Глава 2

«От лица Асти»

845 год. Шиганшина. Рынок.

Дни в Шиганшине всегда были спокойными. Тихими и безмолвными — по крайней мере для меня. Другие давно бы сказали, что это не так, но по сравнению с теми днями, когда твоя жизнь находится на волоске от смерти, когда ты в крови этих уродливых существ, когда ты паришь в воздухе, словно птица, — только тогда я чувствовала себя свободной. Да. Я скучала по этим дням. Я скучала по тому, как мы сражались. Как мы вместе, всей нашей дружной семьёй — Разведкорпус — переживали утраты, баловались и смеялись. Возможно, можно было сказать, что мы не свободны. Мы солдаты. Мы выполняем приказы командиров. За стенами — да, за стенами мы не были и никогда не были свободными. Но когда ты выходишь за стены, ты понимаешь, что это не так. За стенами ты принимаешь решения сам. Ну, по крайней мере я. Не была я той, кто будет слушаться, если не хочу. Значит, я не буду этого делать, и плевать, что скажут и как накажут. Возможно — а так скорее всего и есть — меня не выгнали в первый же день потому, что я была талантливым талантом. Той самой надеждой человечества. Сейчас я гуляла по рынку Шиганшины. Солнце стояло высоко, почти в зените, и его лучи пронизывали лёгкую дымку, которая всегда висела над городом по утрам. Небо было чистым, ярко-голубым — таким, какое бывает только ранней осенью, когда лето уже ушло, но зима ещё даже не думает приближаться. Воздух был прохладным и свежим, с лёгкой горчинкой, которую приносил ветер с окрестных полей. Рынок гудел. Тысячи звуков сливались в единый, монотонный гул, который для непосвящённого мог показаться хаосом, но для меня — уроженки этих улиц — он был музыкой. Музыкой жизни. Вот скрип тележных колёс по булыжной мостовой. Вот звон монет, падающих в деревянные ящики торговцев. Вот крики разносчиков, перекрывающие шум толпы. Вот смех детей, которые бегают между взрослыми, играя в догонялки, совершенно не замечая той опасности, что таится за стенами. Воздух здесь был густым и разнообразным. Он впитывал в себя всё: запах свежего хлеба из пекарни на углу — тёплый, дрожжевой, уютный; терпкий аромат копчёного мяса с тележки торговца, который тянулся шлейфом и заставлял желудок урчать; сладковатую вонь перезрелых фруктов, которую тщетно пытались перебить цветами с соседнего лотка; запах кожи и сбруи из лавки седельника; запах дыма от кузницы, где весь день стучали молоты. — Самые изысканные, самые лучшие ткани! Такие ткани и во сне вам не снились! — кричал и зазывал один из торговцев, размахивая куском синего бархата, который переливался на солнце, как море в штиль. — Подходи! Налетай! Самая свежая рыба! — орал другой, стоя за прилавком, заваленным серебристыми тушками. Запах от его лотка был специфическим, но покупатели всё равно тянулись — рыбу здесь брали, потому что она была дешёвой и сытной. Каждый тут пытался сделать всё, чтобы заработать лишнюю копейку. Чтобы перебраться хотя бы за стену Марии, где намного больше возможностей. Можно было увидеть пьяных — они сидели прямо на бочках у кабака «Пьяный кабан», с мутными глазами и красными носами, громко обсуждая политику, которую не понимали. Их голоса были хриплыми, слова заплетались, но они спорили с такой страстью, будто от их спора зависела судьба человечества. Идя дальше, можно было слышать священников, которые прямо на улицах благословляли стены. — Внемлите! Стены возвели нам мудрые Боги! Что они, как не творение небес! Никому! Никому не дозволено запятнать священные стены! — внушал священник, стоя на деревянном ящике. Его седая борода тряслась при каждом слове, глаза горели фанатичным огнём. Его чёрная ряса была потрёпанной, залатанной во многих местах, но он говорил с такой убеждённостью, что некоторые прохожие останавливались и слушали, крестились, шептали молитвы. Да, в нашем районе не было церкви, чтобы люди спокойно могли молиться Богу. Поэтому многим приходилось прямо на улице озвучивать свои мысли, как этот священник. Кто-то слушал его с благоговением, кто-то проходил мимо с усмешкой, а кто-то кидал медяки в жестяную кружку, стоящую у его ног. Пройдя ещё пару метров, я увидела того, к кому шла. Ром. Он стоял за своим прилавком, как всегда, в своём выцветшем синем фартуке, поверх которого была надета старая, но чистая рубаха. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны, а глаза — светлые, добрые — смотрели на мир с той мудрой улыбкой, которая бывает только у людей, проживших долгую и честную жизнь. — Здравствуй, Астя, — поприветствовал меня старичок Ром. Я шла к своим любимым яблокам. Ходила именно к нему — самые вкусные фрукты, которые можно только попробовать. Я их обожала. Обожала всем сердцем, обожала до невозможности, мне казалось, даже продала бы душу за них. Честное слово. Я ходила только к нему. Только он понимал, насколько они для меня важны. Другие торговцы пробовали продать, чтобы заработать, чтобы просто. А он — он всегда знал, как мне угодить. К нему ходила не только я, но и многие другие, ведь всегда знали, что Ром не продаст неспелых, кислых или, тем более, гнилых яблок. Он сам их выращивал. У него был свой сад — небольшой клочок земли за городом, который он обрабатывал своими руками, не доверяя ни наёмникам, ни даже соседям. Каждое дерево в том саду было посажено им лично, каждая веточка подрезана с любовью и знанием дела. Он говорил, что яблони — как дети: каждая требует своего подхода, каждая имеет свой характер. Одной нужно больше солнца, другой — больше воды, третья капризничает и плодоносит только через год. Он ухаживал за садом вместе со своей женой — старухой Нонс. Столько лет в браке — и никогда не слышала, чтобы они хоть раз поругались. Они всегда делали всё вместе: вместе сажали деревья, вместе собирали урожай, вместе смеялись над шутками, которые слышали только они двое. Хоть и прошло столько времени, но Ром всё так же смотрел на неё любящими глазами, а Нонс — на него. Очень красивая пара. Глядя на них, я иногда думала: а будет ли у меня когда-нибудь так? Найду ли я того, кто будет смотреть на меня так же, как Ром смотрит на Нонс? Того, кто будет дарить цветы не по праздникам, а просто потому, что сегодня хорошая погода? Ром до сих пор продолжал баловать свою любимую разными подарками. Да, это были не те подарки, которые дарят за стенами Сины. Не ожерелья с бриллиантами, не платья из дорогих тканей, не золотые серьги. Это были самые обычные подарки: цветы, которые он ходил собирать сам в поле за городом; стихи, в которых Нонс была самой любимой и прекрасной женщиной; иногда — плитка шоколада, которую он специально заказывал у купцов, приезжавших из столицы. И Нонс никогда не воротила нос. Она всегда с доброй улыбкой принимала подарки и в свою очередь так же радовала мужа вкусным ужином, всегда убранным и чистым домом, а также вязала носки, шарфы, платки с прекрасными узорами. Всё, на что хватало денег, они старались делать друг для друга. Вот это настоящая любовь. Хоть у них и не было детей. Но они были по-настоящему счастливы. — Здравствуйте, дядюшка Ром, — с приветливой улыбкой сказала я ему. — Дочка, тебе по старинке? — спросил Ром с такой же улыбкой, от которой на его лице появились ещё сильнее морщины. Но они не делали его уродливым — они делали его милым, добрым и настоящим. — Вы слишком хорошо меня знаете, — ответила я. Мужчина подошёл к огромной корзине яблок и стал выбирать самые подходящие. Его морщинистые руки, покрытые возрастными пятнами, двигались бережно, любовно перебирая каждый плод. Он подносил яблоки к носу, нюхал их, проверял на спелость лёгким нажатием большого пальца. Только после этого он откладывал яблоко в мешок или возвращал обратно в корзину. Он насыпал в мешочек горсть красных спелых яблок — они пахли солнцем, летом и чем-то далёким, забытым. — Спасибо вам огромное. Вы, как всегда, выбрали самые спелые и вкусные, — с улыбкой сказала я, чем засмущала его. — Для хороших людей ничего не жалко, — сказал старик, пряча смущённую улыбку в бороде. Расплатившись с мужчиной, я побрела в сторону дома. Слишком уж сильно мне захотелось приготовить сегодня яблочный штрудель. Солнце светило в спину, отбрасывая длинную тень на пыльную дорогу. Ветер играл с полами моего платья, принося запахи рынка — уже привычные, почти родные. Я шла по узким улочкам Шиганшины, мимо низких каменных домов с черепичными крышами, мимо колодцев, вокруг которых всегда толпились женщины с вёдрами, мимо лавок, торгующих разной всячиной. В одном дворе старуха выбивала ковёр, и облака пыли взлетали в воздух, сверкая на солнце золотыми искрами. В другом — мальчишки играли в титанов и солдат, размахивая деревянными мечами и крича: «Я тебя зарежу, тварь безмозглая!» Я улыбнулась. Дети. Они ещё не знают, что настоящие титаны не такие, как в их играх. Настоящие титаны не падают от одного удара деревянным мечом. Настоящие титаны пожирают людей. Живых. Кричащих. С отчаянием в глазах. Но зачем им знать? Пусть остаются детьми как можно дольше. Идя домой, я застала картину. Солдаты гарнизона не стесняясь выпивали. Свиньи. За что им только платят? Видимо, чтобы они посреди улицы пили. Мерзость. Они сидели прямо на бочках у стены таверны, их мундиры были расстёгнуты, шапки сдвинуты на затылок. Ржали над своими шутками, пили из одной фляги, передавая её по кругу. Воздух вокруг них был пропитан дешёвым спиртным — резким, кислым запахом, от которого воротило нос. На земле валялись окурки самокруток и пустые бутылки. Я решила больше не обращать на них внимания и не портить себе настроение в такой хороший, солнечный день. Я почти прошла мимо, как вдруг услышала: — Эй, красавица, не хочешь присоединиться? — выпалил один, в пьяном состоянии еле ворочая языком, с пошлой улыбкой, обнажившей жёлтые зубы. Я повернула в его сторону голову. Мерзкий. Солнце светило мне в глаза, но я не щурилась. Я смотрела на него холодно, без тени страха. В таких взглядах есть сила. Я знала это по себе. Если смотреть на пьяного хулигана как на пустое место — он теряет уверенность. Если смотреть как на врага — он чувствует угрозу. — Не желаю, — сказала я ровно, без тени эмоций. — Да мы не обидим, — приближаясь, сказал всё тот же, а его дружки наблюдали за происходящим с пьяными ухмылками. Один из них даже хрюкнул от смеха. Другой сплюнул на землю и почесал затылок. — Да-да, пойдём, — проговорил, еле складывая буквы, второй, сидящий на бочке. Он попытался встать, но ноги не слушались, и он снова плюхнулся на место, чуть не свалившись. Ко мне подошёл один из солдат. Он был выше меня и старше — наверное, лет двадцать пять ему было, но из-за частого выпивания стал выглядеть на все тридцать пять. Красное лицо с сосудистыми звёздочками на щеках, опухшие веки, запах перегара, который бил в нос за три шага. Его мундир был заляпан чем-то жирным, а на воротнике виднелось пятно, похожее на вино. — Я, по-моему, ответила уже нет, — сказала я чуть резче. Мои пальцы сжали ручку корзины сильнее. Костяшки побелели. — Но если не расслышали, повторю: не желаю. — Какая буйная… — он противно ухмыльнулся, обнажив жёлтые, неровные зубы. — Мне такие нравятся… И личико такое ангельское… Он уже подошёл близко, и я чувствовала запах дешёвого спиртного и такого же дешёвого табака. Солдат взял меня за запястье — легонько, «нежно», я ощутила его липкие пальцы на своей коже. Они были тёплыми и влажными, как у жабы. Мне это очень не понравилось. Внутри что-то щёлкнуло. Тот самый механизм, который я не могла контролировать. Тот, что был вбит в меня годами тренировок, боёв, выживания. Тело реагировало быстрее мысли. Машинально. Как всегда. Быстро и эффективно. Я завернула его руку за спину — он даже пискнуть не успел, — затем сделала подсечку, и гарнизонец поцеловал пыльную землю. Его шапка покатилась в сторону, открыв лысеющую голову. Сама того не замечая, как корзина с яблоками вылетела из рук и покатилась по мостовой, рассыпая красные плоды во все стороны. Я присела на корточки рядом с этим пьяницей и сказала: — Скажи спасибо, что не сломала руку. Мой голос был тихим, но в нём звучала сталь. Сталь, которую не купить ни за какие деньги. Сталь, которую можно только выковать в огне. Затем я встала, отряхнула юбку, собрала рассыпанные яблоки обратно в корзину — одно закатилось под бочку, пришлось нагнуться — и пошла быстрым шагом домой. Я была зла. Какие всё-таки уроды. Не желала оставаться там больше ни секунды. Многие видели, что произошло, и стали шептаться. — Кто она? — Она что, солдат? — Что это за девушка? — Она казалась такой хрупкой… — Ты видел, как она его?.. Я сжала кулаки. «Хрупкой». Никто не знал. Никто не должен был знать. Тени прошлого должны были оставаться в прошлом. Но сегодня, после всего, что произошло… воспоминания лезли сами. Они были как вода через плотину — сначала маленькие капельки, потом ручейки, потом поток, который невозможно остановить. Я ускорила шаг. Ветер дул в лицо, развевал волосы. Небо над головой было всё таким же ярким, но мне вдруг показалось, что оно стало темнее. Или это просто тучи затянули солнце? Или это просто моё настроение окрасило мир в серые тона? Я шла по улице, и каждый шаг отдавался в сердце глухим, тяжёлым эхом. Прошлое дышало в спину. Я чувствовала его дыхание — холодное, липкое, как осенний туман над кладбищем.

