солнце светило в окна. Пыль танцевала в лучах. Где-то в соседнем дворе лаяла собака. Пахло осенью и началом. Мы были дома.***
Я сижу за кухонным столом, уткнувшись в ноутбук, и пытаюсь дописать статью про новый театральный сезон в Амхерсте. За окном — утро, серое, с мелким дождём, который барабанит по стёклам и стекает по ним прозрачными дорожками. Осень в Массачусетсе наступила быстро — листья за неделю выгорели золотом, и теперь мокнут под дождём, прилипая к асфальту. Кофе в моей кружке давно остыл. Я смотрю на экран, но мысли где-то далеко. — Ты опять не спишь? — Стив появляется на пороге кухни, взъерошенный, в одних пижамных штанах и растянутой футболке, на которой уже невозможно разобрать принт. Он трёт глаза и плетётся к кофемашине. — Сколько времени? — Полседьмого, — отвечаю я, закрывая ноутбук. Всё равно уже ничего не пишется. — Полседьмого, — стонет он, нажимая кнопку на кофемашине. — У меня кафе открывается в девять, а я ещё даже душ не принял. — Так иди принимай. — Не могу. Кофе сначала. Без кофе я умру. Я смотрю, как он возится с чашками, и чувствую знакомое тепло. Месяц совместной жизни в новом доме, а я всё ещё ловлю себя на том, что не могу насмотреться на эту картину. Наш дом. Наша кухня. Наш Стив, который ворчит на кофемашину, потому что она слишком долго греет молоко. — Кстати, — говорит он, наконец-то получая свой кофе. — Сегодня приедет доставка для кафе. Новые стулья. Те, что мы заказывали. — О, те самые, которые ты выбирал две недели? — Они идеальные! — он садится напротив меня, обхватывая кружку ладонями. — Деревянные, с мягкими сиденьями. Люди будут сидеть часами и заказывать ещё кофе. — Или просто сидеть часами с одним кофе, — усмехаюсь я. — Тоже неплохо. Атмосфера, — он пожимает плечами и смотрит на меня поверх кружки. — Ты сегодня в офис? — Ага. У меня совещание в десять. Потом, может, съезжу на запись в студию. Делаем выпуск про местные фермерские рынки. — Звучит скучно. — Это телевидение, Любимый. Тут всё звучит скучно, пока не начнёшь монтировать. Он улыбается. Эта улыбка — моя любимая. Настоящая, тёплая, с лёгкой хрипотцой после сна. — Эй, — вдруг говорит он. — А где Макс? — Она вчера уезжала, Лукас подбросил ее до квартиры. — То есть мы можем… — Нет, — обрываю я, но тоже улыбаюсь. — Мы не можем. Мне нужно на работу. Тебе нужно в кафе. И вообще, у нас щенок. Как по команде, из гостиной раздаётся топот маленьких лап, и в кухню влетает Тостер. Так мы назвали нашего золотистого ретривера — потому что он цвета тоста и вечно пытается запрыгнуть куда-нибудь, где тепло. Он подбегает ко мне, тычется мокрым носом в ногу и смотрит огромными карими глазами. — Он хочет гулять, — констатирует Стив. — Он всегда хочет гулять. — Потому что он щенок. Щенки хотят гулять. — Тогда иди гуляй. — Я ещё не оделся! — Так одевайся. Он вздыхает, допивает кофе залпом и встаёт. Тостер радостно виляет хвостом, путаясь у него под ногами. Я смотрю на эту картину и чувствую, как внутри разливается что-то большое и тёплое. Это и есть счастье, наверное. Не героическое, не эпичное. Просто утро. Просто кофе. Просто Стив, который пытается одновременно натянуть джинсы и не наступить на щенка. Часом позже я уже в офисе. Amherst Magazine занимает небольшое помещение на втором этаже старого здания в центре города. Здесь пахнет бумагой, кофе и типографской краской. Мои коллеги — люди, которые никогда не слышали о Хокинсе и уж тем более о монстрах из Изнанки. Для них я просто новая сотрудница, которая хорошо пишет и иногда ведёт телесюжеты. Редактор, Линда, женщина лет пятидесяти с вечно взъерошенными седыми волосами и острым взглядом, встречает меня кивком. — Эмили, твой материал про театр нужно сократить. Слишком много воды. — Там