IV

Классический случай, когда "демо-версия" идеала из школьных коридоров оказалась бесконечно далека от "полной версии" с её суровой биологической нагрузкой. Ёхэй обожал эстетику Томои — этот холодный прищур, статную фигуру и ауру спокойствия. Но он не учел, что это тело поставляется в комплекте с целым набором "побочных эффектов" взрослого мужчины. В тесной кухне дома Фурукава. Сунохара пытается налить себе чай, но его огромные пальцы кажутся ему связкой сарделек, которые не слушаются. С грохотом роняет ложку, и этот звук в утренней тишине резонирует в его новой широкой грудной клетке: — Да почему всё такое маленькое?! Эта кружка раньше была нормальной, а теперь она выглядит как наперсток! Томоя заходит, потирая заспанные глаза "дохлой рыбы", и привычно ударяется плечом о дверной косяк: — Привыкай, каланча. Это называется "проблемы габаритов". Ты теперь не воробушек, ты — авианосец. А авианосцы в тесных гаванях всегда сносят причалы. Он начинает перечислять Ёхэю всё то, что не было видно со стороны в школе: Запахи: —Помнишь, как ты говорил, что от меня пахнет „мужественной прохладой“? Это был дезодорант, парень. На самом деле тело Оказаки — это фабрика тестостерона. Твой метаболизм теперь работает на высоких оборотах. Неуклюжесть: —Твои руки стали длиннее, а центр тяжести сместился. Теперь ты будешь сшибать углы столов бедрами и задевать головой люстры. Твоя „статность“ — это постоянная борьба с земным притяжением. Взрослые потребности: —Твои суставы теперь будут ныть к дождю, а спина — требовать ортопедический матрас. Быть „шкафом“ — это значит нести на себе лишние тридцать килограммов костей и мяса 24 часа в сутки. Сунохара отчаянии пишет в блокноте, потому что его новый голос кажется ему слишком громким для утра: —Я ДУМАЛ, БЫТЬ ТОБОЙ — ЭТО ЗНАЧИТ ПРОСТО ВЫГЛЯДЕТЬ КРУТО! Я НЕ ПОДПИСЫВАЛСЯ НА ПОТЛИВОСТЬ И БОЛЬ В ПОЯСНИЦЕ! ПОЧЕМУ МОЙ КЛЫК ПОСТОЯННО ПРИКУСЫВАЕТ ГУБУ?! Томоя смеется своим глубоким басом:? — Потому что это не косплей, Ёхэй. Это жизнь. Ты хотел быть идеалом? Ну так вот он — во всей красе, с запахом пота, щетиной, которая колется, и необходимостью покупать обувь в спецмагазинах для великанов. Сунохара смотрит на свою огромную ладонь, которой он теперь может накрыть лицо Томои целиком: — Папа... я чувствую себя старым... Мне восемнадцать, а я ощущаю себя сорокалетним оссаном, который просто хочет прилечь и чтобы его не трогали...  — Поздравляю. Это и есть высшая стадия оказакизации. Теперь ты понимаешь, почему я в школе всегда был таким ленивым. Просто носить это тело — уже работа. Самый болезненный и одновременно комичный момент в жизни Сунохары: он внезапно стал воплощением всего того, что считал "анти-эстетичным". Его идеальный мир бисёнэнов из манги разбился о суровую физиологию Оказаки. 1. Трагедия 45-го размера Раньше Ёхэй считал, что у красавцев должны быть маленькие, изящные ступни. Он видел тяжелые ботинки Томои и думал: "Боже, какой безвкусный грубиян, носит калоши как у строителя". Сейчас: Его собственные ступни выросли так, что он больше не может "порхать". Он буквально впечатывается в землю при каждом шаге. — Ну что, "Золушка"? Твои хрустальные туфельки лопнули? Добро пожаловать в мир, где обувь выбирают по весу, а не по фасону. — ухмыльнулся Томоя. 2. Битва с "Синей тенью" Для Сунохары щетина была признаком "грязного, немытого мужика". Он был уверен, что у Томои лицо гладкое от природы, а не от того, что тот бреется дважды в день. Сейчас: Он в ужасе видит синеватую тень на подбородке уже к обеду. — Это не кожа, это наждачка! Я превращаюсь в бандита из подворотни! Оказаки, ты тоже такой колючий?! — Я всегда таким был, Ёхэй. Ты просто был слишком занят покраской своих корней, чтобы заметить реальность. 3. Проклятие бездонного желудка Сунохара всегда гордился тем, что ест как птичка (чтобы не портить фигуру). Он считал огромный аппетит чертой "неотесанных мужланов". Сейчас: Его новый метаболизм требует калорий как промышленная печь. Он ловит себя на том, что доедает за всеми остатки натто. — Смотри, Нагиса! Наш "принц" только что проглотил недельный запас риса. Кажется, его гены Оказаки наконец-то победили его диету для девочек. Томоя в восторге, потому что тайное стало явным. Он годами слушал нытье Сунохары о "грубых чертах", зная, что внутри Ёхэя спит точно такой же "грубый мужик". Теперь, когда Сунохара вынужден жить с тем, что презирал, Томоя чувствует, что справедливость восторжествовала. Ему нравится, что Сунохара больше не может строить из себя "неземное существо". Он наслаждается тем, как Ёхэй краснеет, когда Нагиса хвалит его "мужественные руки". Это лучший способ доказать Сунохаре, что быть Оказаки — это не выбор, а судьба. Тяжелая походка Оказаки — это не просто манера ходить, это физическое проявление его веса, плотных костей и общей "приземленности" оссана. Для Сунохары, который привык порхать как назойливая муха, это стало ещё одним биологическим шоком. Сунохара пытается "тихо" прокрасться на кухню за ночным дожором (метаболизм требует жертв): —Так... Главное — бесшумно. Я ниндзя... Я легкий ветерок... Я всё еще тот щуплый блондин... БАМ. БАМ. БАМ. Каждый его шаг отдается глухим ударом в половицы. Посуда в шкафу внизу начинает жалобно звенеть. Акио кричит снизу: — ВНУК! ХВАТИТ ТОПТАТЬ КАК МАМОНТ! ТЫ МНЕ ВСЁ ТЕСТО ОСАДИШЬ СВОИМИ ПЯТКАМИ! Сунохара замирает, в ужасе глядя на свои ноги: —Это не я! Это пол старый! Томоя выходит из своей комнаты, его походка звучит абсолютно так же — размеренно и тяжело: —О, Ёхэй. Пытаешься косплеить привидение? У тебя не выйдет. У нас, Оказаки, шаг весит тонну. Мы не ходим, мы вбиваем себя в пространство. —Почему?! Почему я не могу ходить бесшумно? Я раньше двигался как кошка! А теперь я звучу как строительная свая, которую забивают в грунт! Томоя ухмыляется, встает рядом и они синхронно делают шаг — пол содрогается под их общим весом 45-го размера: —Потому что у тебя теперь тяжелые мышцы и костяк Оказаки. Мы привязаны к гравитации сильнее других. Смирись, сын. Ты теперь не "искра", ты — "скала". Твой приход слышно за три квартала. Мэй выглядывает из комнаты, потирая глаза: —Братик, когда ты идешь, у меня люстра качается. Ты можешь хотя бы не топать пятками? Ты же не слон в белом смокинге! Сунохара в отчаянии пытается прыгнуть, но приземляется с таким грохотом, что внизу падает картина: —Я НЕ СЛОН! Я ПРОСТО КРУПНЫЙ ПАРЕНЬ! Нагиса ласково говорит снизу: —Мальчики, вы так громко ходите... Это так успокаивает. Я сразу чувствую, что в доме есть защитники. Прямо как два больших добрых медведя. Сунохара садится на ступеньку, которая под ним скрипит: —МЕДВЕДИ... ТЮЛЕНИ... МАМОНТЫ... ВЕРНИТЕ МНЕ МОЮ ЛЕГКОСТЬ! Я ХОЧУ ЛЕТАТЬ, А НЕ ГНУТЬ БАЛКИ ПЕРЕКРЫТИЙ! Томоя хлопает его по плечу: —Забудь. Окадаки рождены, чтобы твердо стоять на земле. Иди ешь, "тяжеловес", а то от твоего топота у тебя самого калории кончились. Сунохара дошел до ручки. Он всерьез решил обмануть физику и генетику Оказаки. Его комната теперь завалена пособиями по балету, ниндзюцу и анатомии крупных млекопитающих. Он сел на полу гостиной (стулья под ним подозрительно трещат), обложившись книгами с названиями вроде "Искусство поступи тени" и "Как ходить, если вы весите как пианино". Сунохара лихорадочно листает страницу своим огромным пальцем: —Так... "Переносите вес на внешнюю сторону стопы... Ставьте ногу с носка на пятку..." (Он встает, пробует сделать шаг, но пол под его 45-м размером издает звук раскалывающегося айсберга: ХРУСТЬ-БДЫЩ). Томоя