Дом Асти

Зайдя домой, меня снова встретила тишина. Как обычно, ничего не меняется. Как обычно… Дом был маленьким, но уютным. Две комнаты, кухня с печкой, сени. Стены из грубого камня. Пол из толстых досок, кое-где скрипящих. Окно с мутными стёклами, выходящее на запад — вечером солнце заливало комнату оранжевым светом, и пыль танцевала в его лучах. Две недели тишины. Четырнадцать дней, которые можно было измерить в пылинках, медленно кружащихся в полосах дневного света, прорезавших мою пыльную комнату. Скрип половицы у окна стал моим метрономом. Шелест страниц старой книги о садоводстве — единственной, что я могла перечитывать, не погружаясь в воспоминания, — заменял живой разговор. Воздух в доме был спёртым, тяжёлым. Пахло сухими травами, развешанными пучками под потолком, старой древесиной и чем-то неуловимым — запахом одиночества, которое стало моим единственным постоянным спутником. Иногда мне казалось, что одиночество — это не состояние, а живое существо. Оно сидит где-то в углу, свернувшись клубком, и дышит. Дышит медленно, тяжело, как старый пёс, который устал от жизни, но не может умереть. Я села на кровать — старую, с продавленным матрасом, который помнил мои ночные кошмары. Пружины жалобно скрипнули под моим весом. И снова слова Эрвина всплыли в памяти. Они висели в затхлом воздухе комнаты, как призраки, как те самые пылинки, что танцевали в лучах заката. «Ты нужна мне». «Ты нужна человечеству». Нужна ли я правда была? Может да, а может нет. Я не знала. Каждый божий день я вспоминала свой второй дом. Я вспоминала Разведкорпус. И да, я вспоминала не те кровавые дни, дни, когда мы оплакивали друзей, дни, когда мы погибали. Мой разум рисовал другие картинки. Яркие, шумные, пахнущие жизнью. Те, что были до. Те, что были «до». До того, как мир рухнул. До того, как я потеряла всё. Я закрыла глаза. И сразу же услышала гул. Не гул разрушения — а гул жизни. Казармы Разведкорпуса. Запах. Сначала запах. Он всегда приходил первым. Пахло потом — свежим, солёным, человеческим. Пахло деревом нар, пропитанным годами использования. Пахло маслом для оружия — густым, металлическим. Пахло дешёвым мылом, которым мы мылись в общей бане по субботам. И ещё — неистребимым запахом надежды. Той самой, что витает в местах, где люди готовятся к смерти. Где каждый вечер может стать последним. Этот запах нельзя описать словами. Его можно только чувствовать. Он в крови, в костях, в каждом вдохе. Он — как наркотик. Привыкаешь — и без него уже не можешь. Я была не командиром, не капитаном. Мне было семнадцать, на тот момент я уже год отслужила в разведке. И мне «на пробу», с недоверчивыми усмешками старых волков, неофициально дали первую группу. Хотя как «дали» — Хелмут Совер сам понял, что Лиза, Корни, Морган, Рим и Копер Отер… они стали следовать за мной. Слушаться. Не просто слушать, а слышать. Они видели во мне лидера. Поэтому Хелмут оставил командование на меня, а сам был просто рядом. После этого и дали легендарное прозвище «Кеп». Капитан есть, погон нет… Я научила их летать. Я помнила каждое лицо. Помнила, как вытаскивала их буквально из разинутых пастей. Как мои интуитивные, почти безрассудные маневры спасали не только моих, но и соседние группы. Я была вездесущей зелёной осой, жужжащей между рядами титанов. Я открыла глаза.  Тишина.  Только скрип половицы и моё дыхание. Я вздохнула и закрыла глаза снова. ***

«Прошлое. Воспоминание Асти. Три года назад»

Вылазка за стену Марии.

Небо было серым — низкие, тяжёлые тучи висели над головой, обещая дождь. Ветер завывал в ушах, трепал плащи, заставлял лошадей нервно прядать ушами. Пахло озоном — приближалась гроза. Степь за Стеной была бескрайней. Высокая трава, по пояс лошади, колыхалась на ветру, как море. Где-то далеко на горизонте виднелась тёмная полоса леса — наша цель, наше спасение. Сейчас наша миссия была — создать опорный пункт. Кис Шадис поставил нас как самых сильных бойцов с правого фланга. А ближе к центру — новобранцы. Они первый раз за стеной. Мы должны были защищать их. — Кеп! Они наступают с юга! — кричал Морган, его голос срывался от страха. Я обернулась. Действительно. Пять силуэтов на горизонте. Титаны. Разного размера, от пяти до двенадцати метров. Они двигались с той жуткой, неравномерной походкой, которая всегда вызывала у меня мурашки. — Отставить сопли! Держись левее! — крикнула я ему в ответ, натягивая поводья. — Кеп! Их слишком много! — орала Лиза, её лошадь закружилась на месте. Все переживали и боялись. Эта вылазка шла по одному месту, как и все предыдущие. Ещё и погода была отвратительной — дождь начинал моросить, делая землю скользкой, превращая равнину в болото. — Я сказала держаться левее! Скоро начнётся лес, а там мы перейдём на УПМ! — скомандовала я. Они последовали моим указаниям. Но видимо, Морган то ли переволновался, то ли по своей глупости стал держаться правее. Мы скакали на лошадях, как вдруг услышали крик Моргана… Титан. Десятиметровый выродок вынырнул из высокой травы, как чудовище из морских глубин. Его кожа была серой, почти белой, с красными прожилками мышц, просвечивающих сквозь тонкий слой плоти. Глаза — огромные, пустые, с крошечными зрачками — уставились на Моргана с голодным, нечеловеческим интересом. Он взял его своей рукой — огромной, непропорционально длинной, с пальцами, похожими на змей, — и сжимал, приближая моего солдата к своей отвратительной пасти. Морган бился в гигантской ладони, его лицо исказилось от ужаса, рот раскрыт в беззвучном крике. Его УПМ болтались на ремнях — он даже не успел ими воспользоваться. — МОРГАН, НЕТ! — заорала Лиза. Её охватил страх, как и всех остальных. Меня — частично. Но я быстро включилась в происходящее. — Хелмут! Держать строй! — скомандовала я, уже выпуская крюки УПМ. Газ с шипением вырвался из цилиндров — этот звук всегда был для меня музыкой, симфонией свободы, — и меня рвануло вверх. Ветер свистел в ушах, капли дождя хлестали по лицу, но я не чувствовала ничего, кроме холодной, концентрированной ярости. Я подлетела к затылку титана моментально. Очень быстро. Как могла быстро. Мир вокруг сузился до одной точки — его шеи, до того места, где заканчивается череп и начинается позвоночник. Там, где плоть была самой уязвимой. Удар — точный, выверенный. Клинок вошёл в мягкую плоть с противным хлюпающим звуком, и я прорезала загривок ровным движением, чувствуя, как вибрирует рукоять в моей ладони. Кровь титана — горячая, парящая — брызнула в лицо. Я не зажмурилась. Я привыкла. Морган орал и плакал. Как только титан свалился — земля содрогнулась от удара огромного тела, — я на УПМ подлетела к нему. — Я сказала держаться левее, болван! — проорала я, но времени отчитывать его не было. К нам приближались титаны — их тени маячили на горизонте, большие и маленькие, все одинаково голодные. Я свистнула своей красотке-лошади, которая находилась недалеко. Она сразу же прискакала ко мне — умная, всегда чувствовала, когда я в ней нуждаюсь, — как и лошадь Моргана. Мы быстро вскочили в сёдла и поскакали догонять своих. — Кеп… прости… я… — говорил Морган, всхлипывая и вытирая слёзы грязным рукавом. — Ты не виноват, — ответила я, не оборачиваясь. — Мы всегда будем вытаскивать своих, чтобы ни произошло. Верно? — Верно, — улыбнулся Морган сквозь слёзы. — Ты в порядке? — спросила я с беспокойством, оглядывая его. Вроде цел. Руки-ноги на месте. Крови нет. — Я в норме. Спасибо, Кеп, — ответил он, и в его голосе зазвучала благодарность. Мы поскакали дальше догонять своих. Уже скоро должен был виднеться лес — наше спасение, наша стихия. ***

«Настоящее»

Дом Асти.

Я открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали — не от страха, а от напряжения. Каждый раз, когда я вспоминала это, тело реагировало так, будто это происходит сейчас. Будто я снова там, за стеной, с титанами. Моя сила была не в том, чтобы быть самой смертоносной. Моя сила была в том, чтобы сделать смертоносными — и живыми — их. Но настоящая магия происходила не за Стеной. Она была здесь, между вылазками. Когда после очередного ада солдаты возвращались с пустыми глазами, сжимаясь в комки отчаяния на своих нарах. Моей негласной обязанностью было разжимать эти кулаки. Шуткой. Дурачеством. Нелепой историей. Я была тем, кто заставлял улыбаться самых мрачных, самых озлобленных. Я была центром, вокруг которого вращалась эта маленькая, хрупкая вселенная. Картинки всплывали, как выцветшие, но оттого ещё более дорогие фотографии. Я встала и подошла к окну. Стекло было холодным. На улице по прежнему было светло. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то женщина звала детей домой. Обычная жизнь. Та жизнь, которую я когда-то защищала. И которую теперь не знала, хочу ли защищать снова. Но воспоминания не спрашивали разрешения. Они приходили сами. ***

«Прошлое. Воспоминание Асти. Два года назад»

Разведкорпус. Ночь.