нет воды, — возражаю я. — Там контекст. — Контекст никому не нужен. Людям нужны факты и эмоции. Сократи до двух тысяч знаков. Я вздыхаю, но киваю. Спорить с Линдой бесполезно. Она знает своё дело. За соседним столом сидит Марк, молодой парень, который ведёт раздел техники. Он вечно слушает музыку в наушниках и жуёт что-то, что приносит из дома. Сейчас он отрывается от экрана и смотрит на меня с любопытством. — Слышал, ты сегодня на запись едешь? Фермерский рынок? — Ага. Скучнейшая тема, но Линда сказала, что надо. — Могло быть хуже. Мог послать на репортаж про открытие прачечной. — Это было в прошлом месяце, — напоминаю я. — И это был кошмар. Он смеётся. Я тоже. Совещание проходит быстро. Линда раздаёт задания, мы киваем, записываем. Обычный рабочий день. Никаких монстров. Никаких порталов. Только дедлайны и кофе. После обеда я еду на студию. Местный телеканал находится в другом конце города, в современном здании со стеклянным фасадом. Я паркуюсь на стоянке, беру сумку с ноутбуком и захожу внутрь. В студии суета. Операторы таскают камеры, ведущие обсуждают сценарии, режиссёр мечется между мониторами. Меня встречает продюсер, Том, высокий худой парень с вечно взъерошенными волосами. — Эмили, отлично! Ты как раз вовремя у нас сегодня интересный выпуск. Я закатываю глаза, но улыбаюсь. Такая работа. Съёмки проходят хорошо. Козы действительно забавные, фермеры — приветливые, осеннее солнце светит ровно так, как нужно оператору. Я беру интервью у продавцов тыкв, у женщины, которая печёт яблочные пироги, у мальчишки, который продаёт домашний лимонад. Всё это будет смонтировано в пятиминутный сюжет, который покажут в вечерних новостях. К концу дня я чувствую усталость, но хорошую, правильную. Ту, которая бывает, когда работа приносит удовольствие. Возвращаясь домой, я проезжаю мимо кафе Стива. Оно называется «Harrington's» — вывеска ещё новая, деревянная, с выжженными буквами. Я вижу через стекло, что внутри полно народу. Стив мелькает за стойкой, улыбается, разливает кофе. Рядом с ним — девушка, которую он нанял на полставки, студентка местного колледжа. Я не останавливаюсь. Успею ещё вечером. Дома меня встречает Тостер. Он носится по гостиной, хватает свои игрушки и приносит их мне, требуя внимания. Я сажусь на пол, чешу его за ухом, и он замирает от удовольствия, закрывая глаза. — Скучал, малыш? — спрашиваю я. Он виляет хвостом. Звонит телефон. Макс. — Эй, — голос у неё уставший. — Я сегодня приеду? Можно? — Конечно, можно. Ты всегда можешь. — Просто… у меня пара отменилась, и я подумала… ну, соскучилась. Плюс еще и выходные. Я улыбаюсь: — Приезжай. Стив будет рад. — Стив будет рад, потому что я привезу пиццу, — фыркает она. — А ты привезёшь? — Если ты попросишь. — Пожалуйста. — Ладно, уговорила. Буду через час. Она отключается. Я смотрю на телефон и чувствую, как внутри всё согревается. Макс приезжает к нам почти каждые выходные, иногда и среди недели. Вустер недалеко, всего сорок минут. И каждый раз, когда она заходит в дом, я вижу, как у неё расслабляются плечи. Здесь, с нами, она позволяет себе быть просто подростком. Не героиней, не выжившей. Просто Макс. Вечером мы втроём сидим в гостиной. Пицца уже наполовину съедена, Тостер дремлет у камина, наевшись корки, которую ему тайком скормил Стив. За окном темнеет, дождь кончился, и небо прояснилось — видно первые звёзды. — Как учёба? — спрашиваю я Макс. Она пожимает плечами: — Нормально. Психология — это… странно. Мы проходим теории личности, и я всё время думаю, к какому типу относится Векна. Стив давится пиццей: — Серьёзно? Ты сравниваешь учебник с монстром из Изнанки? — А что? Это помогает. Если понимать, почему люди становятся монстрами, может, получится их предотвращать, — она