медленно заходит в комнату, не глядя на него: —Книга №4, страница 12: "Для тяжелых костей Оказаки гравитация работает вдвое сильнее". Можешь не искать, я это в детстве читал. —Не может быть! Должен быть способ! Почему ты ходишь как хозяин жизни, а я — как Годзилла в посудной лавке?! Я хочу бесшумно подкрадываться к холодильнику! Томоя усмехается, опираясь на косяк: —Бесшумно? С твоими плечами и этим вихром из восьмидесятых? Ты когда идешь, воздух вибрирует, Ёхэй. Ты — акустическое явление. Твои шаги — это сердцебиение этого дома. Акио кричит с кухни: —КТО ТАМ ОПЯТЬ ПЕРЕСТАВЛЯЕТ ТЕКТОНИЧЕСКИЕ ПЛИТЫ?! Внучок, бросай макулатуру! Никакие книги не сделают из бегемота бабочку. Иди лучше помоги Нагисе донести кастрюлю супа, твоя "тяжелая поступь" как раз вовремя — мы все проголодались! Мэй подбирает одну из книг: "Секреты походки гейши"? Серьезно, братик? Ты хочешь семенить в своем белом смокинге? Сунохара выхватывает книгу, краснея: —Я просто ищу баланс! Я не хочу, чтобы Кё узнавала о моем приближении за три квартала! Томоя подмигивает: —Поздно. Она уже на крыльце. Сказала, что почувствовала твое "присутствие" ещё у светофора. Смирись, сынуля. Ты — Оказаки. Нас нельзя не заметить. Мы — фундамент, а фундамент не умеет летать. Сунохара падает обратно на пол, отчего в шкафу падает ваза: —Я ПРОКЛЯТ КНИЖНЫМИ ЗНАНИЯМИ, КОТОРЫЕ НЕ РАБОТАЮТ НА МОИХ ГЕНАХ! Гены Акио — это не просто биология, это стихийное бедствие, которое дремало в Ёхэе, перепрыгнув через хрупкую Нагису, чтобы взорваться в её сыне с удвоенной силой. Вот как проявилось наследство деда в "обновленном" Ёхэе: Биологический рикошет (Закон Менделя по-оказаковски) — Нагиса всегда была слабой и болезненной, но она послужила "тихим проводником" для генов Акио. В Ёхэе эти гены нашли идеальную почву. Вместо того чтобы унаследовать хрупкость матери, Ёхэй получил фундаментальность деда. Его скелет уплотнился, плечи раздались вширь, а метаболизм стал таким, что он может переварить даже опасный хлеб Санаэ без последствий. Голосовой резонанс — если бас Томои дал Ёхэю бархатистость и сарказм, то гены Акио добавили туда децибелы. Когда Ёхэй злится, его крик теперь не звучит как писк Сунохары. Это рык хищника, от которого вибрируют стаканы в радиусе километра. Томоя язвит, а Ёхэй (как и Акио) — сотрясает пространство. "Режим Мужика" и физическая мощь Раньше Ёхэй летал от любого щелчка. Теперь в нем проснулась та самая безумная сила Акио Фурукавы. Он обнаружил, что может таскать три мешка муки за раз и не запыхаться. Его тело инстинктивно знает, как махать бейсбольной битой и как стоять намертво, защищая вход в пекарню. Акио хлопает Ёхэя по спине так, что тот выбивает пыль из своей мешковатой толстовки: — ГЛЯДИТЕ! Это мои плечи! Моя грудная клетка! Нагиса, ты дала миру настоящего Фурукаву, хоть он и покрасился в синий в честь своего непутевого отца! Томоя лениво возражает: — Вообще-то, рост и цвет волос мои. Не приписывай себе все заслуги, старик. — Я чувствую себя так, будто во мне проснулся экскаватор. Я вчера случайно оторвал ручку у двери, когда просто хотел её открыть. — ЭТО ГЕНЫ, ВНУЧОК! Это мощь пекарни! Ты — Окадзаки снаружи, но Фурукава внутри! Теперь я спокоен: если я уйду на покой, этот дом будет под защитой такого же сумасшедшего великана, как я! Для Ёхэя гены Акио стали биологической броней. Если Томоя научил его выживать морально, то Акио сделал его неуязвимым физически. Он больше никогда не будет слабым "желтым блондинчиком" над которым издевается весь город. Ёхэй спрашивает, глядя на Акио: — Значит, я теперь тоже должен бегать за воришками с битой? Акио: — Не должен, внучок. Ты захочешь. Это в крови! Его жизнь превратилась во взрывной боевик. Гены Акио, которые спали в кроткой Нагисе, пробудились в её сыне с удвоенной силой. Теперь Ёхэй — это опасная смесь меланхоличного облика Томои и необузданной мощи Акио. В кухне пекарни Фурукав Санаэ выставляла на стол свой новый шедевр — хлеб "Гранитная Роза",который настолько твердый, что искрит при соприкосновении с ножом. Томоя пытается незаметно спрятаться за холодильник. Санаэ со слезами завопиоа: — Мой хлеб... его нельзя даже распилить ножовкой... я никчемная женщина! — с ериком убегает на улицу. — Ну вот, опять... Внезапно Сунохара вскакивает. У него непроизвольно выпирает острый клык, взгляд становится диким, а голос обретает хриплую мощь Акио. Он бьет кулаком по столу — и стол жалобно трещит, пуская трещину по центру.: — СТОЯЯЯТЬ! КТО СКАЗАЛ "НИКЧЕМНАЯ"?! ЭТОТ ХЛЕБ — НЕ ЕДА, ЭТО ОРУЖИЕ ДЛЯ НАСТОЯЩИХ ГЕРОЕВ! Я БУДУ ГРЫЗТЬ ЕГО, ПОКА МОИ ЗУБЫ НЕ ПРЕВРАТЯТСЯ В ПЫЛЬ! Он хватает "розу" и с яростным хрустом вгрызается в неё, случайно снося локтем дорогую вазу Санаэ. Ваза вдребезги, но Сунохара даже не замечает.: — БАБУЛЯ САНАААААЭ! ВЕРНИТЕСЬ! ВАШ ХЛЕБ КРЕПЧЕ МОЕЙ ВЕРЫ В СУДЬБУ! Я ЗАЩИЩУ ЕГО ОТ ЛЮБОГО, КТО СКАЖЕТ ПЛОХОЕ СЛОВО! Акио вылетает из коридора, разрывая на себе рубашку.: — МОЯ КРОВЬ! МОЯ ПОРОДА! Нагиса, смотри! Это же я, только моложе и с лицом этого прохвоста Томои! Внучок, круши всё! Хлеб Санаэ — это святое! Нагиса хлопает в ладоши, её глаза светятся восторгом: — Ой, Ёхэй-кун! Ты такой мужественный! Я так счастлива... Ты не только похож на Томою-куна, но и в папу пошел! Настоящий мужчина семьи Фурукава-Окадзаки! Мэй восхищенно произнесоа: — Братик, ты только что сломал стол рукой! Ты круче, чем в моих самых смелых мечтах! Вечером Сунохара забился в угол своей комнаты, с ужасом глядя на свои руки, которыми он случайно вырвал дверную ручку пять минут назад. Его клык всё еще торчит, напоминая о мутации. — Оказаки...Забери их. Умоляю, забери эти гены назад! Томоя лениво прислонился к косяку, подбрасывая в руке ключ от вырванной ручки:— Извини, Ёхэй. Генетика — это дорога в один конец. Теперь ты официально Акио 2.0. — Но я не хочу орать! Я не хочу защищать хлеб, который можно использовать как строительный материал! Я случайно сломал телевизор, когда пытался просто переключить канал! Я боюсь засыпать, вдруг я во сне начну играть в бейсбол и разнесу весь дом! — Зато Нагиса довольна. Она говорит, что когда ты орешь, она чувствует себя как дома. А Акио уже купил тебе комплект маек-алкоголичек. Сунохара падает на колени, его крик отчаяния непроизвольно звучит как боевой клич: — НЕТ! ЗАБЕРИТЕ ЭТО! Я ХОЧУ БЫТЬ СЛАБЫМ! Я ХОЧУ БЫТЬ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ! САКАГУЧИ-САН, БОРИСЬ С ЭТИМ! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ГИБРИДОМ ПЕКАРЯ И ТРОЛЛЯ! Акио кричит из-за двери: — ЭЙ, ВНУЧОК! ТАМ НУЭРАТУРИШИЯ ПЛОХО КУШАЕТ БАБУШКИН ХЛЕБ! ИДИ, ГАРКНИ НА НЕГО ТАК, ЧТОБЫ У НЕГО КОПЫТА ПОДОГНУЛИСЬ! Сунохара в ужасе закрывает рот руками, но его тело само встает и направляется к двери: — ИДУУУУ! СЕЙЧАС Я ЕГО ПОСТРОЮ! А мысленно: —Помогите... моё тело — мой враг... Классическое суеверие стало последней соломинкой для утопающего Сунохары! Он готов на любое унижение, лишь бы вернуть свои законные 167 сантиметров и перестать подпирать макушкой облака. Гостиная дома Фурукава. Сунохара распластался на ковре, как выброшенный на берег кит. Его ноги упираются в телевизор, а голова — в порог кухни.) Через 10 минут прыжков Сунохара встает, потирая ушибленную поясницу. Он выпрямляется... и его голова с глухим стуком снова бьется об ту же самую люстру. —Окадзаки! Умоляю! Переступи через меня! Слышишь? Старое поверье гласит: если через кого-то переступить, он перестанет расти! Сделай это! Сделай это десять раз! Сделай сальто через меня! Я хочу уменьшиться! Томоя стоит над ним, засунув руки в карманы и лениво разглядывая этот "генетический пейзаж": — Ну не знаю, Ёхэй... Ты такой широкий, что мне понадобится шест для прыжков в высоту, чтобы тебя перемахнуть. И вообще, ты уверен? А вдруг магия сработает криво и у тебя уменьшится только голова? Будешь ходить как качок-микроцефал. — ПЛЕВАТЬ! Просто сделай это! Я не могу больше жить в этом теле « "жеребца"! Я хочу в свои старые кеды! Акио выходит с подносом булочек: — ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ?! Почему посреди моей гостиной лежит фундамент для нового торгового центра?! — Да вот, Акио, ваш внучок хочет применить народную медицину. Просит, чтобы я через него попрыгал. Говорит, хочет стать карманным изданием. Акио ставит поднос и начинает разминатьс: — ПЕРЕСТУПИТЬ?! Это работа для профессионала! Отойди, Томоя! Я перепрыгну через него с разбега, неся в руках корзину с моим "Хлебом Тяжелой Судьбы"! Это усилит эффект давления! Нагиса вбегает в комнату: — Ой, папа, подожди! Если ты переступишь через него слишком сильно, он может совсем исчезнуть! Ёхэй-кун, может, лучше просто подстричься? Сунохара рычит с пола: — НЕТ! Прыгайте! Все прыгайте! Мэй, зови соседей! Устройте марафон через мое тело! Томоя переступает через него с самым скучающим видом, намеренно задевая Сунохару подошвой: — Ну как? Чувствуешь, как позвоночник складывается в гармошку? Нет? Странно. Видимо, гены Оказаки обладают иммунитетом к суевериям. Акио совершает грандиозный прыжок, выкрикивая: —УМЕНЬШИСЬ, ДЕМОН РОСТА! Половицы трещат, люстра падает прямо на задницу Сунохары. Ушио тоже перешагивает через братика, но случайно садится ему на спину, как на коня: — Иго-го, большой братик! Поехали на кухню за соком! — Ничего не вышло... Я всё еще огромный... и теперь у меня ещё и спина в отпечатках ваших ботинок! Томоя хлопает его по плечу: — Смирись, жеребец. Суеверия работают только на простых людях. А ты — Окадаки. Мы растем вопреки логике, здравому смыслу и законам физики. Иди мойся, от тебя снова несет "Силой Вулкана". — Не расстраивайся, Ёхэй-кун! Зато теперь ты можешь работать живым мостом, если в городе сломается переправа! Сунохара сидел за столом, пытаясь составить компанию Мэй и Ушио, которые с аппетитом уплетали шоколадный торт и мороженое. Перед ним стоялп чашка кофе, в которую он по привычке бахнул пять ложек сахара. Он сделал глоток и тут же выпленул его обратно в чашку, голос басит от отвращения: —Тьфу! Что это за яд?! Почему оно такое... липкое и тошнотворно-сладкое?! Мэй, ты подсыпала мне в кофе сироп для кашля? —Братик, это обычный сахар. Ты всегда так пил! Ушио серьезно, не отрываясь от мороженого, отметила:— Ты просто стал взрослым. Папа тоже не ест сахар. Он говорит, что от него "зубы ноют и мысли тупеют. Сунохара в панике вскакивает, он хватает Томою за плечо: —Оказаки! Признавайся! У тебя диабет?! Это наследственное, да?! Почему я не могу съесть даже кусочек шоколадки без того, чтобы мой желудок не объявил мне импичмент?! Мы — семья сахарных инвалидов?! Томоя лениво размешивает палочками тягучее, вонючее натто, его взгляд максимально расслаблен: —Диабет? Ёхей, ты опять бредишь. У нас "метаболизм волка". Сахар для нас — это пустые калории, которые наше тело презирает. Посмотри на это... — протягивает ему тарелку с натто. Сунохара морщится от запаха, но его ноздри непроизвольно раздуваются, а рот наполняется слюной: —Фу... это же пахнет как старые носки Акио-сана... почему... почему мне так хочется это съесть?! Сунохара хватает палочки и начинает поглощать натто с такой скоростью, что Томоя едва успевает убрать руки. Его лицо принимает выражение абсолютного, сурового блаженства. —О-о-о... вот это еда... Это сила... Это жизнь... Томоя знает, что теперь Сунохара обречен на горький кофе и соленые закуски.: —Добро пожаловать в мой мир, сынок. Теперь твой лучший десерт — это вяленая рыба и тишина. Сунохара официально перешел на "диету Оказаки". Его тело отвергает глюкозу, потому что оно перешло в режим "постоянной боевой готовности". Он больше не может делить радость сладкого с девочка и, что делает его "статное одиночество" ещё более эпичным. Это переломный момент! Санаэ наконец-то приготовила что-то съедобное и даже вкусное, но для Сунохары это становится последней каплей. Ведь если хлеб вкусный, значит, он окончательно стал частью этой семьи и пути назад нет. Обеденный стол Фурукава. Перед Сунохарой лежит огромный, пышный батон, из которого аппетитно торчат куски сочного куриного мяса и свежие листья салата. Санаэ сияет: — Ёхэй-кун, я решила, что растущему организму с такими широкими плечами нужно больше белка! Это мой новый рецепт: "Куриное гнездышко в хлебных объятиях"! Сунохара подозрительно принюхивается своим новым "носом Оказааки: — Подождите... оно не пахнет рыбой? Оно не светится в темноте? Оно... пахнет как нормальная еда?! Томоя уже вовсю жует свою порцию: — Жуй давай, сын. Бабушка старалась. Видишь, даже салат положила, чтобы ты рос здоровым и сильным, как твой старик. Сунохара откусывает огромный кусок своим новым клыком Акио: — М-м-м... Гхм! — давится от восторга — Это... это потрясающе! Санаэ-сан... то есть, Бабушка... это лучший хлеб в моей жизни! Акио рыдает от счастья в углу: — МОЙ ВНУК ПРИЗНАЛ ХЛЕБ МОЕЙ ЖЕНЫ! САНАЭ-Э-Э! ТВОЙ ХЛЕБ — САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ! ТЕПЕРЬ МЫ ТОЧНО ОДНА КРОВЬ! Томоя вытирает рот и хитро смотрит на Сунохару: — Ну вот, Пьер. Ты съел семейную реликвию. Теперь ты официально инициирован. Кстати, раз уж тебе так понравилась курица, у меня для тебя новость. — Какая ефё нофофть? – спрашичает он с набитым ртом. — С завтрашнего дня ты идешь работать в пекарне ра новоц должности. С твоим ростом, клыком и любовью к куриному хлебу ты — идеальный маскот. Будешь стоять у входа и зазывать покупателей моим голосом. Сунохара замирает с куском хлеба во рту: — Но... мой диплом... моя карьера... мои мечты о блондинках... Мэй подкладывает ему ещё кусочек мяса: — Ешь, братик. У Оказаки нет мечты, у Оказааки есть только семья и булочки. Смирись. Сунохара смотрит на свои огромные руки, на довольное лицо Томои, на плачущего от счастья Акио и понимает, что этот куриный хлеб — самая вкусная тюрьма в мире: — Па...казаки... передай соль. Томоя с теплой ухмылкой: — Держи, сынок. Добро пожаловать домой. Карма — штука жестокая, и Сунохара прочувствовал это на собственной макушке (в буквальном смысле). Его новые 173 см (против прежних 167 см) превратили его жизнь в полосу препятствий. БАХ! — в очередной раз впечатывается лбом в косяк, входя в кухню: —Дьявол! Почему в этом доме такие низкие потолки?! Я чувствую себя Гулливером в стране лилипутов! Моя голова скоро превратится в один сплошной синяк! Томоя говорит лениво помешивая чай: —Не ной. Ты всего-то прибавил шесть сантиметров. Просто твои рефлексы всё ещё настроены на тело коротышки. Кстати, напомни-ка мне... кто в школе выпивал по три литра молока в день и висел на турнике до посинения, умоляя меня: "Томоя, по-братски, поделись гормонами роста, я хочу быть моделью!"