— Астя, а ты уверена, что нас не поймают? — спросил меня Копер шёпотом. Сейчас мы тихо, как мыши, на цыпочках пробирались по левому крылу корпуса. Оно было самым «живым» — именно тут находились комнаты офицеров, сержантов, инструкторов, мастеров, ветеранов и других сотрудников. Наша цель была башня. Мы должны были туда попасть. — Если ты будешь столько же болтать, то поймают, — сказала я, шипя на него. Ещё не хватало, чтобы нас поймали. Тогда простым нарядом не отделаемся. Коридор был тёмным, освещался только редкими масляными лампами на стенах. Их жёлтые языки пламени дрожали от сквозняка, отбрасывая на каменный пол пляшущие тени. Наши тени прыгали по стенам, как те самые духи, о которых рассказывают страшные истории у костра. Воздух пах пылью, старой краской и чем-то сладковатым — возможно, духами какой-нибудь офицерской жены, которая иногда наведывалась в гости. — А это вообще безопасно? — всё не унимался Копер. Ну что за болтушка. Если нас поймает Эрвин, нам капец с большой буквы. Получим по первое число. Он, конечно, добрый — ну, насколько может быть добрым командир Разведкорпуса, — но дисциплину любил. А ночные вылазки на башню дисциплиной не назовёшь. — Лиза, пни его, чтобы заткнулся. Это приказ, — тихо проговорила я. Лизи очень понравилась моя идея, поэтому я услышала тихий подзатыльник и сдавленный возглас Копера. — Ай, больно же! — шикнул он на неё. — Это был приказ Кеп, — с улыбкой в голосе сказала Лиза. — Демон она, а не Кеп, — пробубнил надутый Копер, потирая затылок. Мы уже подошли к дверям, за которыми была лестница прямо на верх башни. Тяжёлая дубовая дверь, окованная железом, скрипнула, когда Хелмут толкнул её. Звук показался мне оглушительным — наверное, на том конце коридора его тоже слышали. — Дамы вперёд, — сказал Хелмут с галантным жестом. Мы с Лизой посмотрели друг на друга и с ухмылкой направились первыми. Лестница была высокой. Очень высокой. Каменные ступени, выщербленные временем, вели всё выше и выше. На стенах висели старые гобелены с изображениями битв — выцветшие, пыльные, с дырами от моли. Наши шаги гулко отдавались в каменном колодце, эхо разносилось по всему зданию. Мы поднимались уже минут двадцать. Ноги начали ныть. Лиза тяжело дышала у меня за спиной. Хелмут молчал — он всегда молчал, когда было тяжело. Морган что-то бормотал себе под нос, наверное, молитву. Я услышала сзади нытьё Копера: — Ну когда эта лестница уже закончится… — простонал он. — Прекращай выть, нытик, — сказала я ему уже громче, не как в коридоре. Голос эхом разносился по каменному колодцу лестницы, отражаясь от стен и возвращаясь ко мне искажённым. — Астя… ты говорила, мы будем в восторге, нам будет весело… но сейчас я думаю только о том, как это всё… — Копер заткнулся, потому что мы поднялись наверх, а он, пока шёл с опущенной головой, не заметил, как мы уже дошли. — …восхитительно, — закончил Копер, поднимая глаза. Мы находились на самом верху башни. Это самое высокое место в Разведкорпусе, какое можно только встретить. Ну не считая ещё башни в правом крыле — они там одинаковые. — Ну как? — с восторгом в голосе спросила я, хотя сама уже заворожённо смотрела по сторонам. — Это просто охренительно, — сказал Хелмут, и я не стала его ругать за ругательство. Он был прав. Сейчас мы видели перед собой всё. Весь Разведкорпус был у наших ног. Плац с его брусчаткой, на которой ещё виднелись следы вчерашних тренировок. Эстрада с сигнальным колоколом — огромным, бронзовым, который звонил только в самых крайних случаях. Кузница, из которой ещё доносился слабый отсвет огня — кузнецы работали допоздна, готовя новое оружие. Конюшня, где фыркали и переступали с ноги на ногу лошади. Всё освещалось луной — огромной, серебряной, висящей прямо над нами, — и становилось ещё красивее. Можно было увидеть, что находится за каменными воротами — правда, плохо, в темноте что-то разглядеть, но было и правда очень красиво. А особенно восхитительными были звёзды. Миллиарды звёзд. Каждая — маленькая, далёкая, холодная. Они мерцали, как драгоценные камни на чёрном бархате неба. Луна висела огромным серебряным диском, рассыпая по небу свой холодный, таинственный свет. Крыша башни покрывала только небольшую часть, оставляя большую открытой — для звёзд, для ветра, для свободы. Ребята как дети подбежали к каменным ограждениям, которые выполняли роль перил. Они были такими широкими, что Копер решил сесть, свесив ноги вниз. — Только не шлёпнись вниз, — сказала я, подходя к нему. Ветер дул в лицо, холодный, свежий, пахнущий дальними лесами и свободой. Я глубоко вдохнула — и мне показалось, что я вдыхаю саму жизнь. — Расскажи про звёзды, — попросил он, поднимая голову к небу. — Да, Кеп, ты много про них знаешь, — поддержала Лиза, садясь рядом. Мы уселись все вместе. Я начала разглядывать мерцающие звёзды. Я многое им уже рассказывала, поэтому надо было подумать. — Я расскажу вам легенду о Большой Медведице, — сказала я, показывая рукой на ковш из семи ярких звёзд. Все притихли. — В давние времена, когда боги еще спускались на землю, чтобы пошалить или разбить чьё-то сердце, жила девушка по имени Каллисто. Она была дочерью царя, который славился своей жестокостью и которого боялись даже волки. Но сама Каллисто была совсем другой — тихой, диковатой и прекрасной, как утро в горах. Я говорила, и мои слова плыли в ночном воздухе, смешиваясь с запахом звёздной прохлады и далёких костров. — У неё были две страсти: охота и верная собака, которую она взяла щенком. Эту собаку звали Малая Медведица. Пёс был настолько предан, что, по слухам, понимал каждое слово хозяйки и вилял хвостом, даже когда она просто смотрела на звёзды. Каллисто поклялась оставаться охотницей Артемиды, а значит — навсегда сохранить невинность. Но есть проблема: когда девушка так прекрасна, даже боги теряют голову. Зевс, главный любитель красивых смертных, увидел Каллисто и… пропал. Поняв, что его супруга Гера, величайшая ревнивица, устроит скандал, Зевс пошёл на хитрость. Он принял облик… самой Артемиды. Каллисто, ничего не подозревая, подпустила «богиню» близко. Итог этой встречи был печальным: вскоре Каллисто поняла, что ждёт ребёнка. — Ох, — выдохнула Лиза. — Когда Гера узнала правду, её гнев был ужасен. Но бить соперницу при всех — не по-царски. Гера действовала тоньше и подлее. Однажды Каллисто, гуляя по лесу, встретила разгневанную богиню. «Ты любила охотиться? — прошипела Гера, схватив Каллисто за волосы. — Что ж, теперь ты будешь вечной добычей». И одним движением превратила девушку в огромную, косматую медведицу. Каллисто захотела закричать, но из пасти вырвалось лишь рычание. Она захотела взмолиться Артемиде, но её собственная богиня, узнав о позоре, приказала гнать медведицу прочь. Каллисто, сохранившая человеческий разум в зверином теле, ушла в самые глухие чащи, где её боялись охотники и боялись даже волки. Прошли годы. У Каллисто родился сын — Аркад. Он вырос сильным, ловким юношей, не знавшим, кто его настоящая мать. Он стал охотником. И вот однажды, бродя по лесу, он наткнулся на огромную медведицу. Ею была Каллисто. Медведица узнала сына. С человеческой нежностью она потянулась к нему, зарычала, пытаясь сказать: «Это я, мама!» Но для Аркада это был лишь зверь, угрожающе поднявшийся на дыбы. Юноша натянул лук, прицелился в сердце… И в этот миг Зевс, который всё это время следил за трагедией с Олимпа, не выдержал. Он не мог допустить, чтобы сын убил мать. Громовержец метнул молнию между ними, но не для того, чтобы убить, а чтобы заморозить время. Затем он поднял медведицу за загривок и швырнул прямо на небо, где её тело рассыпалось на сверкающие звёзды. Так появилась Большая Медведица. Но самое трогательное в этой истории — финал. Верная собака Каллисто, которая всю жизнь ждала хозяйку, увидев, как ту уносят в небо, издала такой жалобный вой, что его услышал даже суровый Посейдон. Пёс не ел, не пил, просто сидел и смотрел вверх, на новые звёзды, и выл. Зевс, который, несмотря на все свои недостатки, умел ценить преданность, сжалился. Он превратил пса в созвездие, но — поставил его чуть поскромнее, подальше от скандальной Геры. Так на небе появилась Малая Медведица — верный спутник, который даже среди вечности не оставил свою хозяйку. — А Гера? — спросил меня внимательно слушавший Хелмут. Я улыбнулась. — Говорят, она до сих пор в ярости, что её наказание обернулось бессмертием. Именно поэтому она упросила Океан и Тетиду никогда не позволять Медведицам опускаться за горизонт в её владениях. Поэтому Большая и Малая Медведицы никогда не заходят — вечно кружат по небу, мать и её верный друг, избегая гнева царицы богов. — Вау… — протянул Копер. — Кеп, откуда ты всё это знаешь? — спросила меня Лиза, и в её глазах отражались звёзды. Я посмотрела на них. Они смотрели на меня с любопытством и восхищением. Я улыбнулась. — Просто знаю, — ответила я и стала дальше любоваться звёздами. ***

«Настоящее»

Дом Асти.

Я открыла глаза. Эти моменты были прекрасными, я стала улыбаться, вспоминая всё это. В тот момент нас беспокоило только одно — быть пойманными Эрвином. Где вы теперь, ребята? Лиза, Хелмут, Морган? Живы ли? Помните ли ту ночь на башне? Я вздохнула. Воспоминания были прекрасными, но они же и ранили. Как осколки стекла — красиво блестят на солнце, но если взять в руки, порежешься. Но внутри, где-то глубоко, теплилась искра. Та самая, что когда-то делала меня «Кеп». Та, что заставляла улыбаться даже в самые тёмные времена. Она не погасла. Она просто спала. И сегодня, после всего, что произошло… она начала просыпаться. Мой мозг вдруг решил полностью отдаться ностальгии. ***

«Прошлое. Воспоминания Асти. Два года назад»

Казарма Разведкорпуса. Ночь.

На сегодняшний день был слишком скучным. До гениальности скучным. Просто мега-мега скучным. Он ещё и тянулся так долго, но, слава богам, этот день уже закончился. В казарме было темно и тихо. Только редкие всхрапывания с соседних коек да скрип половиц под тяжестью караульных, которые бродили по коридорам. Воздух был спёртым, пахло потом, немытыми носками и дешёвым табаком, который курили некоторые солдаты перед сном, несмотря на запреты. Луна светила в окна, отбрасывая на пол бледные, призрачные прямоугольники света. Лиза, которая лежала на верхней койке, швырялась и не могла никак уснуть. Я только и слышала, как она переворачивается с одного бока на другой. Деревянные доски кровати жалобно скрипели под каждым её движением. — Лиза, у тебя глисты? — спросила я её тихо в темноту, глядя в потолок, где мерцали редкие отсветы луны. — Какие глисты? Я уснуть не могу, — ответила она, и в её голосе слышалось раздражение. — Ляг уже, хватит елозить туда-сюда, — сказала я, прикрывая глаза. — Кеп, да не могу я уснуть, — простонала она, и я услышала, как она снова перевернулась. — Ну хочешь, я схожу к Ханджи за снотворным? — спросила я, лишь бы она перестала вертеться. — Сдурела? Лучше уж сразу яд, — ответила она. Голос её был полон ужаса — Ханджи с её снадобьями пользовалась дурной славой среди солдат. Говорили, что после её лекарств можно отрастить третью руку. — А что ты предлагаешь тогда? — спросила я, чувствуя, как сон начинает отступать под натиском любопытства. Её лицо показалось из-за края койки с ухмылкой. Лунный свет упал на её волосы, сделав их серебряными, а глаза заблестели озорством. — Ну, есть одна идея, — сказала она. А мне уже нравится. То, что касается шабаша, это всегда по мне.