смотрит на меня. — Я серьёзно. — Я знаю, — киваю я. — И это правильно. Она улыбается — редко, но сейчас по-настоящему. И я вижу в ней ту Макс, которую знала до комы. Ту, которая умела смеяться и верить в лучшее. Шрамы остались, но они не определяют её. — Кстати, — говорит она. — Мы с Дастином и Лукасом виделись вчера. Они звали всех на выходные собраться. У Уилла будет выставка в колледже, его первую картину показывают. — Ого, — Свистит Стив. — Серьёзно? Уилл и выставка. Кто бы мог подумать. — Все могли подумать, — фыркаю я. — Он всегда рисовал. — Ну да, но чтобы выставка… — Стив качает головой. — Мы пойдём, конечно. Скажи, что придём всей семьёй. Макс смотрит на нас с лёгкой усмешкой: — Вы теперь серьёзно говорите «всей семьёй»? — А что? — Стив пожимает плечами. — Мы и есть семья. Ты, мы, Тостер. И все остальные, кто теперь живёт в этом городе. Мы же вместе через столько прошли. Она отводит взгляд, но я вижу, как дрожат её губы. Не от грусти — от чего-то другого. От того, что она наконец-то позволяет себе это чувствовать. — Ладно, — бормочет она. — Пойду, наверное, спать. Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, — говорю я. — Не забудь почистить зубы! — кричит Стив ей вслед. Она закатывает глаза, но с лестницы доносится её тихое: «Да, пап». Мы замираем. Стив смотрит на меня круглыми глазами. — Она только что назвала меня папой? — Кажется, да. — Это был сарказм? — Не знаю, — честно отвечаю я. — Но даже если сарказм — это прогресс. Он откидывается на диван, притягивает меня к себе. Я ложусь головой ему на грудь, слушаю, как бьётся сердце. Ровно. Спокойно. — Знаешь, — тихо говорит он. — Месяц назад я боялся, что всё это — сон. Что мы проснёмся, и снова будем в Хокинсе, и снова нужно будет кого-то спасать. А сейчас… — А сейчас? — А сейчас я просто счастлив. По-дурацки, по-обычному. Что ты рядом. Что Макс называет меня папой, даже в шутку. Что Тостер спит у камина. Что завтра мне нужно в кафе, а тебе — на работу. Это… это и есть жизнь, да? — Да, — шепчу я. — Это и есть жизнь. Суббота выдаётся солнечной и тёплой — последний подарок уходящей осени перед тем, как ударят холода. Мы идём пешком через три квартала к дому Хопперов. Стив несёт Тостера на руках, потому что щенок устал идти и начал скулить. Я несу бутылку вина и коробку с печеньем, которое испекла утром. Дом Хоппера и Джойс — точнее, теперь уже Хоппера и Джойс, потому что они наконец-то перестали делать вид, что между ними ничего нет — стоит в конце нашей улицы. Такой же, как наш, но с синими ставнями и большим крыльцом, на котором стоит старое кресло-качалка. Мы подходим, и я слышу голоса. Много голосов. Знакомых до боли. Дверь открывает Джойс. Она выглядит… отдохнувшей. Это слово приходит первым. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице улыбка, в которой нет той нервной натянутости, что была раньше. — Эмили! Стив! Заходите, заходите! — она обнимает нас по очереди, потом наклоняется к Тостеру. — А это кто? Какой красивый! — Тостер, — представляю я щенка. — Наш новый член семьи. — Прелесть, — Джойс треплет его за ушами, и Тостер довольно жмурится. Внутри — шум, гам, запах еды и смеха. Гостиная полна людей. Я вижу Робин, которая сидит на диване в обнимку с Викки и что-то оживлённо рассказывает, размахивая руками. Викки слушает с улыбкой, изредка вставляя замечания. Рядом с ними — Нэнси и Джонатан. Нэнси выглядит старше, серьёзнее, но когда она видит нас, её лицо озаряется улыбкой. — Эмили! — она вскакивает и бросается обниматься. — Как же я рада вас видеть! — Мы тоже, — я обнимаю её в ответ и чувствую, как знакомо пахнут её духи. Те же, что и в школе. Приятно, что некоторые вещи не меняются. Джонатан подходит следом, жмёт руку