? Сунохара потирая шишку отвечает: —Это был другой я! Тот Сунохара хотел быть стройным красавцем с обложки! А этот я... посмотри на меня! Я не просто стал выше, я стал... мясистее! У меня повсюду волосы! Я пахну как мужик после смены на заводе, а не как айдол! Я ненавижу это взрослое тело! Оно чужое! Томоя ухмыляется: —Ну, теперь ты можешь пойти в модели... для рекламы протеина или станков для бритья. Ты теперь настоящая дылда. Типичная каланча Окадзаки. —Эй! Это несправедливо! Я никогда не дразнил тебя за рост! Я всегда говорил, что ты — статный красавчик! Я всегда считал, что чем выше мужчина, тем он сексуальнее... пока это не случилось со мной! Это ловушка! Томоя вдруг прищуривается: О, правда? "Никогда не дразнил"? А помнишь первый курс? С нами училась Джоринка Такаширо. Она была ростом с меня. Сунохара замирает и бледнеет: —Э-э... это другое... —Ты называл её "бабуином в юбке" и "каланчой". Ты хохотал до икоты каждый раз, когда эта бедная девушка впиливалась головой в притолоку в спортзале. И когда она весь класс пригласила к себе домой с ночевкой на день рождения, ты отказывался от угощений, боялся касаться дверных ручек, а ночью на камеру с офудо в руках говорил что ты попал в логово людоедов,а потом с криками убежал через окно. Она рыдала в туалете после твоих подколов. —Потому что высокий рост — это привилегия парней! Девушки должны быть маленькими и милыми, как Нагиса-тян! Высокая женщина — это... это как-то неправильно! Её рост был такой же как у тебя но у тебя мужские 173 сантиметра и ты жеребец, а у неё женские и она орчиха. У неё ещё бицепсы были как у мужика! —Кё тогда думала иначе. Помнится, она вбила тебя в землю так глубоко, что ты на пару дней стал ростом с Ушио. Видишь, теперь ты на её месте. Карма Джоринки настигла тебя через твои же гены. Теперь ты сам — каланча, которая бьется головой о реальность. Сунохара ноет глубоким басом: —Кё-тян была права... высокий рост — это боль! Томоя, как ты с этим жил?! Я чувствую себя неуклюжим медведем! —Я просто привык. А ты теперь будешь страдать. И кстати, Нагиса купила тебе новую кровать, потому что из старой у тебя теперь торчат ноги. Она так рада, что ты "наконец-то вытянулся". Сунохара падает лицом в диван, который под ним жалобно стонет: —Моя жизнь — это трагедия... Генетическая, пахучая и очень высокая трагедия. В первые недели нового роста сына, Томоя превратил дверные проемы в "доску позора" Каждый раз, когда Сунохара с грохотом врезался макушкой в притолоку и начинал театрально вопить на весь дом своим новым голосом, Томоя выходил с маркером. •Надписи на косяках: На высоте "Здесь каланча оставил остатки своего интеллекта", "Осторожно, зона низкого полета Окадзаки-младшего", "Если ты читаешь это, значит, ты снова забыл нагнуть свою мужественную шею". Томоя хохотал, Акио подначивал, а Ёхэй бесился, пытаясь стереть надписи своими огромными ладонями. Это была их привычная игра в "кошки-мышки". Это финальная стадия капитуляции Сунохары перед лицом генетики и настойчивости семьи Фурукава. Его попытки сохранить дистанцию с помощью нелепых гибридных имен провалились под натиском обожания и троллинга. Сунохара сидит, сгорбившись (чтобы не казаться таким огромным), и пытается передать солонку: —Э-э... Па...казаки... подай, пожалуйста, соль. И Ма...гиса-тян, булочки сегодня очень вкусные. Томоя отставляет палочки, едва сдерживая смех —"Паказаки"? Серьезно, Ёхэй? Ты звучишь как сломанный навигатор. Ты уже три месяца живешь под этой крышей, у тебя мой голос, мои плечи и мой рост, но ты всё еще пытаешься склеить наши фамилии в этот лингвистический кошмар? Нагиса печально вздыхает: —Ёхэй-кун, мне так грустно... Я всё утро пекла этот хлеб, думая о своем сыночке, а меня зовут "Магисой". Это звучит как название какого-то лекарства от кашля... Акио бьет кулаком по столу, от чего тарелки подпрыгивают:— СЛЫШЬ, ТЫ, ПОЛУТОРНЫЙ ШКАФ! Либо ты называешь мою дочь мамой, либо ты идешь спать на улицу в будку к собаке, потому что в моем доме "Магисы" не живут! Сунохара краснеет до корней своих синих волос, его голос дрожит:— Но это же... это же так неловко! Томоя — мой ровесник по документам! Мы вместе прогуливали уроки! Мэй подливает масла в огонь: —Братик, прими реальность. Даже Ушио уже называет тебя "младшим братиком", хотя ты в три раза больше неё. Просто скажи это. Наступает гробовая тишина. Все смотрят на Сунохару. Даже Ушио замерла с ложкой. Сунохара закрывает глаза, выдыхает своим новым глубоким голосом: —Ладно! Хватит! ... Мама, передай, пожалуйста, масло. Папа... перестань на меня так лыбиться. Нагиса: всплескивает руками, на глазах слезы счастья: —О-о-о! Он сказал это! Томоя-кун, ты слышал?! У нас такой большой и сильный сын! Санаэ плачет от радости в фартук: —Внучек... мой дорогой, статный внучек признал нас! Акио, неси праздничный хлеб-гигант! Томоя с самой мерзкой и довольной ухмылкой в истории человечества: —Повтори-ка ещё раз, сынок? Я что-то плохо расслышал с высоты своего отцовского авторитета. Сунохара рычит: —Я не буду повторять, папаша! Томоя подмигивает: —О, "папаша" — это уже прогресс. Видишь, как легко? А теперь, раз уж ты признал иерархию... Сынок, после ужина поможешь отцу починить полку. И не забудь, что ты теперь официально Оказаки, а значит, завтра идешь в банк открывать семейный счет. Ушио подходит и гладит Сунохару по огромному колену: —Молодец, Ёхэй-кун. Хороший мальчик. Теперь ты настоящий член семьи, а не "одуванчик". Сунохара утыкается лицом в ладони, его широкие плечи содрогаются: —Я проиграл... Я окончательно и бесповоротно проиграл этой семье... Вечером, когда Сунохара уходит к себе, Томоя кричит ему вслед через весь коридор: —Спокойной ночи, Ёхэй! И не забудь почистить зубы, мамочка Нагиса очень переживает за твою улыбку! И если приснится кошмар — приходи к нам в кровать, мы тебя потесним! —Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! —Я тоже тебя люблю, сынок. — тихо, с теплотой отвечает ему Томоя. Финальный триумф биологии над разумом. Язык Сунохары стал предателем, который присягнул на верность клану Окадзаки раньше, чем его мозг успел это осознать. Сунохара сидит на кухне, пытаясь сохранить суровый вид: — Эй, Оказааки! Передай мне соль. И вообще, я сегодня задержусь, так что не жди... Томоя не отрываясь от газеты споашиваеь: — Что-что? Кто задержится? — Я сказал, что... Пап, передай соль, пожалуйста! В кухне повисает звенящая тишина. Томоя медленно опускает газету. Его глаза светятся дьявольским восторгом. Мэй роняет ложку. Сунохара хватает себя за горло, лицо багровеет: — Я... я хотел сказать "Эй, придурок"! Мои голосовые связки... они просто соскользнули! Это была фонетическая ошибка! Томоя смахивает скупую мужскую слезу: — Ох, сынок... Слышала, Нагиса? Это было так естественно. Сын просит у отца соль. Моё сердце тает. Нагиса засияла: — Это было очень мило, Ёхэй-кун! — Ничего милого! Нагиса-тян, пожалуйста, забудь... Мам, а что у нас на ужин? Он замирает с открытым ртом. Его собственный бас прозвучал так тепло и сыновне, что магия города, кажется, в этот момент довольно замурлыкала. Сунохара решает бороться. Он заклеивает себе рот пластырем, но через пять минут понимает, что так невозможно работать в пекарне. Тогда он переходит к стратегии "Максимальной официальности": — Господин Оказаки Томоя! Не будете ли вы любезны...— Ой, брось, сынок. Просто скажи "пап, дай денег на сок".  — Никогда! Я — Сунохара Ёхэй! Я... я... Папа, прекрати меня троллить! Он бьет себя по губам: — Проклятые гены! Они используют мой голос как марионетку! Это всё из-за резонанса! Мой мозг слышит твой голос, Томоя, и автоматически переключается в режим "Сын подчиняется". Это биологический гипноз! Хуже всего становится, когда он пытается обратиться к Нагисе. Каждый раз, когда он хочет сказать "Нагиса-тян", его горло сжимается, и наружу выходит мягкое, послушное "Мам". Сунохара запирается в ванной и репетирует перед зеркалом: — На-ги-са. На-ги-са. О-ка-за-ки. В дверь стучит Нагиса: — Ёхэй-кун, ты там в порядке? — Да, Мам, всё хорошо! О НЕТ! ОПЯТЬ! Он выходит из ванной, сутулясь так низко, что его голова почти касается колен: — Котоми была права... Я не просто выгляжу как вы. Я начинаю думать как ваш сын. Мой инстинкт выживания заставляет меня признать вожаков стаи. Это... это конец моей независимости. Томоя прошел мимо и взъерошил его синий вихор:— Не переживай так, Ёхэй. Быть сыном — это отличная работа. Тебе даже не нужно ничего придумывать, просто плыви по течению ДНК. Кстати, "Магиса" испекла твой любимый хлеб. Иди ешь, пока ' старшая сестра Ушио всё не смела. Сунохара обреченно бредет на кухню: — Иду, Пап... То есть, Оказаки! ТЬФУ! Сдаюсь... Вечерние сумерки. Сунохара возвращался домой с работы, решив срезать черезпустырь, его плечи опущены. Вдруг дорогу преграждают те самые футболисты — те, кто когда-то вышвырнул его из команды. — О, гляньте-ка! Неудачник Сунохара идет! Что, совсем опустился? Живешь как домашнее животное у еблана Окадзаки и девки, с которой он жахается? — крикнул капитан.  — Не прикасайтес. к нему! Он явно подцепил каккю-то заразу Оказаки и теперь мутировал в него. Выглядит теперь как какой-то синий огр. И зачем эта хуйня?! — Эй, урод! Ты просто жалкий клон! Давайте задрючим этого мутировавшешо еблана?! В Сунохару летит первый камень. Затем второй. Затем целый камнепад с криками "Синий огр! Синий огр!"Он не защищается. Слезы бессилия текут по лицу. Он сели на колени и закрыл лицо руками. —Они же правы... Но тут Акио вылетает из-за угла с битой: — КТО ТУТ НАЗВАЛ МОЕГО ВНУКА СИНИМ ОГРОМ?! ЭТО САМЫЙ КРАСИВЫЙ И СИЛЬНЫЙ НАСЛЕДНИК, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО МОЖЕТ У НАС БЫТЬ! А ВСЕХ КТО НЕ СОГЛАСЕН С ЭТИМ Я ЗАСТАВЛЮ ЕСТЬ ХЛЕБ С ГОРЧИЦЕЙ! Томоя следом, его взгляд ледяной: —Эти уроды просто не понимают истинной мужской красоты. Они оба врываются в толпу. Это не просто драка — это защита своего. Но тут из-за кустов вылетает маленькая Ушио: — Плохие дяди! Не обижайте братика Ёхэя! Она начинает бить капитана по коленям крошечными кулачками. Тот, оскалившись, дает ей щелбан, от которого девочка падает на землю и начинает рыдать. —А ну слейся, драчливая девчонка. — злобно прошипел он. В этот момент внутри Сунохары что-то лопается. Весь его страх, вся сутулость и сомнения превращаются в ярость. — УШИО-ТЯН!!! Он разгоняется как таран. Его рост, его новые широкие плечи и крепкий череп Оказаки врезаются прямо в лицо капитана. Звук удара напоминает столкновение двух поездов. Капитан отлетает назад, теряя сознание. Когда пыль улеглась, а избитые футболисты позорно бежали, Сунохара стоял тяжело дыша. Его синий вихор был в пыли, костяшки пальцев сбиты. Томоя подошел к нему и молча положил руку на плечо. Сунохара тихо, без тени иронии или протеста произнес: — Спасибо... папа. Томоя на секунду замер. Его привычная ухмылка исчезла, сменившись мягким взглядом: — Пошли домой, сын. Тебя мама ждет. И за Ушио присмотри, она за тебя больше всех переживала. Они вошли в пекарню. Нагиса, увидев их в синяках, вскрикивает и бежит за аптечкой. Санаэ уже начинает плакать от избытка чувств. Сунохара подходит к Нагисе, его голос звучит глубоко и спокойно: — Прости, мама. Мы немного задержались. Ёшино-сану пришлось помочь с... семейными делами. Нагиса замирает с бинтом в руках, её глаза наполняются слезами счастья: — С возвращением домой, Ёхэй-кун. Санаэ всхлипывает: — Он назвал её мамой! Акио-кун, наш внук окончательно вернулся в семью! — ГОРДИСЬ СВОИМИ ГЕНАМИ, ПАРЕНЬ! МЫ ОКАЗАКИ-ФУРУКАВА, МЫ ЛЮБОМУ ЧЕРЕП ПРОЛОМИМ ЗА СВОИХ! Сунохара садится за стол. Он всё еще сутулится, его волосы всё ещё синие, а голос — басовитый. Но теперь он больше не чувствует себя в ловушке. Он чувствует себя дома. Томоя подмигивает ему: — Ну что, сынок, теперь понимаешь, что иметь такого крутого отца — это привилегия? — Заткнись, пап. Просто передай мне хлеб. Макарон переходит все границы, превращаясь из мелкой пакости в психологическую диверсию против семьи Фурукава-Оказаки. Ночь в городке тихая, но Макарон не спит. Он прокрадывается к дому Фурукава, сжимая в руке жирный черный маркер. Его трясет от зависти: он видел, как вчера Сунохара смеялся вместе с Томоей, и как Нагиса по-матерински поправляла Ёхэю воротник новой огромной куртки. Макарон, шепотом, с перекошенным лицом ворчит — "Семья"? "Сыночек"? Да ты просто дефектный клон, Сунохара. Сейчас я напомню тебе, кто ты на самом деле. И я сюда внесу свою лепту. Он подходит к дверному косяку в прихожей — тому самому, о который Сунохара каждое утро бьется лбом. Макарон начинает писать, злобно вдавливая маркер в дерево: 1. На уровне глаз Сунохары: "ЗДЕСЬ БЬЕТСЯ ТУПОЙ СКОТ, НА КОТОРОМ САЯТ БОМЖИ". 2. Чуть выше, где остаются вмятины от его черепа: "ГЕНЕТИЧЕСКИЙ ВЫРОДОК, ТЫ ЧЁ, ПРИКАЛЫВАЕШЬСЯ?!". 3. На косяке кухни, где Нагиса вешает мерку роста: "УЁБИЩЕ. КЛОН-МУТАНТ". И ещё: "Генетическая ошибка" — намекая, что Сунохара не сын, а уродливый сбой системы. 4. "Тупоголовый скот" — прямо над тем местом, где Ёхэй бился лбом, издеваясь над его новым ростом. 5. "Клон-выродок" — подчеркивая, что у Сунохары нет своей личности, он лишь «бракованная копия» Окадзаки. 6. "Животное в свитере" — высмеивая его новые мышцы и то, как они облегают одежду. 7. "Сдохни, синеволосая тварь" — самое жесткое оскорбление, которое напугало Ушио. 8. "Маменькин сынок-мутант" — издевка над его новыми отношениями с Нагисой и Санаэ. Рядом возникали карикатуры, изображающие его как борова, жадно поедающего натто Макарое хихикает, глядя на свою работу. Он знает, что Сунохара всё еще не уверен в себе. Он знает, что его "взгляд дохлой рыбы" от отца — это не только сила, но и бездна сомнений. Затем Макарон прокрадывается в комнату Сунохары, пока тот помогает Акио разгружать муку. На столе лежит то самое школьное фото — помятое, с грубо закрашенными синим маркером волосами и нелепым вихром, который когда-то нарисовал Томоя. Макарон с гадкой ухмылкой достает розовый фломастер: — "Наследство Оказаки"? "Синяя кровь"? Ну уж нет. Ты не принц, Ёхэй. Ты — просто свинья, которую откормили на дрожжах Фурукавы. И вот тебе пятачок. Хрю-хрю-хрю. Он с нажимом рисует поверх лица Сунохары жирный, уродливый свиной пятачок. Розовые чернила перекрывают черты лица, делая образ комичным и унизительным. Момент обнаружения Сунохара заходит в комнату, вытирая пот со лба. Он чувствует себя сильным после работы, его мышцы приятно гудят. Он бросает взгляд на стол... и замирает:— Пятачок... Он... он сделал меня свиньей. Его огромные плечи начинают подрагивать. Он смотрит на свои руки — теперь они кажутся ему копытами. Он хватает фото и пытается стереть розовый маркер пальцем, но только размазывает грязь. — Я просто животное. Я — Кинг-Конг в свинарнике! — затем он бросает взгляд на дверные косяки: —Уже и до матов дошел?! Следующей ночью ему снился страшный сон. Он начинается в пустом, бесконечном коридоре школы Хикаридзака. Стены облицованы мутными зеркалами. Ёхэй бежит по коридору, пытаясь найти выход, но его движения стали тяжелыми, замедленными. Останавливается перед одним из зеркал и в ужасе отпрядывает. Из зазеркалья на него смотрит Томоя. Но это не просто отражение — это живое существо. Существо в зеркале открывает рот, и оттуда вырывается многоголосый гул, резонирующий прямо в грудной клетке Ёхэя. Ёхэй отчаянно скребет ногтями свои волосы, пытаясь содрать синий цвет, надеясь увидеть хоть проблеск старого блонда. Но под синими чешуйками волос проступает не золото, а еще более глубокая, флуоресцентная синева. Зеркала вокруг начинают трескаться. В каждом осколке — лицо Томои. Сотни Томой смотрят на него с высоты своего (и теперь его) роста. Ёхэй чувствует, как его рост увеличивается ещё сильнее, потолок коридора начинает давить на голову, плечи упираются в стены. Ему нечем дышать в этом теле. Оно слишком большое, слишком чужое.