Через некоторое время

Мужская казарма встретила нас густым, тяжёлым храпом. Он разносился под высокими потолками, отражаясь от каменных стен и создавая странную, почти музыкальную симфонию из всхрапываний, присвистов и бормотания. Пахло здесь ещё сильнее, чем в женской части — кислым потом, немытым телом, застарелым дымом и ещё чем-то сладковато-приторным, что я не могла определить. Они спали как убитые. Если бы на нас напали титаны, я сомневаюсь, что они бы услышали. Мы тихо подкрались к парням с группой девчонок. Нас было пятеро — я, Лиза, и ещё три девушки из соседних отделений, которых Лиза умудрилась разбудить и уговорить на авантюру. Все мы были босиком, чтобы не стучать сапогами, и двигались как тени. — Так вы этих, мы тех раскрашиваем. Девочки, за работу! Превратим наших мальчиков в красавчиков, — скомандовала я тихо, почти шёпотом. В руках у нас была «косметика» — свёкла для румян, сурьма для подводки глаз, древесный уголь для бровей и какая-то красная глина, которую мы нашли на кухне. Всё это было разложено на тряпицах, которые мы держали наготове. Мы принялись за работу. Свёкла пошла в дело — ей мы рисовали румяна. Очень красиво. Ну, лапочки просто. Я взялась за Копера — он спал на левом боку, подложив руку под голову, и выглядел таким беззащитным, что мне даже стало немного жаль его. Но только немного. Я осторожно, стараясь не разбудить, нанесла свёклу на его щёки. Получилось ярко — ну и пусть. Красота требует жертв. Потом углём подвела ему брови, сделав их густыми и широкими, как у какого-нибудь древнего царя. Лиза тем временем колдовала над Хелмутом, который спал с открытым ртом и храпел так, что стены дрожали. Дальше в дело пошёл минерал сурьма, которым мы подводили глаза и брови тем, кто уже был обработан свёклой. Ну настоящие леди — сияющие, румяные, с густо подведёнными глазами. С Лизой мы посмеивались всё это время и хихикали, зажимая рты ладонями, чтобы не проснуться. Девчонки тоже не сдерживались — их плечи тряслись от беззвучного смеха, а глаза блестели в темноте. Из-за того, что особо света не было — только от луны, которая заглядывала в окна, — мы красили их на ощупь. И по ощущениям мы сделали это освещение даже хорошо. Мы красили следующего, как одна из девочек не выдержала и засмеялась. Громко. Очень громко. Смех вырвался из неё, как пробка из бутылки шампанского — звонко, неудержимо, заразительно. Тут же, неожиданно, парни вскочили, размахивая руками в разные стороны, спросонья ничего не понимая. — Кто здесь?! Что происходит?! — орали они, шатаясь и протирая глаза. — Сваливаем! — негромко крикнула я, чтобы не поднять весь Разведкорпус. Мы рванули к выходу, но нас схватили. Чьи-то руки ухватили меня за локоть, за плечо, за край рубахи. Кто-то из парней зажёг свечу — маленький огонёк заплясал в темноте, отбрасывая дрожащие тени на стены. Свет был тусклым, но мы увидели оценку нашей работы. Это был кошмар. На ощупь нам казалось, они выглядят очень даже красиво. Но сейчас, когда мы смотрели на них при свете свечи, это был полный кошмар. Не быть нам Да Винчи. У одного третья бровь появилась на лбу — уголь размазался куда-то в сторону, создавая на переносице жирную чёрную полосу. У второго были подведены глаза так, что это больше смахивало на «финиш» — косые, неровные стрелки, которые съехали куда-то к вискам. У третьего губы были больше его лица — свёкла размазалась по всей нижней половине, создавая кровавое месиво вместо рта. Мы рассмеялись, глядя на них. Девчонки попадали на пол, схватившись за животы. Лиза истерично хохотала, вытирая слёзы, которые текли по её щекам ручьями. И только тогда парни заметили, переглядываясь друг с другом, что мы с ними сделали. Они смотрели друг на друга и их лица вытягивались от ужаса. Один подошёл к мутному зеркалу на стене, посмотрел на себя — и замер с открытым ртом. — Ну, мерзавки! — сказал один из них, разглядывая себя в тусклом стекле, и в его голосе звучало не столько злость, сколько изумление. Нас стали щекотать. Так сильно, что мы уже не контролировали громкость смеха. Парни набросились на нас целой толпой, и через секунду все мы — и девчонки, и парни — валялись на полу вперемешку, кто-то хохотал, кто-то визжал, кто-то пытался вырваться. И тут мы услышали шаги в коридоре. Тяжёлые. Размеренные. Стук сапог по каменному полу — раз-два, раз-два, раз-два. Нами овладела паника. Нам конец. Мы переглянулись с девочками. Парни быстро потушили свечи, и казарма снова погрузилась в темноту, лишь лунный свет слабо освещал помещение. Мы же стали залезать в кровати парней. Вместе с парнями. Получилось очень странное зрелище — четыре девушки и пять парней, втиснутые в три койки, накрытые одеялами с головой. Я оказалась зажатой между Копером и стеной. Он дышал мне в затылок, и я чувствовала, как колотится его сердце — или это моё колотилось? В темноте под одеялом было душно и тесно, чьи-то локти впивались мне в рёбра, чьи-то колени упирались в спину. В крыло парней зашёл караульный. — Что за шум после отбоя?! — проходя, стал ворчать мужчина со свечой в руках. Его тяжёлые сапоги стучали по деревянному полу, и каждый шаг отдавался у меня в сердце. — Мы просто попросили Хелмута не храпеть так сильно, — ответил один из парней, стараясь, чтобы голос звучал сонно и естественно. — Отбой уже давно был! Всем спать! — прорычал комендант и вышел, громко хлопнув дверью. Пронесло. Как только шаги затихли в коридоре, наступила секунда тишины. Все замерли, не дыша. А потом — взрыв такого искреннего, животного хохота, от которого слезились глаза и сводило животы. Мы вывалились из кроватей, катались по полу, хватались за животы, не в силах остановиться. Парни тогда нам долго ещё припоминали это. Особенно когда нашу возню было очень тяжело отмыть — свёкла оставила на лицах розовые разводы, которые не смывались несколько дней. ***

«Настоящее»

Дом Асти.

Я улыбнулась. В тот момент не было титанов. Не было стен. Не было Эрвина с его грандиозными планами. Не было страха смерти, который каждый день сжимал горло ледяными пальцами. Была только эта куча ребят, которые боялись и смеялись вместе. Которые жили. По-настоящему жили. Было и правда весело. Я встала с кровати — доски жалобно скрипнули под моим весом — и направилась к подвесным дверцам шкафа, чтобы достать жасмин и заварить с ним чай. В доме всегда было много разных трав. Не только чтобы делать вкусный чай, но и многие травы помогали вылечить болезни. Абсолютно простой пустырник способен лечить сердце. Чтобы вылечить простуду, всегда на помощь придёт вербена лекарственная. Ромашка очень хорошо справляется при заболеваниях желудка. Чтобы справиться с бессонницей и стрессом, тут вам точно поможет мелисса. Откуда я всё это знаю? Я, если честно, и сама толком не знаю. Но я просто знаю. Знаю и всё. Знаю, как свои пять пальцев. Пальцы перебирали сухие листья, вдыхали их аромат — горьковатый, землистый, успокаивающий. Я насыпала жасмин в заварник — белые лепестки, которые пахли весной и чем-то далёким, почти забытым. Жасмин всегда напоминал мне о доме. О настоящем доме — не об этих четырёх стенах, а о том месте, где меня ждали. Где я была нужна. Как только чайник закипел — вода забулькала, из носика повалил пар, — я залила кипяток. Пар поднялся к потолку, смешиваясь с запахом сухих трав, развешанных пучками под потолком. Я посмотрела на свой жасминовый чай — золотистый, прозрачный, с плавающими лепестками. В голове пронеслись слова. «Спасибо живым, Спасибо погибшим, Спасибо за то, что мы едим, пьём и дышим». Я положила кулак на сердце — туда, где под рёбрами билось моё уставшее сердце, — закрыла глаза и прошептала: — Спасибо живым, спасибо погибшим, спасибо за то, что мы едим, пьём и дышим. Я открыла глаза, как закончила говорить. В своём роде это была моя молитва. Короткая, небольшая, но молитва. Чтобы все знали — мёртвые, живые — что я им благодарна. Сознание вспомнило снова картинку из прошлого. Оно не спрашивало разрешения. Оно просто приходило — как старый друг, который не понимает, что его больше не ждут. ***

«Прошлое. Воспоминание Асти.Два года назад.»

Территория Разведкорпуса. Зима.