Стиву, кивает мне. — Вы молодцы. Дом отличный. Мы заезжали посмотреть на той неделе, но вас не было. — Мы были на работе, — объясняет Стив. — Но вы могли зайти, ключ под ковриком. — Неудобно как-то, — улыбается Джонатан. — Да ладно, мы же свои. Из кухни выходит Хоппер. В фартуке, с лопаткой в руке, и вид у него такой довольный, что я невольно улыбаюсь. Он постарел, но не сдал — та же медвежья фигура, те же внимательные глаза. Только теперь в них меньше тяжести. — О, явились, — говорит он, но в голосе нет недовольства. — Садитесь за стол, сейчас будем есть. — Джим, не командуй гостями, — доносится из кухни голос Джойс. — Пусть сначала освоятся. — Они уже освоились, — бурчит он, но прячет улыбку. Я прохожу в гостиную, здороваюсь с Робин. Она тут же хватает меня за руку и тащит на диван. — Эмили! Ты не представляешь, что у меня на работе! — начинает она. — Вчера мы ставили в эфир передачу про говорящего попугая, и попугай начал материться в прямом эфире! Представляешь? Ведущая не знала, куда деваться, а я в наушниках просто умирала со смеху! — Попугай матерился? — переспрашивает Викки. — И его не выключили? — Не успели! Он слово знал всего одно, но какое! — Робин заливается смехом, и я невольно тоже начинаю улыбаться. Викки закатывает глаза, но видно, что она обожает каждую минуту с Робин. Они переехали сюда месяц назад, сняли квартиру недалеко от центра. Викки устроилась в местную больницу медсестрой, а Робин — на радиостанцию. Говорит, что это лучшая работа в её жизни, потому что можно болтать и никто не делает замечаний. — А ты как? — спрашиваю я Викки. — Нормально. Работы много, но мне нравится. Коллектив хороший, — она улыбается. — И Робин теперь забирает меня после смен, так что я даже не устаю. — Я — идеальная девушка, — подтверждает Робин. — Я всем об этом говорю. — И кто спорит? — усмехаюсь я. Из кухни выходит Уилл. Он сильно изменился за эти годы. Вытянулся, повзрослел, но в глазах всё та же мягкость, которую я помню с детства. Он подходит ко мне, обнимает осторожно, будто боится сломать. — Эмили, привет. Спасибо, что пришли. — Конечно, пришли. Твоя первая выставка! Мы гордимся тобой. Он краснеет, отводит взгляд: — Это просто студенческая работа. Ничего особенного. — Не скромничай, — говорит Джонатан, подходя к брату. — Я видел картину. Она потрясающая. — Джонатан видел, потому что он мой брат, — бормочет Уилл. — Он обязан так говорить. — Я говорю, потому что это правда, — мягко возражает Джонатан. Я смотрю на них и думаю о том, сколько им пришлось пережить. Уилл, которого едва не утащили в Изнанку. Который годами не мог избавиться от кошмаров. А теперь — художник. С выставкой. В колледже. Жизнь иногда даёт второй шанс. Мы садимся за стол. Огромный, накрытый на десять человек. Джойс хлопочет, подавая блюда, Хоппер разливает вино. — За встречу! — провозглашает Хоппер, поднимая бокал. — За то, что мы все здесь. Живые. Здоровые. И, тьфу-тьфу, без монстров. — Без монстров! — подхватываем мы хором. Я смотрю на лица вокруг. Робин и Викки, которые переглядываются и улыбаются. Нэнси и Джонатан, сидящие рядом, их руки соприкасаются под столом. Уилл, который краснеет от каждого упоминания своей выставки. Джойс и Хоппер, наконец-то переставшие притворяться. Макс, которая сидит между мной и Стивом и делает вид, что её не трогает вся эта семейная идиллия. Но я вижу. Вижу, как она смотрит на Хоппера, и в её глазах — благодарность. Он был для неё опорой в самые тёмные времена. И он здесь. Все мы здесь. — Кстати, — говорит Нэнси, откладывая вилку. — Мы с Джонатаном хотели сказать… Мы переезжаем. Наступает тишина. Я смотрю на неё, пытаясь понять, что это значит. — В смысле? — спрашивает Робин. — Вы же только что сюда переехали. — Мы