Глава 1. Эксцесс

За трелью следует тихий вздох, хлопок ладони по кнопке будильника и укус холода в пятки, когда Райна, выпутав ноги из пледа, опускает их на пол. Уперевшись локтями в бедра, прячет в руках лицо. Несколько минут тратит на мысленное решение математических примеров, чтобы запустить в работу мозг: умножает двадцать два на семь, делит надвое, вычитает пятнадцать, а потом снова умножает на семь. Потирает пальцами глаза, затем роняет кисти вниз, скрестив предплечья, и бегло осматривает залитый розовыми лучами солнца кабинет, в котором ещё витает сигаретный дым. Сутулится, из-за чего на лопатках натягивается мятая рубашка — единственная вещь кроме белья, на пуговицы которой не осталось сил после двадцатичасовой смены. Из-за боли в позвонках Райна задумывается о покупке более удобного для сна дивана. А, может, взять раскладной? Учитывая, что дома она бывает только раз в неделю по средам в единственный выходной, это кажется вполне разумно… хоть и жутко признавать, что «домом» теперь является восстановительный психиатрический сектор семьдесят два. Пополам — тридцать шесть. Вскинув брови, Райна поднимается и подходит к расположенному между окон рабочему столу. Посредине лежат нетронутые вчера папки четверых пациентов, но взгляд падает на красную — тридцать шестого, поступившего в этом году. Его ведет ее коллега — Хлоя Уилсон, второй психиатр после Рейн, три месяца назад занявшей должность заместителя главного психиатра Ковчега. Вчера этот самый тридцать шестой отправил Уилсон в травматологию, сломав ей лучевую и локтевую кости правой руки, из-за её собственной глупости — нарушение протокола безопасности, а в данном случае — излишняя доверчивость обманчивому состоянию нестабильного пациента. Присев в кресло, Райна открывает довольно худую папку, но прежде, чем приступить к анамнезу, достает из внутреннего кармана брошенного на подлокотник пиджака пачку сигарет с зажигалкой. Зажав фильтр в углу рта, прикуривает и бегло проходится по кратким сведениям: «Нулевой отдел, бывший командир убитого им же отряда из восьми человек, звание капитана… высокий уровень опасности, отсутствие контроля мыслей, повышенная агрессия, нарушение восприятия, возможна потеря памяти». — Классика, — резюмирует, выдыхая дым через нос. Хмурится, опустив края губ вниз и прочитывая диагноз: «Психопатия. План на апрель: экспериментальный препарат ЛБМ». Поставив на край стола локоть, Райна отводит сигарету в сторону и переходит к первой странице с конца, где обычно размещают фото пациента с общими параметрами. Намного удобнее было вести медицинские карты в компьютере, однако из-за пришедшего несколько месяцев назад к городу Зевса электроника Первого округа сильно пострадала, и после на все секторы дали распоряжение копировать данные на бумагу. Райна разглядывает очевидно старый снимок молодого брюнета в форме отдела Зеро: темные волосы и брови, карие глаза, строгие линии челюсти и скул. Сбрасывает сантиметровый пепел в стеклянную конфетницу, используемую очевидно не по назначению. Закрывая папку, царапает об острую линию листа со свежими анализами подушечку большого пальца. Выступившая капля крови пачкает уголки сразу всех страниц. Райна облизывает щиплющую ранку и откидывается спиной в кресле. В четыре затяжки докуривает остаток сигареты, вдумываясь, что нужно убедиться в правильности диагноза. У него есть шанс испытать «ЛБМ» первым — отчего же так… поспешно решено? Райна не интересовалась продвижением работы над препаратом, над которым Мария трудится последние полгода, однако ждет первых испытаний. Как психиатру ей хочется знать, каким образом сыворотка подействует на нервные волокна, соединяющие лобную долю с другими областями мозга. По идее они должны разрушиться, заблокировать связь, тем самым сделать психически нестабильных пациентов устойчивее, что изменит нынешнее положение человечества, загнанное в угол предыдущим открытием Шу. «Золотое руно» принесло Ковчегу успех, который продлился, к несчастью, всего год с лишним. Зависимые люди — отличное оружие, но только до тех пор, пока способны контролировать самих себя. Тушит окурок в стеклянной «пепельнице». Нащупывает под столом тапки, расстёгивает мелкие пуговицы рубашки и направляется в уборную, к удобству личную, хоть и крохотную, со входом прямо из кабинета. Ее раздражает желтая плитка на полу и стенах, как и трещина в правом нижнем углу квадратного зеркала над раковиной. Быстро чистит зубы, полностью оголяется. Шаг влево — открывает дверцу душевой. Неспешно моется, стирает с лица вчерашнюю косметику из-под глаз, наносит на пепельные волосы маску. Продумывает план на день, надеясь не задержаться лишний раз перед выходным. Зайти к Шу, чтобы выяснить