Сейчас стояла середина зимы. Зима не была холодной. Была замечательной. Снег искрился на солнце миллиардами крошечных алмазов, воздух был чистым и свежим, как родниковая вода. Деревья стояли в белых шапках, и их ветви клонились к земле под тяжестью снега. Воробьи купались в сугробах, оставляя забавные отпечатки маленьких крыльев. Но только проблема была в снеге. Снегопад не прекращался уже третью неделю, и нашу территорию Разведкорпуса заваливало знатно. Если так будет дальше продолжаться, Разведкорпус превратится в белый муравейник, а мы станем мелкими зелёными муравьями внутри него. Нам приказали очистить территорию. Мы взялись за лопаты и дружно, с полными штанами энтузиазма, двинулись убирать это белое безумие. Лопаты сверкали на солнце, снег разлетался в разные стороны, воздух наполнился криками, смехом и тяжелым дыханием. Сначала всё шло хорошо. Даже очень. Мы быстро расчищали территорию — от центральных ворот до главного здания, от главного здания до конюшни, от конюшни до кузницы. Все солдаты старались, никто не халтурил. За сорок минут территория Разведкорпуса и снаружи была наполовину уже расчищена. А вот на второй половине стало уже тяжеловато. Пока расчищали снег в одной стороне, нападало с другой столько же, сколько и расчистили. И это жутко бесило. Чистишь, чистишь и ещё много чистишь — а результат тот же. Снегопад не прекращался ни на минуту, и белые хлопья падали с неба, как будто кто-то наверху решил похоронить нас заживо. — Всё, я больше не могу, — сказала я и села прямо в снег. Лопата выпала из рук и воткнулась в сугроб рядом. Я откинулась назад и закрыла глаза. Всё это бесило жутко. Так ещё и было невыносимо жарко — под тёплой зимней формой тело пылало, как в печке. Так и хотелось раздеться. С нас стекал пот градом — мы даже не чувствовали мороза. — Давай вставай, — подал голос Копер, кидая лопатой снег. Его дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. — Хватит халтурить, — продолжил он. — Я устала, — простонала я, теперь уже ложась на снег звездочкой, раскинув руки и ноги в стороны. Снег был холодным, но приятно — он охлаждал разгорячённое тело. Я смотрела в небо, где кружились тысячи снежинок, и чувствовала, как усталость растекается по телу, делая его тяжёлым, как свинец. — Вставай давай. Заболеешь, придурошная, — говорил мне Копер, подходя ближе. Он перевернул лопату и стал тыкать черенком мне в бок. — Встаём, я сказал! Я никак не реагировала. Просто лежала, прикрыв глаза, и слышала, как его шаги отдаляются. Снежинки падали на лицо, таяли и стекали по щекам, как слёзы. Я улыбнулась уголком губ. Всё-таки смирился, что меня не поднять. Но мои мысли прервал полетевший в меня снег. А-а-а! Это был капец. Холодно было просто нереально. Снег попал на лицо, за шиворот, на шею — везде, где только можно. Было безумно холодно. Кожа горела, как от ожога. Копер запульнул в меня целую лопату снега и сейчас ржал, глядя, как я вскрикнула и вскочила на ноги, отряхиваясь, как мокрая курица. Лицо горело. Ещё снег залетел за шиворот, поэтому шея, спина, грудь — всё было в снегу. Я подпрыгивала на месте, пытаясь стряхнуть его, но он таял и стекал по спине ледяными ручейками. Вот урод. Тебе не жить. Ты покойник. Я отряхнула снег из глаз и посмотрела на него. Копер стоял в нескольких шагах, держась за живот от смеха. Его лицо раскраснелось от мороза и веселья, глаза блестели, как у ребёнка. — Проснулась, спящая королева? — хихикая и улыбаясь, спросил Копер. — Ты покойник, — сказала я и двинулась на него. — Эй, Астя, я же пошутил! — попятился Копер, поднимая руки вверх в примирительном жесте. Я увидела, что он испугался. И правильно сделал. Сейчас я готова была его придушить. В следующее мгновение я отправила Копера в снег. Прямо в сугроб — огромный, рыхлый, наметённый у стены казармы. Я сделала подсечку, и он рухнул в снежную массу с глухим «ух!», да так, что нырнул туда с головой. Из сугроба торчали только ноги в валенках. Он вынырнул через секунду, отплёвываясь и отряхиваясь. Весь белый — волосы, брови, ресницы, даже внутри шапки был снег. Он стал похож на снеговика — морковки только не хватало вместо носа. Я смеялась и хихикала над ним, держась за живот. Лиза, которая подошла к нам, тоже рассмеялась, увидев Копера в таком виде. Он встал и отряхивал с себя снег, при этом скуля, ноя и крича, как холодно и какая я стерва. Его голос подпрыгивал на высоких нотах, как у обиженного ребёнка. — Че вы ржёте?! — злился Копер, стряхивая снег с шапки. — Тебя опять Астя уделала, — говорила Лиза, улыбаясь. — Не опять, а снова, — пробубнил Копер, снимая шапку и вытряхивая из неё остатки снега. — Эта маленькая шпана может роту уделать, даже глазом не моргнёт. И откуда в ней столько дури? На вид маленькая такая… — Маленькая, да удаленькая, — сказала я, улыбаясь. Было приятно слышать от него такие слова, даже если он говорил их с напускным возмущением. Пока мы с Копером дрались в снегу, время уже подходило к обеду. Солнце клонилось к закату, окрашивая снег в розовые и оранжевые тона. Мы услышали восторженные крики ребят: — Ура-а-а! — Обед! — Наконец-то! Все ринулись в столовую. Мы не исключение. Лопаты были брошены прямо в снегу — никто не хотел тратить лишнюю секунду. Желудки урчали, в воздухе уже витал запах горячей еды, который тянулся из столовой и заставлял слюнки течь. В нашем корпусе мы всегда ходили есть строго по определённым часам. Даже если работа не до конца закончена, мы сначала едим, а потом продолжаем заканчивать начатое. И в этот раз тоже. Зайдя в столовую, я почувствовала запах щей и гречки. Тёплый, сытный аромат ударил в нос, заставив желудок радостно заурчать. Столовая была большой, с высокими потолками и длинными деревянными столами, за которыми помещалось по двадцать человек. На стенах висели флаги Разведкорпуса — зелёные крылья на тёмном фоне. Пройдя за стол, я увидела, что на обед нам дали щи и гречку с подливой из овощей, а также компот из яблок. Пар поднимался над тарелками, щи пахли капустой и мясом — пусть немного, но оно было. Я улыбнулась себе. Обеды — это всегда было самое моё любимое. Потому что они были обычно самыми вкусными и плотными, в отличие от завтрака и ужина. Хоть и финансирование у нас было небольшое, но на еде Эрвин старался не экономить. Потому что еда — это энергия. А энергия означала хорошее настроение и хорошую работу на тренировках. Перед вылазками нам даже иногда давали небольшие кусочки мяса, чтобы хоть как-то поднять дух и придать сил солдатам. Я вместе с Лизой, Копером, Хелмутом, Морганом и ещё солдатами стояла около лавки, но не садилась. Мы ждали всех. Это было нашей традицией — есть только тогда, когда все собрались. Я ввела в столовой дурацкую, детскую традицию. Перед тем как начать есть, я вставала и с закрытыми глазами произносила свою молитву. — Спасибо живым, спасибо погибшим, спасибо за то, что мы едим, пьём и дышим. Все солдаты стояли и ждали, пока я не закончу произносить заветные слова. После этого солдаты произносили хором: — Спасибо! И после этого мы начинали свою трапезу. ***

«Настоящее»

Дом Асти.

Я сделала глоток чая. Жасминовый чай был тёплым, слегка сладковатым, с горьковатым послевкусием. По телу прошла приятная волна тепла. Я закрыла глаза и просто сидела, чувствуя, как горячая жидкость растекается по груди, согревая изнутри. Не знаю, что со мной сегодня такое, но я снова как будто вернулась туда — в Разведкорпус. К своим ребятам. Ребятам, которые были рядом. Которые любили всех как своих родных братьев и сестёр. Которые постоянно что-то не могли поделить, а я была тем, кто старался их успокоить и смерить их пыл. Я была их громоотводом для агрессии. Я открыла глаза и посмотрела на пустую комнату. Тишина. Только я и мои воспоминания. Сначала на меня косились. Смотрели с неодобрением и не понимали, что я делаю. Все солдаты уже едят, а какая-то девчонка мелкая стоит с закрытыми глазами, что-то шепчет под нос и только потом приступает к еде. Выглядело странно. Многие крутили пальцем у виска — тихо, чтобы я не заметила. Но я замечала. Я всё замечала. Но потом солдаты начали подхватывать и улавливать суть моих слов. Они понимали: это не просто молитва. Это слова уважения тем, кто сейчас ест, и тем, кто ел когда-то с ними. Тем, кто уже никогда не сядет за этот стол. Через неделю вставала вся столовая. Даже суровые сержанты, офицеры, лейтенанты и инструктора, ворча, поднимались и ждали, пока я закончу. И даже Эрвин. Он сидел за своим отдельным столом, и я видела, как уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке, прежде чем он медленно поднялся. Командир Разведкорпуса, человек, который не вставал ни перед кем, — вставал перед какой-то девчонкой с её молитвой. Это был наш ритуал. Наша маленькая, хрупкая традиция, которая держалась на мне. А в тот день, когда я свалилась с ангиной после снежной битвы с Копером и не пришла на ужин, это было что-то с чем-то. Как тогда мне рассказывала Лиза, в столовой повисла гнетущая, неловкая тишина. Люди переглядывались, не решаясь начать есть. Ложки застыли в воздухе. Было очень непривычно — как будто из мира ушёл какой-то важный цвет. И тогда, без единого слова, Эрвин взял на себя мою роль. Все замерли. Он просто кивнул. И сотни голосов, пусть не так дружно, закрыли глаза и зачитали шёпотом мою молитву. Хотя говорили тихо, из-за сотни голосов получилось не тихо. Шёпот слился в единый гул, который был слышен даже на плацу. И только потом ответили уже не шёпотом: «Спасибо». Было приятно осознавать, что они всё равно продолжают это делать, даже без меня. Что я стала частью их жизни, частью их ритуала. Лиза рассказывала это с таким восторгом, что у меня в груди стало очень тепло. Возможно, от этого. А может, и нет. Но на следующее утро я уже вернулась к ним — ещё бледная, с красным горлом и осипшим голосом, но сияющая. Вернулась. Меня встретили овацией. Все встали — и рядовые, и сержанты, и офицеры. Кто-то свистел, кто-то кричал, кто-то просто хлопал. А Хелмут, самый молчаливый из всех, подошёл и молча обнял меня. И я разрешила. Потому что иногда объятия нужны больше, чем слова. — ТРАДИЦИЯ ВЕРНУЛАСЬ! — кричал кто-то с задних рядов. Было приятно. Правда. Я сделала ещё один глоток чая. Традиция. Сейчас, в этой пустой комнате, в этом городе, который спал за окном, моя традиция была только у меня одной. Я подняла кружку — простую глиняную кружку, которую когда-то сама слепила на ярмарке, — и прошептала: — Спасибо живым, спасибо погибшим, спасибо за то, что я пью этот чай и дышу. Я отпила. Чай был горьковатым — жасмин отдавал своей лёгкой горечью, напоминая, что даже в сладком есть своя печаль. Я поставила кружку на стол и встала. Я подошла к старому дубовому шкафу, который стоял в углу комнаты, прижимаясь к стене, как старый пёс, который боится, что его прогонят. Дверца скрипнула, когда я взялась за ручку — этот скрип я знала с детства. Он всегда был. Он всегда будет. Я открыла шкаф. И там… там висело моё прошлое. Там висели крылья. Зелёный плащ Разведкорпуса, потертый на плечах от постоянного трения ремней маневренного оборудования. Кожаная упряжь, которую я перед уходом вычистила до блеска, но на которой навсегда остались едва заметные царапины — от острых веток, от падений, от когтей титанов, которые были в сантиметре от моей спины. Запах ударил в ноздри. Едкий, резкий, знакомый до каждой клеточки: консервированная кожа, оружейная смазка, пороховая гарь и что-то неуловимое, что нельзя разложить на составляющие. Запах ветра, бьющего в лицо на бешеной скорости. Запах сосновой хвои где-то далеко за Стеной Марии. Запах пота, страха и безумного, пьянящего адреналина. Запах свободы. Не той, о которой твердят в газетах. А той, что чувствуется в полёте. В борьбе. В каждом вздохе, отвоёванном у судьбы. Запах того, кем я была. Кем я, казалось, была навсегда. Сама того не ожидая, я улыбнулась. Горько, криво, но улыбнулась. Пальцы почти с нежностью провели по грубой ткани плаща. Ткань отозвалась знакомой фактурой — шершавой, плотной, надёжной, — и в ответ что-то дрогнуло в груди. Что-то старое, спящее, но живое. Я стояла так, не в силах оторвать руку от плаща, и чувствовала, как время течёт сквозь меня. Как прошлое и настоящее сливаются в одну точку. Как стены дома — моей тюрьмы, моего убежища — начинают давить, становятся тесными, ненужными. И в этот миг, когда прикосновение к прошлому было почти физически болезненным, мир разорвало. Неожиданный грохот. Такой сильный. Такой громкий. Такой, от которого закладывает уши и останавливается сердце. Земля дрогнула. Словно взорвалась огромная бомба — нет, словно сам Бог ударил молотом по земле. Пол под моими ногами заходил ходуном, и я едва удержалась на ногах, схватившись за край шкафа. Стёкла в моём окне задребезжали безумным перезвоном — тонким, пронзительным, как крик раненой птицы. Со стола упала кружка с жасмином, разбившись вдребезги, и горячий чай разлился по полу, смешиваясь с пылью и штукатуркой, которая посыпалась с потолка. С потолка посыпалась штукатурка, затянув комнату белым туманом. Воздух стал плотным, тяжёлым, его трудно было вдохнуть. Потом крики. Не один, не десяток. Сотни, тысячи глоток выдали один слитный вопль ужаса — такой громкий, такой отчаянный, что он, казалось, разрывал само небо. Что это? Резко и неожиданно пронеслось у меня в голове. Разум уже давно всё понял, только не понимал, как такое возможно. Стена. Стена не могла рухнуть. Она стояла сто лет. Сто лет, чёрт возьми! Сердце в груди пропустило удар, замерло, а потом рванулось в бешеную, хаотичную гонку. Кровь застучала в висках, в ушах, в кончиках пальцев. Я знала. Каждая клетка моего тела знала этот ритм. Этот страх. Это чувство, когда мир рушится, и ты ничего не можешь с этим сделать. Стену Шиганшины пробили. Не может этого быть. Просто не может. Разум отказывался принимать. Цеплялся за логику, как утопающий за соломинку. Нет. Не может быть. Её никто не пробивал за сто лет. Никто. Даже самые большие титаны, даже самые сильные удары — стена стояла. Она была нерушимой. Она была символом безопасности. Не может быть. Но тело… тело уже не слушало разум. Годы муштры, инстинкты, вбитые болью и страхом, взяли верх. Сомнений не было. Не было времени на панику, на вопросы. Была только цель. Инстинкт разведчика сработал моментально. Очень быстро. Мои действия были сверхбыстрыми, точными, лишёнными малейшей суеты. Я сорвала экипировку со шкафа. Кожаные ремни ложились на привычные места — на бёдра, на плечи, вокруг груди. Пряжки застёгивались на автомате, пальцы помнили каждое движение, каждую дырочку, каждую застёжку. Зелёный плащ, тяжёлый и грубый, накинулся на плечи, и его вес стал не обузой, а продолжением меня. Продолжением того, кем я была. Рукояти маневренного оборудования — холодные, родные — легли в ладони. Щелчок большого пальца — проверка подачи газа. Зловещее, готовое шипение в ответ. Всё было при себе. Не знаю почему. Не знаю. Но я всегда знала, что моё оборудование должно быть всегда в отличном виде и состоянии. На всякий случай — так я оправдывала это. Но на самом деле, скорее всего, это была просто привычка. Обычная, простая привычка. Привычка солдата, который знает, что смерть не ждёт, пока ты застегнёшь ремни. Солдат из кошмаров вернулся. Посмотрим, кто кого.