покупаем дом, — объясняет Джонатан. — Недалеко отсюда, в Хэндли. Маленький, но свой. — Ого, — выдыхает Стив. — Поздравляю! — Спасибо, — Нэнси улыбается. — Мы решили, что пора. Ну, знаете… осесть. Пока без глобальных планов, но… вместе. Они смотрят друг на друга, и в этом взгляде столько лет, столько всего пережитого. Я вспоминаю, как они начинали — неуклюже, с недоверием, через боль прошлых отношений. А теперь — вместе. Покупают дом. — Это прекрасно, — говорю я искренне. — Правда. — А вы? — спрашивает Джойс, глядя на нас со Стивом. — Когда свадьба? Стив краснеет. Я тоже, кажется, краснею. Макс фыркает в тарелку. — Мы… ну, мы не торопимся, — говорит он. — Сначала обживёмся. Кафе, работа… Может, через год. — Через год! — восклицает Робин. — Я не могу ждать год! Я уже план подружки невесты продумываю! — Ты продумываешь план с того дня, как узнала о помолвке, — напоминает Викки. — И что? Время летит быстро! Мы смеёмся. Даже Хоппер улыбается, хотя старается это скрыть за кружкой. После обеда мы идет домой и я остаюсь на крыльце. Вечер тёплый, звёзды уже зажигаются на небе. Я стою, облокотившись на перила, и смотрю, как Стив возится с Тостером на лужайке. Щенок носится за мячиком, падает, вскакивает и снова бежит. Ко мне подходит Макс. Встаёт рядом, тоже опирается на перила. — Нормально всё? — спрашиваю я. — Ага, — она смотрит вперёд. — Знаешь, я тут подумала… Может, мне тоже завести собаку? В Вустере, но боюсь не справиться с ней, это же ответственность. Я смотрю на неё. В её профиле — та же решимость, что и всегда, но теперь без надрыва. Без той отчаянной борьбы, которая была раньше. — Ты справишься, — говорю я. — Что бы ты ни решила. Она поворачивается ко мне, и в её глазах — благодарность: — Спасибо, Эмс. За всё. Я обнимаю её. Крепко, как в детстве, когда она была маленькой и я защищала её от школьных обидчиков. Только теперь защищать нужно не от внешнего мира, а от внутренних демонов. И, кажется, у неё получается. — Эй, вы там! — кричит Стив с лужайки. — Идите сюда! Тостер нашёл лужу и хочет, чтобы все оценили! Мы спускаемся с крыльца по влажным деревянным ступеням. Вечер тёплый, воздух пахнет травой и землёй после недавнего дождя. Тостер стоит прямо посреди лужи — довольный, как будто только что спас мир. Его бело-рыжая шерсть превратилась в нечто коричнево-болотное, уши прилипли к голове, хвост крутится с такой скоростью, что кажется — он сейчас взлетит. Он смотрит на нас гордо. Мол, вы видели? это я сделал. — Он грязный, — сухо констатирует Макс, скрестив руки на груди. — Очень, — соглашается Стив, но в голосе уже слышится обречённая нежность. Тостер радостно подпрыгивает, оставляя на джинсах Стива мокрые отпечатки лап. — Мыть его будешь ты, — продолжает Макс, будто выносит приговор. — Почему я? — Стив даже не возмущён. Он просто искренне хочет понять логику. — Потому что ты отец семейства. Он замирает. Буквально замирает. Тостер в его руках продолжает извиваться, но Стив смотрит на меня так, будто только что услышал нечто судьбоносное. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть невозмутимой. — Она опять это сказала. — Я слышал, — отвечает он тихо. Макс закатывает глаза, но не спорит. Не отшучивается. Не берёт слова назад. Просто разворачивается и идёт к дому. На полпути останавливается. — Ладно, я спать. Завтра рано вставать. И, Стив? — Да? — он всё ещё держит щенка, как трофей и ответственность одновременно. Она оборачивается. Лицо спокойное. Почти взрослое. — Ты хороший папа. Даже если Тостер теперь мокрый. И уходит в дом, закрыв за собой дверь. Стив стоит посреди двора, весь в грязи, с грязным щенком на руках и выражением человека, которого только что официально повысили в должности. — Она… она