конце коридора, в холодном белом свете, появляется силуэт высокой девушки с длинными рыжими волосами, заплетенными в две толстые косы перевязанными шиньонами вместо резинок, длиной челкой закрывающей половину лица, с темным глазом, в обруче для волос лотосом, одетая в женскую школьную форму академии Хикаризака с черными чулками. Это Джоринка. Она стоит, поникнув, её плечи дрожат от беззвучных рыданий. Она выглядит точно так же, как в тот день, когда Ёхэй дразнил её "бабуином в юбке". Ёхэй хочет подойти к ней, извиниться, сказать, что теперь он понимает её боль, но он не может пошевелиться. Его тело застыло, как манекен. Отражения в разбитых стеклах не умолкают, они сливаются в один невыносимый шепот: —Ты ищешь себя? Его больше нет. Я съел его. Посмотри на эти руки — это мои руки. Посмотри на эти плечи — это мой размах. Ты больше не человек, ты — костюм из мяса, который я надел, чтобы всегда и везде ходить. Ты — пустая оболочка, манекен для демонстрации генов.— Ты думал, что желтая краска сделает тебя уникальным? Глупец. Синева всегда была под кожей. Ты не личность, ты — биологический архив. Твоя единственная цель — быть сосудом для моей наследственности. Ты — никто. Ты — просто эхо моего голоса в своей собственной груди. Отец возникает в отражении с той самой ехидной ухмылкой: — Ну что, каланча? Каково это — смотреть на мир с высоты моего роста? Тебе тесно? Тебе больно? Привыкай. Это твоя клетка до конца жизни. Ты стал тем, над кем смеялся, и теперь ты — самая смешная шутка в этой семье. Смирись. Ты — Оказаки. И ты никогда не будешь собой. Он резео вскрикивает, и его новый бас срывается на хрип:  — ЗАТКНИСЬ! Я НЕ ТЫ! Я НЕ ТВОЯ ОБОЛОЧКА! Но самое страшное — даже в разбитых кусках стекла голос не умолкает, он просто становится многоголосым хором, шепчущим: "Смирись... смирись... каланча..." Сунохара вскакивает на футоне, обливаясь холодным потом. В комнате темно и тихо. Он судорожно ощупывает свою шею — кадык на месте. Он трогает челку — она жесткая и синяя. В горле всё еще стоит тот самый бас из сна. Он смотрит на свои руки в лунном свете. Крупные, сильные руки Оказаки. Сон закончился, но "костюм из мяса" остался на нем. Как и глубокая, щемящая вина перед Джоринкой и липкий страх, что он действительно просто "второй экземпляр" Томои. Переломный момент для всей семьи. Шутливый тон исчез, уступив место настоящей родительской любви и принятию. Когда звон разбитого зеркала стих, в комнату ворвались все: Томоя, Нагиса, Акио, Санаэ, Мэй и маленькая Ушио. Сунохара сидел на полу среди осколков, закрыв лицо руками. Его широкие плечи, которые он так ненавидел, содрогались от рыданий. Голосом, полным боли, он сказал: —Уходите... Я не хочу, чтобы вы видели это... Этого монстра! Я не просил этого тела! Я всегда был просто веселым другом Оказаки, маленьким Сунохарой, который всех смешил... А теперь я его клон! Я — подделка! Оказаки со стороны всегда казался идеалом из сёдзё-манги! Высокий, загадочный, тёмные волосы эффектно развеваются на ветру... Типичный принц, по которому сохнут все девчонки школы! А я, став твоей копией, я не чувствую себя принцем! Я чувствую себя грёбаным оссаном и кайдзю! Почему я такой тяжелый?! Стоит мне сесть на стул, он жалобно скрипит! Почему от меня пахнет как от грузчика после смены, стоит мне просто дойти до кухни?! И эта щетина... У принцев в манге не растет наждачка на лице через три часа после бритья! Девушкам не нравятся парни, которые едят за троих и топают как Годзилла! Моя мечта о легкой и изящной жизни разбита о твои гены, Оказаки! Я — волосатый монстр сорок пятого размера! Мэй бросилась к нему: —Братик, ты что такое говоришь?! Он закричал сквозь слезы: —Мой истинный облик... он был другим! Эта краска, этот блонд... они годами сдерживали то, что было внутри. Я просто не хотел взрослеть! Я хотел остаться тем подростком из общежития! А теперь я смотрю в зеркало и вижу его! Я чувствую себя уродливым, огромным, чужим... Томоя медленно подошел и сел на пол прямо перед ним, не обращая внимания на острые осколки. Он положил свои руки на дрожащие плечи сына и заставил его поднять голову, прислонившись своим лбом к его: —Посмотри на меня, Ёхэй. Посмотри правде в глаза. Ты не урод. Ты просто наконец-то стал мужчиной. —Я выгляжу точь-в-точь как ты... —Ошибаешься. Ты похож на своего отца, и в этом нет ничего постыдного. Но ты не копия. Посмотри в эти осколки. У тебя мой цвет волос, но разрез глаз... эта мягкость и доброта в них — это от твоей матери. Твой нос, твои губы — в них есть черты Нагисы. И даже твоя челка... Ты оставил её такой же, какой она была у того "веселого друга". Ты взял лучшее от нас обоих и добавил своего. Нагиса садится рядом и обнимает его: —Ёхэй-кун, для нас ты самый красивый. Ты вырос, стал статным и сильным, но твоя душа... она осталась прежней. Акио кладет свою тяжелую руку на затылок Сунохары: —Слушай сюда, внук. Гены дали тебе рост и силу, но они не могут изменить твой дурацкий, придурковатый и добрый характер. Ты всё тот же идиот, который готов на всё ради друзей. И это — самое главное. Никакие плечи и никакой бас этого не изменят. Санаэ вытирает слезы: —Ты не монстр, дорогой. Ты — наше продолжение. Мы любим тебя любым: и маленьким блондином, и высоким синеволосым мужчиной. —Это правда. Мы с Ушио тоже похожи на маму и папу и всё же мы не клоны. Как и ты. — кивнула головой Мэй. Ушио протянула ему свою ладошку: —Братик Ёхэй, ты не страшный. Ты — большая теплая гора. Не плачь. Сунохара медленно опускает руки, его дыхание выравнивается: —Вы правда... вы правда не считаете меня просто "клоном Оказаки"? Томоя улыбается, на этот раз без капли язвительности: —Ты — Ёхэй Оказаки. Единственный и неповторимый. Твой характер, твои шутки, твоя преданность — это то, что делает тебя тобой. А внешность... привыкнешь. Мы поможем. Сунохара вытирая лицо и шмыгает носом: —Спасибо... Спасибо вам всем. Мама, папа... Дедушка, бабушка...сестры старшая и младшая... Я... я постараюсь принять себя таким. Томоя хлопает сына по мощному плечу, отчего тот едва не влетает в стену: —Ну, хватит ныть. Ты ничего не понимаешь в женской психологии, сынок. Сунохара всхлипывая басом: —О чём ты?! Я всю жизнь изучал журналы! Девушки хотят тонких и звонких бисёнэнов! Томоя наставительно поднимает палец: —Ошибаешься. Это они в школе так думают. А на самом деле им нужны такие "кайдзю", как мы. Знаешь, почему? Потому что когда ты такой огромный, волосатый и тяжелый, рядом с тобой любая девушка чувствует себя маленькой и хрупкой принцессой. Даже Кё рядом с тобой сейчас будет выглядеть как беззащитный котенок. Сунохара замирает, в глазах появляется искра надежды: —Хрупкой... принцессой? —Именно. Им нравится, что от тебя пахнет силой, а не дешёвым одеколоном. Им нравится, что твоя щетина колется, напоминая им, что рядом — настоящий мужик, а не фарфоровая кукла. И твой сорок пятый размер ноги — это фундамент, на котором держится их спокойствие! Нагиса краснееи и складывает руки у щеки: —А ведь Томоя-кун прав... Когда он обнимает меня своими большими руками, я чувствую, что