Шиганшина. Улицы.

Я выскочила на улицу, и мир, который я знала, рухнул окончательно. Воздух был густым, как бульон. Его основу составляла едкая известковая пыль от разрушенной стены, разрушенных домов. В неё вплетались запах горящего дерева — сладковатый, тошнотворный; запах раздавленной зелени — горький, свежий; и запах страха. Запах человеческого ужаса — кислый, липкий, невыносимый. Толпа неслась по узкой улочке, как перепуганное стадо. Люди сбивали друг друга с ног, давили упавших. Их глаза были закачены, рты разинуты в беззвучных или оглушительных криках. Кто-то бежал с ребёнком на руках, кто-то тащил узел с пожитками, кто-то просто бежал — без цели, без направления, просто подальше от этого места. Это был не просто страх. Это был ужас тех, кто забыл, что такое быть добычей. Кто думал, что каменные стены — это навсегда. Кто вырос с мыслью, что титаны — это что-то далёкое, почти мифическое. Что они там, за стенами, а мы здесь, в безопасности. И тогда, подняв голову, я увидела Его. На фоне чудовищного, дымящегося пролома в Стене Марии, в обрамлении гигантских, торчащих во все стороны обломков камня, стоял Он. ТИТАН. Я увидела титана ростом в шестьдесят метров. Его тело состояло из обнажённых, переплетённых между собой мышечных волокон красного и бордового цвета. Из-за этого казалось, что он «разделан заживо» — будто с него содрали кожу, оставив только мясо. На лице отсутствовали губы и веки, что придавало ему выражение постоянной, неестественной улыбки. Улыбки, от которой кровь стынет в жилах. Какой урод. Он выглядел непропорционально худым и «сухопарым» для своего роста. Очень длинные конечности, узкие плечи и впалая грудная клетка. Отвратительный урод. Голова у него была сравнительно небольшая относительно туловища — как маленький камень на вершине горы. Мерзкий, очень мерзкий урод. Из него исходил пар — горячий, едкий, как из пасти вулкана. Пар клубился вокруг его тела, делая его похожим на призрака, на порождение ада. Жуть какая. За всё время я первый раз видела такого титана. Мерзость. Даже среди тех, кого я убивала, даже среди пятнадцатиметровых и двадцатиметровых — такого не было. Он был другим. Он был неправильным. Он пробил ногой стену. Неужели он разумен? Неужели он понимает, что делает? Точно. Он понимает, что он делает. Он соображал. Он был не похож на тех, с которыми я сражалась. В его глазах — маленьких, но живых — была цель. Был план. Было намерение. Из дыры тут же показались уродливые морды титанов. Они ждали этого момента. Очень ждали. Их головы — маленькие, безволосые, с огромными глазами — высовывались из пролома, как змеи из норы. Титанов было много. Слишком много. Очень много. Нереально много. Взглянув ещё раз на стену, где был Колоссальный титан — так мы его назовём позже, — я увидела, что его уже там не было. Он исчез, испарился в пространстве. Быстро, нереально быстро. Только клубы дыма остались от того места — белые, густые, как облака. Сбежал… Разрушил стену и сбежал… Господи, что происходит… Титаны начали нападать. Хватать без разбора людей. Наступать на них. Титаны рвали людей на части, повсюду уже было много крови — ярко-красной, почти чёрной в пыли. Многих убило обломками — камни падали с неба, как проклятие, дробя черепа, ломая спины. Времени на «как», «почему» и «что теперь» не было. Я оттолкнулась от земли. Резкий, знакомый толчок в диафрагму, и газ с победным, яростным шипением вырвался из цилиндров. Крюки впились в черепицу крыши противоположного дома — черепица треснула под напором металла. Ремни натянулись до предела, и моё тело — лёгкое, послушное, жаждущее этого — рванулось вверх, в пыльное, кровавое небо Шиганшины. Зелёный плащ развевался за моей спиной, как знамя, которое все давно считали спущенным. Я летела навстречу аду не по приказу Эрвина Смита. Я летела, потому что это была моя земля. Мои улицы. Мои люди, чей панический крик резал душу острее любого клинка. И потому что где-то глубоко, под слоями обиды, боли и ненависти, в моих жилах всё ещё текла не простая кровь, а горючая, гремучая смесь отваги, долга и ярости. Сегодня титаны — старые и новые — снова узнают, почему меня когда-то боялись. А Разведкорпус, если кто и выживет, — почему обо мне помнят. Я перережу сколько смогу. Если надо будет — сама умру. Но сначала я заберу с собой столько этих тварей, сколько смогу. Я подлетела к одному из титанов. Пятиметровый — мелкий по меркам сегодняшнего дня, но всё ещё смертоносный. Он уже схватил женщину и подносил её ко рту. Она билась в его руке, кричала, царапала его пальцы ногтями. Быстро. Точно. Перерезала загривок — титан упал, так и не успев сомкнуть челюсти. Женщина выпала из его руки, но я уже была рядом, подхватила её и спустила на землю. Она не сказала спасибо. Она просто побежала. И правильно. — Один, — сказала я вслух. Дальше последовала очередь двоих. Один восьмиметровый, другой десятиметровый. Быстро и без лишних движений. Подлетела сзади — они даже не поняли, что произошло. Клинки вошли в плоть, провернулись, и два гиганта рухнули на землю, подняв облака пыли. — Три, — сказала я. Следующей моей жертвой стал пятнадцатиметровый. Я подлетела сзади, как он резко развернулся — будто почувствовал меня — и попытался схватить меня своими отвратительными лапами. Я тут же увернулась, реакцию не пропьёшь. Сделала разворот в воздухе, приземлилась к загривку и прорезала ровно, как делала когда-то давно — одним плавным, уверенным движением. Титан валился вниз, и земля содрогнулась от его падения. — Четыре, — сказала я. Я заметила трёх титанов: два восьмиметровых и один десятиметровый. Два из них уже подносили руки ко ртам, чтобы съесть: один хотел съесть девушку молодую, другой — мужчину лет сорока. Я успела. Быстро подлетев к ним, как я умею и могу, без раздумий — мне кажется, за секунду — все три стали падать на землю. Я подхватила двух людей на руки и спустила на землю. Мужчина был тяжеловат. Хоть я и тренировалась всё так же, но, видимо, недостаточно. Я чувствовала, как мне тяжело с ним лететь — мышцы спины и рук горели от напряжения, — в отличие от девушки, которая была лёгкой, как пушинка. — Уходите, — сказала я, когда спустилась. Девушка плакала, мужчина тоже. Они упали на колени, произнося слова благодарности, хватая меня за руки, за плащ, целуя край ткани. — Спасибо… Боже… спасибо… Хвала Богу, что вы остались… мы будем… — говорил мужчина, его голос срывался на рыдания. — УХОДИТЕ! — прикрикнула я. Сейчас не время для благодарности. Нужно ещё спасти столько людей. Я вырвала плащ из их рук, оттолкнулась и улетела, оставив их на пыльной земле. Вы абсолютно правы, простите за упущение! Вот продолжение главы, где я восстанавливаю сцену с Бронированным титаном и добавляю её в нужное место. Я летела. Ветер свистел в ушах, рвал непослушные пряди волос из-под капюшона. Пыль с разрушенной стены плотной, едкой пеленой висела в воздухе, застилая солнце и окрашивая мир в грязно-жёлтый, апокалиптический цвет. Титаны наступали. Их было слишком много. Я успела убить уже пятерых, но на их месте появлялись новые — из пролома в Стене Шиганшине они лезли, как черви из гнилого яблока. Я призимоилась на крышу дома и замерла. Неужели это? Ещё один разумный титан. Этот титан не был похож на других. Он был около пятнадцати метров ростом — не такой огромный, как тот, что пробил внешнюю стену, но всё равно внушительный. Всё тело титана было покрыто слоями твёрдых, похожих на керамику или окаменевшую кожу, пластин. Они переливались на солнце тусклым, металлическим блеском, как панцирь древнего чудовища. Голова была полностью заключена в броневой шлем — он был похож на орла. Острый, хищный, с загнутым вниз клювом. Из-под брони были видны только глаза — тёмные, глубокие, немигающие. В них не было той тупой пустоты, что у обычных титанов. В них была мысль. Расчёт. Цель. Лицо титана было лишено носа в человеческом понимании; броня образовывала хищный «клюв» в области рта и носа, придавая ему сходство с хищной птицей. Глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели прямо на стену Марии. В отличие от Колоссального титана, он был симпатичнее. Даже напоминал чем-то рыцаря в доспехах — закованного в латы воина, который вышел на поле боя. Только этот воин был не человеком. И он пришёл не защищать — он пришёл разрушать. Мы прозовём его Бронированным титаном. Если, конечно, кто-то из нас выживет, чтобы дать ему это имя. Сейчас он появился во всей красе — его бронированное тело сверкало на солнце, отражая лучи, как зеркало. Он стоял в дыму и пыли, и пар клубился вокруг его ног, делая его похожим на призрака, на видение из кошмара. Он уже готовился к разбегу. Я видела, как он напряг мышцы своих ног — даже сквозь броню было видно, как они вздулись. Он наклонился вперёд, выставив плечо, как таран. Он хочет пробить стену Марии. Нет. — НЕТ! — закричала я, но мой голос утонул в гуле толпы и рёве титанов. Я рванулась вперёд, на полной скорости. Газ шипел из цилиндров, крюки УПМ вонзались в стены домов, в крыши, в любую точку опоры, которая могла приблизить меня к нему. Я должна была успеть. Я должна была остановить его. Но я не успела. Ещё секунда — и Бронированный со всех ног понёсся вперёд. Земля дрожала под его шагами. Каждый его шаг был как удар молота — тяжёлый, сокрушительный. Он разгонялся, и скорость его была нечеловеческой — такой, какая не должна быть у существа таких размеров. Он врезался в стену Марии. Грохот был таким, что заложило уши. Я почувствовала ударную волну даже в воздухе — меня отбросило в сторону, и я едва успела выпустить трос, чтобы не врезаться в стену дома. Стена Марии дрогнула. По ней пошли трещины — тонкие, едва заметные, но я видела их. Каменная кладка не выдержала. Бронированный отступил на шаг — и снова врезался. И ещё раз. И ещё. С каждым ударом трещины становились шире, глубже, страшнее. Камни вылетали из кладки, падали вниз, давя людей, ломая дома. Пыль поднялась такая, что я перестала видеть что-либо в трёх метрах от себя. Бронированный разбежался в последний раз — и пробил стену насквозь. Нет… только не это… Чёрт! Чёрт! Чёрт! Не может этого быть. Сволочь. В стене Марии зияла огромная дыра. Через неё уже лезли титаны — мелкие, средние, крупные. Все они, словно сговорившись, ринулись в пролом, топча друг друга, разрывая на части всё, что попадалось на пути. Теперь я убедилась: он тоже разумен. И он тоже понимает, что делает. Они оба — и Колоссальный, и Бронированный — были не просто титанами. Они были оружием. Оружием, направленным против нас. В Шиганшине было очень много титанов, но сейчас они направлялись и на стену Марии. Две стены были пробиты. Две. За один день. Чёрт подери! Слишком много титанов. Я не справлюсь одна. Слишком много людей и титанов. Гарнизон в панике. Жители в панике. Даже я начинала чувствовать, как страх сжимает горло ледяными пальцами. Бронированный, как и Колоссальный, после пролома сразу исчез. Я огляделась — его нигде не было. Только клубы дыма и пыли остались от того места, где он стоял. Испарился. Растворился в воздухе. Как призрак. Как кошмар, который приходит и уходит, когда захочет. Урод. Оставаться тут в Шиганшине — самоубийство. Надо лететь к пролому Стены Марии и там убивать титанов. Если получится. Если я вообще смогу что-то сделать в этом аду. Я оттолкнулась от крыши и полетела в сторону пролома. Внизу кричали люди. Внизу умирали люди. Внизу горели дома, и чёрный дым поднимался к небу, закрывая солнце, превращая день в ночь. Я летела над городом, который когда-то был моим домом. Над рынком, где покупала яблоки у старика Рома. Над домом, где жила в тишине две недели, пытаясь забыть, кем была. И я увидела их Рома… то, что от него осталось. Только сегодня я покупала у него яблоки. Он улыбался мне своей доброй, морщинистой улыбкой. Он называл меня «дочка». Он выбирал для меня самые спелые, самые красные яблоки. А сейчас он лежал полумёртвый, придавленный обломком собственного дома. Его лицо было бледным, как полотно, глаза закрыты. Кровь текла из-под обломка, растекаясь по пыльной земле тёмной, почти чёрной лужей. Около него сидела старуха Нонс. Я подлетела туда, приземлилась рядом. — Ром… милый… ты же клялся не оставлять меня. Ты обещал… — шептала старуха, гладя его по голове дрожащей рукой. Рома убил не титан. Его раздавил обломок дома. Была видна только верхняя часть — голова, плечи, грудь. Низ был под обломками. Его глаза были открыты, но взгляд был пустым, застывшим. Он умер… — Нонс… надо уходить, — прошептала я ей, опускаясь на колени рядом с ней. Она подняла на меня глаза. Её не удивило, что на мне плащ Разведкорпуса. Её не удивляло ничего. Ей было плевать. Абсолютно плевать. В её глазах была только пустота. Такая же, как у её мёртвого мужа. — Я не могу его оставить… — сказала она тихо. — Мы не можем тут находиться, тут опасно, — настаивала я, оглядываясь. Титаны приближались. Я слышала их шаги — тяжёлые, неровные, всё ближе и ближе. — Я останусь, — сказала она мне. В её голосе не было страха. Не было надежды. Была только решимость. Спокойная, твёрдая, как камень. — Но… — попыталась я. — Я останусь тут! — перебила она меня, и её голос вдруг стал громким, почти крикливым. — Я не оставлю его! Без него моя жизнь бессмысленна! Ты понимаешь? БЕССМЫСЛЕННА! Я посмотрела на неё с сожалением. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она просто сидела рядом с мужем и ждала. Я не спасу того, кто хочет умереть. Я отошла от неё. Сделала шаг, второй, третий. Потом обернулась. — Спаси того, кто хочет жить, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — И избавь нас от этих тварей. — Спасу, — ответила я. Мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Правда, спасу. Я обещаю, что избавлю этот мир от этих тварей. Она не ответила. Она просто снова повернулась к мужу и взяла его за руку. Я оттолкнулась от земли, выпустила крюки и взлетела. Поднимаясь в воздух, я посмотрела назад. Увидела, как к Нонс подходит титан. Трёхметровый, маленький, но смертоносный. Он наклонился над ней, его тень накрыла её и тело Рома. Она не кричала. Она даже не вздрогнула. Она просто закрыла глаза и улыбнулась. Она хотела воссоединиться со своим любимым. — Простите, — прошептала я. Титан сомкнул челюсти. Я отвернулась и полетела дальше. Она права. Я должна спасти тех, кто хочет жить. И избавить этот мир от этих тварей. И я это сделаю. Клянусь.