серьёзно? — спрашивает он тихо. — Похоже на то, — я подхожу ближе и встаю рядом. — Поздравляю, Харрингтон. У тебя есть дочь. Он смотрит на дом. Потом на Тостера. Потом снова на меня: — И собака. — И собака. — И ты. Он говорит это так просто, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Я улыбаюсь. — Минус два ребёнка из шести, — смеюсь я. Он мгновенно оживает. — Эй, нет! Я хочу сына и дочку и близнецов! — начинает тараторить он, словно давно продумывал этот список. — И ещё одного… на всякий случай. Чтобы было нечётное число, если кто-то объединится в заговор. — Притормози, Стиви, — смеюсь я, пока он осторожно ставит Тостера на землю. Щенок тут же снова плюхается в лужу: — НЕТ, — в один голос говорим мы. Стив подхватывает его быстрее, чем тот успевает повторить подвиг. — Видишь? — говорит он, глядя на меня. — Я уже тренируюсь. Быстрая реакция. Ответственность. Самопожертвование. — Самопожертвование — это когда ты сам его моешь, — напоминаю я. Он вздыхает так драматично, будто его отправляют на войну. Мы заходим в дом, и Тостер, почуяв неладное, начинает вырываться из рук Стива. Щенок ещё маленький, но уже понимает, что слово «мыть» не предвещает ничего хорошего. — О нет, приятель, — Стив прижимает его покрепче. — Ты сам вляпался в эту лужу, теперь придётся расхлёбывать. В прямом смысле. В ванной для гостей на втором этаже тесно. Мы вдвоём еле помещаемся у раковины, а Тостер отчаянно сучит лапами, пытаясь найти опору на скользком пластике. — Держи его крепче, — командую я, настраивая воду. — Я держу! — Стив реально старается, но щенок вертится ужом. — Ты бы ещё кота завела, с ними проще. — Ты сам хотел собаку. — Я хотел спокойную собаку. Которая будет лежать у камина и охранять дом. А не это… это… — Это щенок, Стив. Они все такие. Тостер, воспользовавшись моментом, пытается лизнуть Стива в лицо. Тот отворачивается, но щенок настойчив — мокрый язык проходится по его щеке. — Фу! Тостер, прекрати! — Он тебя благодарит. За проявленную заботу. — Он меня топит! В прямом смысле! — Стив действительно по колено мокрый: вода из раковины льётся через край, потому что Тостер активно протестует против купания. Я включаю душ и начинаю поливать щенка тёплой водой. Тостер замирает на секунду, удивлённо глядя на меня, а потом решает, что это новая игра, и пытается поймать струю ртом. — О господи, — выдыхает Стив. — Он ненормальный. — Он счастливый. — Это одно и то же. Мы намыливаем его специальным шампунем, который пахнет овсянкой и мёдом. Тостер превращается в белое облако пены, из которого торчат только уши и удивлённые глаза. — Смотри, — я хихикаю. — Он похож на маленькое привидение. — На привидение, которое сейчас отряхнётся и забрызгает всё вокруг, — мрачно прогнозирует Стив. И, конечно, он оказывается прав. Как только вода смывает пену, Тостер делает мощное «фр-р-р» и встряхивается так, будто внутри него центрифуга. Капли летят во все стороны. Мы со Стивом мокрые с ног до головы. Пол мокрый. Стены мокрые. Даже потолок, кажется, теперь мокрый. — Я же говорил, — Стив стоит, прикрыв глаза, с которого стекает вода. Я смотрю на него и начинаю смеяться. Не могу остановиться. Он открывает один глаз, смотрит на меня, и его лицо тоже расплывается в улыбке. — Ты чему радуешься? Мы сейчас выглядим как две мокрые курицы. — Потому что это смешно, — выдыхаю я между приступами смеха. — Посмотри на нас. Мы — взрослые люди. У нас есть дом. Работа. Мы собираемся пожениться. И мы стоим в ванной, мокрые с ног до головы, потому что наш щенок решил искупаться в луже. Стив смотрит на меня. На Тостера, который уже выпрыгнул из раковины и теперь носится по ванной, оставляя мокрые следы. На воду, которая всё ещё капает с потолка. — Знаешь что? — говорит он. — Ты