мне не страшны никакие штормы. — Видишь, братик? Папа плохого не посоветует. Ты теперь — идеальный защитник. А то, что ты ешь как экскаватор... Ну, просто найди ту, которая любит готовить в промышленных масштабах! —То есть... я теперь не просто "потосу", а... "альфа-кайдзю"? —Именно. А теперь иди и вынеси мусор, альфа-самец. Баки сами себя до помойки не дотащат. Высшая точка сближения отца и сына. Ночной разговор на кухне, под тусклым светом лампы, стер последние преграды между ними. Сунохара сел, ссутулившись за столом, его голос звучит глухо и надломленно —Папа... мне снился кошмар. Злые сущности... они были огромными. Они шептали, что я заперт в этой клетке из мышц и роста до конца жизни. Что я — самая смешная шутка в этой семье. Что я никогда не буду собой, а только "каланчой Оказаки"... Мне было так тесно, будто стены сжимались. Томоя молча пододвигает ему кружку теплого чая и садится напротив: —Знаешь... когда я был ребенком, мне снилось то же самое. —Тебе? Но ты же всегда был... идеальным. —Дети в младшей школе жестоки, Юхэй. Я всегда был дылдой и быстро вырастал из одежды. Меня дразнили, потому что я выделялся. Я чувствовал себя изгоем, нескладным монстром, который вечно мешает остальным. Моим единственным спасением был баскетбол. Там мой рост был моим оружием, моей гордостью. Там я чувствовал себя свободным. —Но ты перестал играть... —Мой отец отнял у меня это. И когда я потерял баскетбол, я снова стал просто лишним человеком. Высокий рост может сделать парня таким же одиноким, как и девушку. Мир не прощает тех, кто не вписывается в стандарты. —Джоринка... Мне так стыдно. Я ведь делал с ней то же самое, что те монстры из моего сна делали со мной. Я превращал её жизнь в ту самую "клетку". Я был ничтожеством, папа. Томоя кладет руку на его широкое плечо: Признать это — первый шаг к тому, чтобы перестать быть шуткой и стать мужчиной. Мы с тобой — одной крови. Мы — те, кто задевает люстры и не помещается в кресла. —Значит... мы банда каланчей? — спросил Сунохарой со слабой улыбкой. —Именно. Давай договоримся: в знак нашей солидарности, мы можем звать друг друга "дылдами" или "каланчами". Это наше секретное слово. Слово тех, кто знает цену каждого синяка об дверной косяк. —Идет, старая каланча. —Хаха, смотри не загордись, дылда младшая. На следующее утро в пекарню заходит Макарон (чей рост едва ровно 165 см) и, видя, как Томоя и Юхэй весело подначивают друг друга, решает вставить свои "пять копеек".: —О, гляньте-ка! Две каланчи собрались! Ну что, дылды, как там погода наверху? Атмосфера мгновенно меняется. Томоя и Сунохара синхронно, как по команде, медленно поворачивают головы и нависают над Макароном, закрывая собой весь свет из окна. Томоя спрашивает ледяным тоном: —Макарон, напомни-ка мне свой рост? —Э-э... ну, сто шестьдесят пять... а что? —В этой семье действует правило. Называть нас каланчами имеют право только те, кто сам рискует разбить лоб о притолоку. То есть те, кто выше 173 сантиметров. —А для таких десертиков, как ты, это слово — табу. Нарушение карается принудительным поеданием "Хлеба-Судьбы" Акио-сана. — с садистской ухмылкой произносит Томоя. Макарон пятится к выходу: —Понял! Понял! Вы просто... два статных красавца! Ухожу! Сунохара смотрит на Томою и смеется: —Знаешь, папа... быть Оказаки не так уж и плохо, когда ты не один. —Добро пожаловать домой, сынок. После той ночи с разбитым зеркалом, когда Ёхэй осознал, что он навсегда потерял свое старое "я", всё изменилось. Смех утих. Теперь, когда Ёхэй по привычке или в задумчивости ударялся о косяк, он больше не орал. Он просто замирал, прислонившись лбом к холодному дереву, и из его глаз тихо катились слезы. Этот глухой звук удара стал для семьи сигналом тревоги. В этом безмолвном плаче было всё: страх перед будущим, тяжесть мужественной ауры и тоска по тому светловолосому мальчику, которым он больше не был. Томоя больше не берет маркер. Когда он слышит этот характерный стук и последующую тишину, он откладывает все дела. Ёхэй стоит, уткнувшись лбом в косяк. Его широкие плечи мелко дрожат. Томоя подходит сзади. Он не подшучивает. Он просто кладет руку на затылок сына — туда, где наливается шишка — и мягко прижимает его голову к своему плечу: — Опять забыл, что ты теперь большой? Сунохара шмыгает носом, его голос звучит глухо: — Пап... Почему это так больно? Не удар... а всё это. Я чувствую себя так, будто я занимаю слишком много места в этом мире. Томоя гладит его по волосам Окадзаки: — Потому что ты вырос, Ёхэй. И мир должен раздвинуться, чтобы вместить тебя. Не бойся этих стен. Если надо, мы с Акио снесем эти косяки и сделаем двери выше. Но пока — просто привыкай. Ты не один в этой тесноте. Томоя взял тряпку и стер все свои издевательские надписи. Вместо них он повесил на каждый косяк мягкие подушечки, обернутые в ткань, которую сшила Нагиса. Акио прошел мимо и увилел, как Томоя заботливо крепит защиту: — Решил поберечь голову наследника? — У него и так там сейчас каша. Пусть хотя бы физически ему будет полегче. Ему еще долго привыкать к тому, что он — Оказаки. Теперь, когда Ёхэй ударяется, он чувствует не издевательство, а мягкую преграду и знает: через секунду придет отец, который больше не будет смеяться над его ростом, а просто поможет устоять на ногах. Для Томои это было время тихого, удушающего ужаса. Если Сунохара в своей "генетической ловушке" истерит и вопит на весь дом, то маленький Томоя переживал это превращение как медленное исчезновение собственной личности. В детстве и ранней юности Томоя каждый вечер подходил к зеркалу и с замиранием сердца искал признаки того, что он становится "им". Когда у Томои начали пробиваться те самые жесткие волосы на подбородке, он не радовался взрослению. Он до крови скреб кожу бритвой, пытаясь "срезать" с лица сходство с отцом, который вечно пах перегаром и небритой щетиной. Он ненавидел этот колючий рельеф. Когда его голос начал ломаться и падать в глубокий бас, Томоя почти перестал разговаривать. Каждый раз, когда он слышал свои собственные низкие интонации, ему казалось, что это Наоюки отвечает ему из зазеркалья. Он начал сутулиться именно тогда. Он инстинктивно пытался "сжаться", чтобы не занимать столько же места в комнате, сколько занимал его отец. Ему казалось, что если он станет широким и высоким, он неизбежно станет таким же агрессивным или сломленным. Однажды, еще до встречи с Нагисой, Томоя стоял в ванной своей пустой квартиры. Он увидел свои руки — широкие ладони, длинные пальцы, тяжелые запястья. Точно такие же руки он видел на дне бутылки, которую держал его отец. —Я смотрел на свои плечи и ненавидел их за то, что они становятся мощными. Зачем мне эта сила? Чтобы ударить кого-то? Чтобы разрушить чью-то жизнь, как это сделал он? Я хотел вырвать эти гены из себя с корнем. Когда Томоя увидел, как Ёхэй тихо плачет у косяка, он увидел в нем того самого маленького мальчика, который боялся собственного отражения. Тихо, прижимаясь лбом к плечу всхлипывающего Ёхэя, он сказал: —Знаешь... я тоже когда-то думал, что мой рост — это тюрьма. Что мой взгляд "дохлой рыбы" — это приговор. Я думал, что я — это просто копия Наоюки, которой суждено сломаться. —И как ты перестал бояться? —Нагиса. Она посмотрела на мои "руки Оказаки" и сказала, что они созданы, чтобы помогать людям. А Акио... он просто дал мне в эти руки молоток и заставил работать, пока я не перестал думать о генах и не начал думать о деле. Ты не клон, Ёхэй. Ты — это ты, просто в очень надежном и мощном "корпусе". Момент истины для всей семьи — разница между "своим" подтруниванием и "чужой" жестокостью прочерчивается битой Акио и холодным взглядом Томои. Маленькая Ушио встала в прихожей, приставив пальчик к дверному косяку. Она старательно хмурит брови, пытаясь разобрать новые "украшения" дома. Тихо, по слогам, она читает: — "Уё...