Стена Марии. Площадь у пролома.

Я взлетела на крышу ратуши — самого высокого здания на площади, откуда открывался вид на весь хаос. И увидела, какой творится ад. Я должна. Я должна их всех спасти. Хотя бы сотню… хотя бы десяток… хотя бы кого-то. Нужно что-то придумать. Это совсем не вариант — одновременно эвакуировать жителей и убивать титанов. Я не смогу. Даже я не могу быть везде сразу. Я увидела гарнизон. Их плащи мелькали в толпе, как испуганные птицы. Они не знали, что делать. Они бегали туда-сюда, пытались эвакуировать жителей и одновременно пытались сражаться с титанами, но у них не получалось ни то, ни другое. Гарнизон должен заниматься только эвакуацией. Он не способен на большее. Эти люди не тренировались годами, как мы в Разведкорпусе. Они не смотрели в глаза смерти каждую неделю. Они не знали, что такое титаны вблизи — до сегодняшнего дня. Я летела, и ветер свистел в ушах, рвал непослушные черные пряди волос из-под капюшона. Пыль с разрушенной стены плотной, едкой пеленой висела в воздухе, застилая солнце и окрашивая мир в грязно-жёлтый, апокалиптический цвет. В этом свете всё казалось нереальным — будто я попала в один из своих кошмаров, только наяву. Я подлетела к ним и увидела кучку перепуганных солдат, которые метались между толпой обезумевших гражданских, пытаясь построить хоть что-то, отдалённо напоминающее оборонительную линию. Их было человек двадцать — мокрые от пота, с красными от пыли глазами, с дрожащими руками. Командир, молодой лейтенант с лицом, искажённым чистым, недетским ужасом, орал что-то невнятное, размахивая руками. Его голос тонул в всеобщем реве, как писк мыши в урагане. Никто его не слушал. Никто не видел. Он был просто ещё одним испуганным человеком в толпе испуганных людей. — Отходим к воротам! Организовать коридор! Не толпитесь! — кричал он, но его голос срывался на фальцет, и никто не обращал на него внимания. Идиоты. Совсем забыли, что значит — быть съеденными заживо. Разучились. Сто лет мира сделали их мягкими, трусливыми, неприспособленными. Я приземлилась на плоскую крышу ратуши с глухим, уверенным стуком. Сапоги ударили по черепице, и несколько кусочков откололись и упали вниз. Площадь открывалась как на ладони. Три титана — один семиметровый и два поменьше, метра по пять — уже в двух кварталах отсюда, методично ломали дома. Из развороченных окон, как из кукольных домиков, вываливались человеческие фигурки — кто-то пытался вылезти сам, кого-то вышвыривали взрывы, кто-то просто выпрыгивал, разбиваясь насмерть. Гарнизонные солдаты у установленных на площади пушек судорожно палили. Ядра летели мимо, отскакивали от толстой шкуры титанов, не причиняя вреда, лишь привлекая внимание чудовищ к самой плотной толпе. Один из титанов повернул голову на звук выстрела и медленно, но уверенно направился к пушкам. Нет. Так нельзя. Я набрала воздуха в лёгкие. Глубоко, полной грудью. Не для крика отчаяния. Для приказа. Того самого, что когда-то прорезал грохот битвы за Стеной и заставлял дрожащих новобранцев перестать трястись и начать действовать. Того самого, который я не использовала два года. — ГАРНИЗОН! — мой голос, низкий, хриплый от долгого молчания, но выкованный в стали тысяч команд, рассек гул толпы, как клинок. — Кто здесь старший по званию?! Синие накидки замерли. Головы повернулись ко мне. В их глазах — недоверие, растерянность, замешательство. Зелёный плащ? Разведчик? Здесь? В Шиганшине? Откуда? Почему? Лейтенант, обернувшись, увидел меня. Его взгляд скользнул по моей фигуре, по безупречной, готовой к бою стойке, по лицу и глазам, в которых не было ни капли его страха. Там была только холодная, расчётливая ясность. Там был тот, кто знал, что делать. Кто видел это всё раньше. — Я… я лейтенант! — выкрикнул он, голос срывался на фальцет. — Лейтенант Густав! — Отлично, лейтенант Густав! — парировала я, не спускаясь с крыши. Мой голос не орал. Он нёсся, покрывая площадь, вкладываясь в каждое ухо, в каждую испуганную душу. — Сейчас ваша задача — эвакуировать жителей за стену Розу! Как можно больше и быстрее, хоть на своих двоих — но чтобы переправили! Лейтенант замер. Его молодое лицо — ему было не больше двадцати трёх — выражало полный шок. Мозг, затуманенный адреналином и паникой, отчаянно пытался переварить приказ. Приказ от какой-то девушки в зелёном плаще, которая стояла на крыше и говорила так, будто она здесь главная. Будто она имела на это право. — Но… — пробормотал он. — А как же… а кто будет… защищать стену… — СТЕНА УЖЕ ПРОБИТА, ЛЕЙТЕНАНТ! — рявкнула я, и в моём голосе зазвучала та самая сталь, что заставляла затихать драчунов в казарме. Сталь того, кто не сомневается. Кто знает. Кто уже прошёл через этот ад и вышел с другой стороны. — ВАША ЗАДАЧА ТЕПЕРЬ — СПАСАТЬ ЛЮДЕЙ, А НЕ УМИРАТЬ ВМЕСТЕ С НИМИ! Каждая секунда, потраченная впустую, — десятки трупов! Что-то дрогнуло в его глазах. Древний, животный инстинкт подчинения перед безусловным авторитетом, перед тем, в ком нет страха, пересилил устав и панику. Он резко обернулся к своим людям и закричал, уже с ноткой решимости, с ноткой надежды — той самой, которую я так хорошо знала: — Немедленно начать эвакуацию жителей на корабли! Умещать как можно больше! Сначала детей и женщин! Не жадничать, не толкаться, организовать очередь! Солдаты забегали быстрее. Кто-то побежал к причалам, кто-то начал расталкивать толпу, создавая коридор. Движение появилось. Первый шаг к порядку был сделан. — Приказ номер два! — продолжила я, мой взгляд уже сканировал прилегающие улицы, оценивая следующие угрозы. — Все, у кого есть исправное маневренное оборудование и хоть капля смелости в жилах, — за мной сражаться! Остальные — помогайте гражданским эвакуироваться! Организуйте коридор, не дайте им затоптать друг друга! Берите пример с того парня! Я резко указала рукой в сторону, где взрослый гарнизонный сержант — лысый, коренастый, с красным от напряжения лицом — сам бледный как полотно, но стиснув зубы, пытался направлять поток беженцев, расталкивая паникеров и создавая хоть какую-то организацию. Он не сдавался. Он делал свою работу. Я запомнила его лицо. Люди начали двигаться. Медленно, хаотично, с криками и плачем, но движение, направление появилось. Толпа больше не стояла на месте — она текла в сторону причалов, к кораблям, к спасению. Кто-то тащил узлы с пожитками, кто-то вёз тележки с детьми, кто-то просто бежал, спотыкаясь и падая, но поднимаясь снова. Пять-шесть солдат гарнизона, с бледными, но уже более сосредоточенными лицами, по очереди взлетели на крышу, приземлившись рядом со мной. Они смотрели на меня не как на надежду — как на последнюю надежду выжить в этом кошмаре. В их глазах был страх, но был и огонь. Маленький, слабый, но живой. — Как вас звать? — коротко бросила я самому решительному на вид парню с упрямым подбородком и шрамом над бровью. — Б-болд, — ответил он, и его голос дрожал, но он держался. Стоял прямо, смотрел мне в глаза. — Болд. Ты и ты, — я кивнула на ещё одного, хрупкого на вид, но с цепкими руками и быстрыми глазами. — Летите на ту улицу. Видите? Там пятиметровый загородил главный проход. Не атакуйте. Ваша задача — отвлечь. Кричите, свистите, бросайте в него камнями, что угодно. Заведите его в переулок — там узко, он замедлится. Поняли? Болд, почувствовав конкретную, понятную задачу, а не абстрактный ужас, резко кивнул. В его глазах вспыхнула искра — та самая, которую я так любила видеть в глазах своих новобранцев. Искра надежды. Искра жизни. — Поняли! — и они оба, толкнув друг друга для храбрости, взлетели в сторону цели. Их полёт был неуклюжим, не таким плавным, как у опытных разведчиков, но они летели. Они делали. Господи, если бы сейчас здесь был хоть кто-то из моих старых… Копер с его снайперской точностью, Лиза с её бешеной скоростью, даже угрюмый Хелмут с его грубой силой… Мысль пронзила меня, острая и горькая, как лезвие. Именно сегодня. Когда Разведкорпус