Глава 11

Драко Малфой ненавидел испытывать чувство неловкости. Не то чтобы он вообще часто его испытывал. Всю свою сознательную жизнь он плевать хотел на то, что о нём думают окружающие. Мнения сокурсников, учителей, Министерства, прессы — всё это скользило по нему, как с гуся вода, не оставляя следа. Он научился этому ещё в детстве, когда понял, что быть Малфоем — значит всегда быть под прицелом. Слишком богат, слишком заметен, слишком часто оказывался связан с Реддлом. Если бы он реагировал на каждое мнение со стороны, давно бы рассыпался на части. Но, как оказалось, когда дело касается той, в кого ты безнадёжно влюблён, даже самый уверенный в себе, циничный и холоднокровный мужчина может превратиться в глупого мальчишку. Драко стоял перед дверью в палату Гермионы и не решался зайти. Минута. Три. Он потерял счёт времени, просто стоял в пустом коридоре, уставившись на табличку с номером «12», и чувствовал себя последним придурком. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Что я ей скажу? «Прости, что едва не поцеловал тебя»? «Извини, что после этого пошёл трахать медсестру, пытаясь забыть твои глаза»? «Привет, давай сделаем вид, что ничего не было»? Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами подрагивает кожа. Нервы. Впервые за долгие годы настоящие, живые нервы, от которых сводило желудок и холодели кончики пальцев. Это бесило. То, как она влияла на него. Какие внутренние, давно забытые ощущения поднимала на поверхность. Он думал, что похоронил эту часть себя. Ту, что могла бояться, сомневаться, надеяться. Блять, смущаться. Оказалось, нет. — Нахуй это дерьмо, — пробормотал он себе под нос и толкнул дверь. И замер. Гермиона сидела спиной к нему. Лицом к окну. Не как в последние недели, повёрнутая к его стулу, встречающая его взглядом, улыбающаяся той хрупкой, тёплой улыбкой, от которой у него останавливалось сердце. Нет.  Так, как в самом начале. Когда она была закрыта, абстрагирована, спрятана в своей раковине так глубоко, что он не знал, существует ли она вообще за этой бронёй. Это был полный, болезненный, безнадежный откат к нулю. Он едва сдерживал желание удариться головой об стену.  Какой же ты еблан, Малфой.  Его слабость, его неспособность контролировать себя, его чёртово поведение разрушили то хрупкое, что они строили неделями. Доверие. Связь. Её веру в то, что он для неё является безопасным местом. Драко молча сел на свой стул. Она смотрела в окно. Не повела бровью, не обернулась, не поздоровалась. Словно его здесь и не было. — Привет, Гермиона, — сказал он тихо. — Как ты? Тишина. Долгая и неуютная.  Потом, не оборачиваясь, она всё же произнесла: — У меня нет настроения разговаривать. Голос был ровным и тонким. Как лёд, который вот-вот треснет.  — Хорошо, — кивнул он. — Тогда помолчим. Она горько усмехнулась, покачав головой. И пробормотала тихое, почти неслышное: — Просто ахуенно. Драко опешил. Он слышал от неё многое. Умные речи, эмоциональные монологи, тихие признания. Но грубых слов — никогда. Это было настолько неожиданно, что он на секунду растерялся. — Гермиона, я… — Сбежал, — тут же перебила она.  Он замолчал. Слова застряли в горле колючим комом. — Послушай, — начал он после паузы, тщательно подбирая слова. — То, что случилось вчера… это было абсолютно недопустимо и крайне непрофессионально с моей стороны. Я прошу прощения. Я нарушил границы. Такого больше не повторится. Ты моя пациентка и… Она повернула голову к нему. Это движение было таким резким, что он замолчал на полуслове. В её глазах плескался настоящий гнев. — Я знаю, кто я, Малфой, — процедила она. — Я не забываю о своей роли в этом заведении ни на день. Как и о твоей. Она поднялась с кресла, вставая перед ним.  — Но вчера ты просто сбежал. Оставил меня наедине со всем этим. В этой клетке. — Её голос дрогнул, но она продолжила, вколачивая слова, как гвозди. — Сначала приблизился так, как никогда в жизни, а потом отшвырнул меня, передумав. — Дело не в том, что я передумал, — он тоже встал, оказавшись с ней лицом к лицу. — Гермиона, я сделал то, что был обязан сделать. Ты была в уязвимом состоянии. Ты плакала. Каким уродом я был бы, если бы воспользовался этим? — Не надо делать из меня ничего не соображающую жертву или больную на голову! — Её голос взлетел, заполняя комнату. — Я и не делаю! — рявкнул он в ответ. — Я оторвал себя от тебя из последних ёбаных сил, потому что если бы этого не сделал, я бы, блять, не остановился, Грейнджер! И ты бы потом об этом сильно пожалела! — Не надо решать за меня! — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Не надо говорить, какая реакция у меня была бы! Они кричали друг на друга, находясь в считанных сантиметрах. — Что мне, по-твоему, нужно было сделать? — выдохнул он в конце концов хриплым, срывающимся шёпотом. — Что? Она молчала. Смотрела на него, тяжело дыша. Её грудь вздымалась под серой тканью, глаза горели, губы, эти чёртовы губы, были плотно сжаты. А затем она просто закатила глаза, обречённо выдохнула и сказала: — К чёрту тебя, Малфой. С этими словами Гермиона схватила его за воротник халата, стремительно притянула к себе и поцеловала. Он ответил незамедлительно.  В столкновении их губ была вся та война, ярость, отчаяние и голод, что они оба сдерживали слишком долго. Её губы врезались в его требовательно, отчаянно, почти грубо.  Его руки сомкнулись на её талии сами. Притянули ближе. Вжали в себя так, что между ними не осталось места даже для прослойки воздуха. Она тихо застонала ему в рот. Всё её тело кричало: «Да», «Наконец-то», «Больше».  И он давал ей это. Отдавал всё, что у него было.  Он целовал её так, как будто от этого зависела его жизнь. Как будто они были последними людьми на земле. Как будто за дверью не ждала никакая реальность. Только она. Это всё, что было действительно важно. Сейчас он понимал это с особой отчётливостью.  Оторвавшись на мгновение, чтобы перевести дыхание, он упёрся лбом в её, чувствуя, как дрожит всё её тело. Или его? Он тихо выдохнул: — Даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Просто, блять, вообразить не можешь.  Она потянулась снова, утягивая его в очередной поцелуй. Утаскивая на глубину, подобно сирене, что убивали бедных моряков, заманивая их в свои сети.  И он позволил себе утонуть.