би...ще". Папа, а что это за слово? Это значит, что братик Ёхэй — как коровка? А здесь написано... "вы... ро... док". Это как цветочек, который вырос не там? Нагиса вскрикивает, подбегает и мгновенно закрывает Ушио глаза, её руки дрожат: — Ушио-тян, не читай это! Это... это плохие каракули злого человека. Иди к бабушке на кухню, скорее! Томоя выходит из тени коридора, его лицо — маска из камня, взгляд "дохлой рыбы" пуст как никогда: — Значит, он перешел на стены. И на детей. Сунохара выходит следом, он видел всё. В его руках то самое школьное фото, где поверх синего вихра Томои теперь красуется розовый пятачок. Его огромные плечи поникли, он выглядит как раненый великан: — Он прав, Томоя... Я смотрю в зеркало и вижу это. Пятачок. Скот. Я — просто гора мяса, которая мешает всем жить и бьется лбом о двери. Зачем вы меня защищаете? Я же урод. Томоя подходит вплотную, берет его за подбородок и заставляет смотреть в глаза: — Если ты ещё раз назовешь себя так из-за каракулей этого мусора, я сам тебе врежу. Стой здесь и охраняй девчонок. Мы со стариком скоро вернемся. Томоя и Акио находят Макарона в универмаге. Тот пытается спрятать маркер, но тень двух разгневанных Оказаки-Фурукава уже накрыла его. Акио медленно постукивает битой по ладони. Макарое вжался в стену, заикаясь: — Эй! Чего вы взъелись?! Это же просто шутка! Вы сами над ним ржёте каждый день! Сами называете его шкафом и каланчой! Почему вам можно, а мне — сразу битой по лицу?! Томоя хватает его за горло и прижимает к стене, его баритон вибрирует от ярости: — Слушай сюда, "художник". Мы смеемся над ним, потому что он — наш. Когда я называю его "каланчой", я имею в виду, что он — опора нашего дома. Когда Акио зовет его "внучком-недотепой", он вкладывает в это больше любви, чем ты видел за всю жизнь. Акио нависает сверху: — Моя внучка сегодня читала твои маты, щенок. Ты заставил моего преемника плакать и называть себя уродом. Наша шутка — это тепло, от которого он растет. Твоя грязь — это яд, от которого он сохнет. — Мы высмеиваем его внешность, потому что знаем его душу. А ты пытаешься отравить его душу, потому что боишься его внешности. В этом разница. — поворачивается к Акио: — Старик, сделай ему "пятачок". Настоящий. — С удовольствием! ХОУМ-РАН ЗА КАЖДУЮ БУКВУ НА КОСЯКЕ! Вечером Томоя и Сунохара вместе смывали надписи с дверей ацетоном. — Папа... Спасибо. Я... я понял. — Меньше болтай, сынок. Твои плечи всё ещё шире этой двери. Кстати, я купил новую рамку для фото. Пятачок мы заклеим стикером с надписью "самый крутой сын". Сунохара впервые за день улыбается со своим новым "взглядом дохлой рыбы" — Только не розовым стикером, ладно? Финальное искупление Сунохары произошло в студии, где проходила фотосессия для модного журнала. Когда семья вошла, они увидели Джоринку Оджо — статную, уверенную в себе девушку с телом бодибилдера, с той же заколкой-лотосом, теми же косами с шиньонами и той самой длинной челкой, которая когда-то была её щитом от насмешек, а теперь стала частью её стильного образа фитнес-модели. Её новый наряд идеальное подчеркивает её атлетичное тело: темно-розовая майка на бретельках, приоткрывающая кубики пресса, темно-розовые штаны-клёш и светло-рощовые сандалии, с фокусом на её больших, но женственных ступнях. Джоринка обернулась на звук шагов и замерла. Её взгляд скользнул по Томое, Нагисе и остановился на Сунохаре. Она приподняла челку, обнажив удивленные глаза. Ёё голос прозвучал глубоко и спокойно: —Сунохара?.. Это ты? Ты так невероятно вырос... и посинел. Ты выглядишь так, будто тебя перерисовали в другом жанре аниме. При вмде мнгя будто сбила большая белая яхта. Он чувствуя, как его широкие плечи непроизвольно напрягаются, он делает шаг вперед и низко кланяется: —Такаширо-сан... Я пришел попросить прощения. Я был ничтожеством. Я дразнил тебя бабуином и каланчой, потому что сам был маленьким и закомплексованным трусом. Я не понимал, через что ты проходишь, пока сам не оказался в этом теле. Прости меня, если сможешь. В студии повисла тишина. Томоя одобрительно кивнул, а Нагиса прижала руки к груди от волнения. Джоринка медленно подходит к нему, она почти одного с ним роста— Знаешь... когда ты бегал вокруг и кричал свои гадости, я мечтала провалиться сквозь землю. Но сейчас... Она внезапно делает шаг вперед и крепко, по-матерински тепло обнимает Сунохару. Его новые мощные плечи тонут в её объятиях: —Иы был маленькой, шумной пакостью, Сунохара. Но ты вырос в большого мужчину с по-настоящему большим сердцем. Твои извинения значат для меня больше, чем все обложки журналов. Добро пожаловать в наш мир, дылда. Сунохара впервые не чувствует неловкости от своего роста, он обнимает её в ответ:— Спасибо, Такаширо... Ты выглядишь потрясающе. Ты — самая статная женщина, которую я видел. Томоя тихо сказал Нагисе: —Смотри-ка, наш парень наконец-то нашел правильную дорогу. Нагиса улыбнулась сквозь слезы: —Он больше не боится быть Оказаки. Он просто стал собой. Дома на веранде он сутулился но уже не от стыда, а от уважения: — Пап... Слушай. Я был неправ. Макарон на работе открыл мне глаза. Я завидовал тебе так же, как он сейчас мне. Прости за всё нытьё. Вот... — протянул конверт: —...билеты в театр для тебя и мамы. Проведи время с женой, ты заслужил отдых от такого проблемного сына. Томоя удивленно взял билеты: — Ого. Ты не только вырос, но и поумнел? Спасибо, Ёхэй. Только не сожги дом, пока нас не будет. На работе Сунохара подошел мрачному Макарону: — Слушай, друг. Мне жаль, что я вел себя как зажравшийся урод. Давай помогу тебе с личной жизнью? Зарегистириуем тебя на сайте знакомств? — Твои советы мне не помогут. Мне нужна твоя аура! Позволь мне пожить у вас. Я хочу попасть в поле влияния твоих "альфа-родаков". У тебя вон грудная клетка стала больше только потому что ты подышал одним воздухом с Акио — он указал на верхнюю пуговицу его рубашки, которая расстегнута и попытался застегнуть, отчего ога отлетела ему в нос —Я хочу мутировать в красавчика, как ты! — Ну... Акио-сан — глава семьи, так что решай с ним. Имя Джоринка Такаширо/Jorinka Takashiro/高城 徐林華 звучит крайне странно для японского слуха и является звуковой карикатурой: * Корень "Джо" (Jo / Jou): В японском языке может означать "верх", "верхний" или "высокий" (как в слове Jouge — верх и низ). * Суффикс "-ринка": Звучит как уменьшительно-ласкательный суффикс, который обычно дают маленьким и милым вещам. * Общий смысл: "Маленькая Высотка»" или "Милая Глыба". * Скрытый подтекст: Созвучно с японским словом Kyorin (гигантский) или Jorin (очистка/прополка). Ёхэй в своем безумии считал, что её имя — это зашифрованный код людоедов, означающий "Та, что возвышается над жертвой". Фамилия классическая японская , состоящая из двух кандзи: * Така (高) — означает "высокий", "дорогой" или "возвышенный". * Широ (城) — означает "замок" или "крепость". * Итого: "Высокий замок". Это идеально подчеркивает её образ — неприступная, высокая, статная девушка, которая возвышается над остальными, как башня замка. Для Сунохары в первом классе она была именно "высокой преградой", которую он пытался высмеять. Её голоса Мики Иноуэ/Эбби Тротт.