только вернулся с вылазки. Когда многие полегли. Когда они ещё не оправились от потерь. Когда они, возможно, даже не знают, что здесь происходит. Но сейчас некогда было горевать. Этих гарнизонных щенков надо было научить кусаться. Прямо сейчас. — Остальные — со мной! — я рванула трос, и моё тело понеслось вперёд, разрезая пыльный воздух. Черепица треснула под моими ногами, но я уже была в воздухе. — В бой даже не думайте вступать! Только отвлекать! — приказала я на лету, оборачиваясь к солдатам, которые едва поспевали за мной. — А… вы… вы? — спросил один из солдат, молодой парень с веснушками, тяжело дыша от напряжения. — А я резать, — сказала я. И нырнула вниз, к первому титану. Мы подлетали к семиметровому титану, который уже засовывал свою лапу в окно второго этажа, вырывая оттуда плачущую, бьющуюся в его руках женщину. Её ноги болтались в воздухе, она кричала так, что звенело в ушах. Её ребёнок — маленькая девочка лет трёх — стояла внизу и тянула к ней руки, заливаясь слезами. — Делаете что угодно, но отвлекайте! — крикнула я и мигом подлетела к титану. Газ в цилиндрах выдохся как раз над головой чудовища. Чёрт. Как не вовремя. Я камнем упала прямо на макушку титана. Он уже подносил женщину к своей пасти — я видела её искажённое ужасом лицо, её раскрытый в крике рот, её глаза, полные смерти, — как я скатилась по макушке к шее и в нужном месте вонзила клинок, провернув его одним резким, отработанным движением. Кровь титана брызнула в лицо — горячая, парящая, едкая. Титан стал разжимать лапу, его пальцы разжались, и женщина с криком упала на тротуар, но тут же была подхвачена и утащена в подъезд двумя гарнизонными солдатами, которых я не посылала, но которые, увидев мой манёвр, нашли в себе смелость действовать сами. Девочка. Я подхватила её на лету — она была лёгкой, как пушинка, — и спустила к матери. Женщина прижала дочь к груди и зарыдала, но они были живы. Это был хороший знак. Я свалилась вместе с титаном, приземлившись на кучу обломков. Гарнизон спустился с здания ко мне и стоял в шоке, разинув рты. Их лица были белыми как мел, глаза округлились. Семиметровый гигант, ещё секунду назад бывший воплощением ужаса, беспомощно рухнул, обдав всё вокруг клубами горячего пара и брызгами едкой, дымящейся крови. Его тело дымилось и испарялось на глазах. — Рот закройте, а то муха залетит, — сказала я им, отряхиваясь от пыли и крови. Плащ был испачкан, но это было неважно. — Это было… — хотел сказать один, но не закончил. — Знаю, знаю. Это было восхитительно и завораживающе, — ответила я за него, не дав закончить. — Мне нужны баллоны с газом. Мой закончился. Мне в эту же секунду один из гарнизона — тот самый веснушчатый парень — протянул баллоны. Видимо, носил с собой запасные. Умный мальчик. Я быстро, не медля, заменила пустые на полные, затянула ремни, проверила подачу. Газ зашипел — всё работало. Я окинула взглядом район. Болд и его напарник справлялись — видно было, как они мелькали у входа в переулок, заманивая туда пятиметрового. Тот глупо поворачивался, пытаясь схватить их, но они были слишком быстрыми для него. Хорошо. Молодцы. Ещё один титан, трёхметровый, быстро приближался с юга. Его маленькие, жадные глазки уже выискивали добычу на площади. Он был мелким, но от этого не менее опасным. — Тот следующий. Вы отвлекаете, я режу. Будете стоять с открытыми ртами — лучше идите эвакуировать жителей, иначе съедят, — сказала я и рванулась вперёд. Мой взгляд сканировал улицы — и наткнулся на него. В развороченном дверном проёме того самого одноэтажного дома, из которого я только что вытащила женщину, лежало маленькое тельце. Мальчик. Лет пяти. Не раздавленное, не изувеченное титаном. Он выглядел почти целым — лишь голова неестественно запрокинута, а рука вытянута вперёд, будто он заснул, упав с кровати. Но взгляд его широко открытых глаз был пуст и застекленев. В них отражалось только кровавое небо. Рядом, в пыли, валялась простенькая, самодельная деревянная игрушечная лошадка — с отбитым ухом и колесиками, которые больше не крутились. Я пролетела мимо на полной скорости. Ребёнок… Я посильнее сжала рукоять, так что костяшки побелели. Мертв, его не спасти… скончался от удара о стену при падении. Ему нельзя помочь. Я должна спасти живых. Мёртвым я уже ничем не смогу помочь. Ненавижу. Как так? Почему? Этот ребёнок только начал жить. Он даже не знал, что такое титаны. Он, наверное, играл в солдатиков и мечтал стать рыцарем. Или капитаном. Или просто хотел вырасти. Уроды… я перережу всех… всех до единого. Мои «ученики» отвлекали другого титана. Я успела убить трёхметрового — быстро, точечно, без лишних движений — и полетела к ним. Но один из гарнизонных — молодой парень, которого я не запомнила, — подлетел слишком быстро, слишком близко. Он хотел помочь. Он хотел быть героем. Резко титан повернул свою голову с открытой пастью и схватил солдата. Послышались крики. Титан сжал челюсть сильнее — солдата разрезало пополам. Его ноги упали на землю… от него остались только ноги в форменных штанах и сапогах. — ОЛДАТ, НЕТ! — послышались крики его товарищей. Я быстро, точечно перерезала титану шею — клинок вошёл в плоть, провернулся, и титан рухнул — и остановилась на крыше рядом с ними. Солдаты, стоявшие там же, в этот момент поняли, на что подписались. Стали плакать и не могли пошевелиться. Их трясло. Кто-то сполз по стене и закрыл лицо руками. Кто-то кричал, звал товарища по имени, будто тот мог ответить. Кто-то просто смотрел в пустоту, не моргая. Они не готовы… — Возвращайтесь к лейтенанту, — сказала я. Они не реагировали. Так и стояли, глядя на тело товарища, на лужу крови, которая растекалась по брусчатке, впитываясь в трещины между камнями. Я подошла к одному из них — к веснушчатому парню, который дал мне баллоны, — и влепила пощёчину. Звонкую, больную, отрезвляющую. — Я СКАЗАЛА — ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ! — крикнула я, глядя ему прямо в глаза. Солдаты очнулись. Их лица были мокрыми от слёз, но они кивнули. Они поняли. Они послушались. Они развернулись и, плача, спустились с крыши, направившись к лейтенанту. Веснушчатый парень обернулся на секунду, посмотрел на меня, и я увидела в его глазах благодарность. И ненависть. И решимость. Не смогла спасти… ещё одного… Твари…Ненавижу… Астя, нет времени на сожаления. Нет. Очнись. Я оттолкнулась, снова взвилась в воздух. Мой зелёный плащ мелькнул в клубах пыли, как знамя. Как предупреждение. Как обещание. Я летела к Болду. Болд и его напарник всё ещё кружили вокруг пятиметрового титана, заманивая его в переулок. Тот, глупый, шёл за ними, как телёнок на верёвочке, размахивая руками и щёлкая зубами. — Заводите его! — крикнула я, подлетая. — Я сзади! Я обогнула титана по широкой дуге, заходя со спины. Он не заметил меня — все его внимание было приковано к Болду, который дразнил его, крича и размахивая руками. Я подлетела к затылку. Клинок вошёл в плоть. Проворот. Титан рухнул, даже не поняв, что произошло. Болд приземлился на крышу рядом со мной, тяжело дыша. Его лицо было красным, на лбу выступил пот, но глаза блестели. — Это… это было… — начал он. — Не расслабляйся, — перебила я. — Их ещё много. Я посмотрела в сторону пролома. Титаны всё ещё лезли. Их было слишком много. Я не справлюсь одна. Но я должна. — Возвращайся к лейтенанту, — сказала я Болду. — Помогай эвакуировать. — А вы? — спросил он. — А я буду резать, — ответила я. И рванулась вперёд — навстречу новым титанам, новым крикам, новой крови. Я не знала, сколько их ещё придёт. Я не знала, сколько я смогу убить. Я не знала, выживу ли сама. Но я знала одно: я не остановлюсь. Пока в моих руках есть клинки, пока в баллонах есть газ, пока в сердце есть ярость — я буду убивать их. За каждого ребёнка. За каждую мать. За каждого отца. За старика Рома и старуху Нонс. За солдата, который хотел быть героем. За всех, кого я не смогла спасти. Я буду резать.