права. Это смешно. — Мы стоим, обнявшись, мокрые и счастливые, пока Тостер нарезает круги вокруг нас. А потом я чувствую, как Стив напрягается: — Эмили. — Что? — Тостер сейчас… Я опускаю взгляд. Щенок замер в углу с очень подозрительным выражением морды. — Нет, — говорю я. — Только не это. — Тостер, фу! — кричит Стив, но поздно. Маленькая лужица появляется на полу. Тостер смотрит на нас с гордостью, будто совершил подвиг. — Он сделал это специально, — убито говорит Стив. — Конечно, специально. Он же щенок. — Я думал, мы его уже приучили. — Мы приучаем его две недели. Это процесс. Стив вздыхает, берёт тряпку и начинает убирать. Я смотрю на него — на его мокрую футболку, на волосы, которые торчат во все стороны, на то, как он ворчит себе под нос что-то про «шесть детей» и «сумасшествие». — Ты знаешь, — говорю я. — Если мы заведём шестерых детей, такие моменты будут каждый день. Он замирает. Поднимает на меня глаза: — Каждый день? — Каждый. День. Представь: шестеро маленьких Харрингтонов, которые бегают по дому, оставляют лужи, болеют, плачут, смеются и требуют внимания. Он медленно выпрямляется, всё ещё держа тряпку в руке. В его глазах — странная смесь ужаса и восторга. — Это звучит… — он замолкает, подбирая слово. — Ужасающе? — Идеально, — заканчивает он. — Это звучит идеально. Но, — он поднимает палец, — только если мы будем делать это вместе. И если у нас будет няня. И если они будут спать хотя бы по шесть часов подряд. — Ты торгуешься с жизнью, Харрингтон. Жизнь не принимает торги. — Я научу её принимать, — он подходит ко мне, обнимает, не обращая внимания на то, что мы оба мокрые и от нас пахнет собачьим шампунем. — Мы всё сможем. Мы же справились с апокалипсисом. Шестеро детей — это просто… другой вид апокалипсиса. — Ты сравниваешь детей с монстрами из Изнанки? — Я сравниваю масштаб катастрофы, — он улыбается, прижимаясь губами к моему виску. — Но с детьми будет веселее. Надеюсь. Тостер, обиженный, что на него не обращают внимания, подбегает и начинает тереться о наши ноги. Теперь мы мокрые, пахнущие собакой и стоящие посреди ванной, которую нужно убирать. — Давай сначала переживём одного щенка, — предлагаю я. — А потом поговорим о детях. — Разумно, — соглашается Стив. — Но я запомнил. Ты не отвертишься. — Я и не собираюсь. Мы наконец-то выходим из ванной, оставив Тостера досыхать на полотенце, которое он тут же начал грызть. В коридоре сталкиваемся с Макс. Она стоит в пижаме, с телефоном в руке, и смотрит на нас с выражением лёгкого ужаса. — Вы выглядите так, будто вас искупали вместе с собакой. — Так и есть, — киваю я. — Мы теперь одна большая мокрая семья, — добавляет Стив. Макс закатывает глаза, но в уголках её губ дрожит улыбка: — Вы ненормальные. Оба. — Зато мы твои ненормальные, — парирует Стив. — Иди спать, мелкая. — Я не мелкая. Мне восемнадцать. — Для меня ты всегда будешь мелкой. А теперь марш в кровать, — Она фыркает, но послушно идёт в свою комнату.***
Утро приходит неожиданно, как всегда, когда спишь слишком мало и слишком хорошо. Я просыпаюсь от того, что Тостер прыгает на кровать и начинает вылизывать моё лицо. Рядом ворочается Стив, что-то бормочет про «ранние пташки» и «пять минут», но щенок неумолим. У него график: утром — гулять, есть и беситься. Всё остальное — потом. — Ладно, ладно, — я сажусь, пытаясь отстранить мокрый собачий язык от своей щеки. — Идём уже. Стив ловит мою руку, не открывая глаз: — Не уходи. — Мне нужно выгулять террориста. — Он подождёт. — Он не подождёт. Он уже нассал в углу в прошлый раз, когда мы решили, что он подождёт. Стив вздыхает с драматизмом многострадального отца семейства и всё-таки открывает глаза: — Я с тобой. — Не надо, спи. — Не могу. Ты уйдёшь, и я буду думать, что ты там без меня справляешься, а мне надо быть рядом. Это теперь моя работа — быть рядом. Я смотрю на него — лохматого, сонного, в растянутой футболке, с щенком, который уже переключил внимание на его волосы и пытается их жевать. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Семья — это командный вид спорта. — Ты придумываешь эти фразы на ходу? — Я гениален, — он зевает, прикрывая рот ладонью. — Всегда был. Просто раньше никто не ценил. Мы спускаемся вниз втроём. Тостер несётся по лестнице так, будто за ним гонится стая волков, а не просто утренняя прогулка. Я открываю заднюю дверь, и он вылетает на двор, начиная носиться кругами по росистой траве. Стив выходит следом, протягивает мне кружку с кофе. Откуда он успел его сварить, я не заметила. — Ты волшебник. — Знаю, — он улыбается и садится на ступеньку крыльца. Я сажусь рядом. Двор залит утренним солнцем — мягким, золотистым, ещё не жёстким. Роса блестит на траве, паутина на кустах переливается всеми цветами радуги. Тостер носится по этому великолепию, оставляя тёмные следы там, где пробежал. — Красиво, — тихо говорю я. — Ага, — Стив обнимает меня свободной рукой. — Знаешь, я тут подумал… Может, нам дерево посадить? Вон там, у забора. Чтобы росло вместе с нами. Я смотрю туда, куда он показывает. Хорошее место. Солнечное. Защищённое от ветра. — Какое? — Не знаю. Дуб? Чтобы большой был. Чтобы дети на нём качели повесили. И внуки потом. — Ты уже про внуков думаешь? — Я стратег, — он пожимает плечами. — Мыслить надо на перёд. Я качаю головой, но улыбаюсь. Потому что это так по-настоящему. Так по-нашему. Тостер прибегает, весь мокрый от росы, и плюхается рядом, тяжело дыша. Счастливый до безобразия. Я чешу его за ухом, и он жмурится, как будто это лучшее, что случалось в его собачьей жизни. — Эй, — вдруг говорит Стив. — Смотри. Я поднимаю взгляд. На втором этаже открывается окно комнаты Макс. Она высовывается, щурясь от солнца, и смотрит на нас. Во взгляде — сонное недовольство тем, что разбудили, и что-то ещё. Что-то тёплое, что она пытается скрыть за привычной маской. — Вы чего там сидите? — кричит она. — Шесть утра! — Тостер захотел гулять! — кричу я в ответ. Макс закатывает глаза, но не уходит. Стоит, опираясь на подоконник, и смотрит на нас. На двор. На Тостера, который уже снова носится по траве. — Я кофе хочу! — объявляет она. — Спускайся, сварим! — кричит Стив. — Сами несите! Мне лень! — Обнаглела молодёжь, — вздыхает он, но встаёт. — Ладно. Я принесу. Макс, тебе с чем? — С сахаром и шоколадной крошкой сверху! — У нас нет шоколадной крошки! — Купи! — Когда? — Не знаю, ты же отец семейства, ты решай эти вопросы! Он смотрит на меня с выражением «и зачем я согласился на эту роль». Я только пожимаю плечами. — Сам захотел, — напоминаю я. — Я захотел детей, которые будут слушаться, — поправляет он. — А получил… — Нас, — заканчиваю я за него. — Ты получил нас. Он смотрит на меня. На Макс в окне. На Тостера, который принёс палку вдвое больше себя и теперь пытается её жевать. — Да, — говорит он тихо, и в голосе — столько любви, что у меня перехватывает дыхание. — Получил вас. И это лучшее, что со мной случалось. Он уходит в дом варить кофе. Я остаюсь на крыльце, глядя на утро. На небо. На двор, где через месяц ляжет первый снег. На дерево, которое мы посадим весной. Макс всё ещё стоит у окна. Наши взгляды встречаются. Она улыбается — по-настоящему, той улыбкой, которую я так долго не видела. И я улыбаюсь в ответ. Тостер бросает палку и снова начинает носиться кругами, облаивая пролетающую птицу. Жизнь идёт. Обычная, простая, бесконечно драгоценная жизнь. И это — лучший финал, который мы могли себе представить.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!