про будущую сыворотку, навестить в травматологии Хлою. Поступлений, к счастью, сегодня нет, но к обеду надо подготовить выписки на троих для Нулевого отдела. Завтра зайти к Адриане, ведь договаривались две недели назад. По-хорошему съездить в мебельный… помимо дивана нужен ещё один шкаф, чтобы расфасовать личные дела пациентов, накопившиеся за прошедшие полгода и хранящиеся пока что в коробках. Райна выжимает волосы и открывает запотевшую дверцу душ-кабины. Дотягивается до полотенца, вытирает покрытую мурашками из-за прохлады кожу. Надевает тапки и теплый халат, достает из кармана полупустую пачку сигарет с зажигалкой внутри. Возвращается к зеркалу и наблюдает за отражением: губы сжимают фильтр, огонек ловко опаляет кончик сигареты. Взор шествует выше, но Райна не придает особого внимания мешкам под глазами и общей худобе из-за изнеможения, ведь всё это спрячет под косметикой. — Сносно. Глубоко затягивается. Складывает губы трубочкой и выдыхает дым, поведя голову к плечу на уровне трещины, из-за чего тянется бледный шрам на шее. Мысленно прикидывает, что в предварительный план нужно включить тридцать шестого где-то около встречи с Марией. Окурок бросает в унитаз и возвращается в кабинет. Так и не приступив к сушке волос, оборачивается на шум в коридоре. Вскоре раздается стук в дверь, сперва осторожно, затем настойчиво. Райна, открыв ключ-картой, разглядывает пунцовое лицо юной девушки в голубом халате — медсестра из травматологии. Здесь, в восстановительном психиатрическом центре, первый этаж из четырех между собой делят травматология и хирургия, которые не являются самостоятельными отделениями, а лишь подмогой в экстренных случаях, слишком регулярных в нынешних реалиях. А потому левое крыло второго этажа выделили под исследовательскую лабораторию Шу, где она и занимается разработкой нового чуда… Сам факт, что к Райне — фактически главврачу центра — заявилась едва ли не интерн не её профиля, громко предполагает вопиющие происшествие. Заметив на голубых рукавах бордовые пятна, Рейн невозмутимо спрашивает: — Ну? Девчонка опускает взор от лица напротив к рубцу, криво рассекающему горло, затем к узлу халатного пояса. Резко роняет в пол, говорит боязливо: — Доктор Янг отправил срочно сообщить, что на доктора Уилсон совершено покушение. Ей… — жмурится, затем вскидывает взгляд: — ей отрезали язык. Райна недоуменно переспрашивает: — Ей что? Медсестра бледнеет. — Отрезали язык, мисс Рейн. До миндалин. Это… Отвернувшись в сторону, Райна живо представляет мерзкую картину. Ненароком чужая боль становится собственной: шею обжигает ужас. Стирая наваждение качком головы, ладонью проводит по мокрым волосам, приглаживая, и обдумывает, что за время, потраченное на издевательства, можно было убить множеством способов! Значит, её не собирались убивать, а… что? Закрыть ей рот? Бессмыслица, если ей было что скрывать. — Камеры проверили? — наконец возвращает внимание к девушке. — Из-за атаки гарпий на сто шестьдесят второй сектор с пяти утра нет электричества. Генераторы обеспечивают только оборудование и свет. У Райны дёргается мускул на щеке. Она вздыхает. Мысленно делит сто двадцать на восемь, прибавляет сто семьдесят три, умножает на два и вычитает сто двадцать. Коротко произносит: — Скоро подойду. Захлопнув дверь перед носом медсестры, она возвращается к прежнему делу, но теперь ускоряется. Сушит волосы феном на батарейках, надевает черные водолазку и брюки, быстро пудрит лицо перед зеркалом в уборной. Продолжает анализировать, предполагая причину риска: кому и чем мешала Уилсон? Она, признаться, достойный врач: терпеливая, участливая и чуткая. Находит подход к пациентам, а потому за её помощью тянутся сами… Никто из них не смог бы провернуть такое без возможности перемещения по зданию. Не пациенты?.. Государственные тайны? У неё полный допуск! Бред… По сектору гуляет ублюдок — вот это не бред! А кем теперь Уилсон заменять? Помимо Хлои и самой Райны психбольных ведут брат и сестра Купер — Томас и Софи, осенью окончившие ординатуру. Райна снова закуривает, когда заканчивает зачесывать волосы в хвост, подводить тушью ресницы и подкрашивать легкими тенями светлые брови. Минуту рассматривает собственное лицо, но взгляд так и норовит соскользнуть ниже, к спрятанному под воротом шраму… Хлоя хороший человек и не заслуживает этой жестокости. Меняет тапочки на туфли, забирает со стола медкарты. Сперва крепко затянувшись и сунув пачку с зажигалкой в карман брюк, оставляет сигарету тлеть в конфетнице и покидает кабинет. В сером коридоре у лифта ей встречаются двое санитаров. Они замолкли ещё до того, как Райна вышла из-за поворота, услышав стук каблуков. — Доброе утро, мисс Рейн. Она окидывает взглядом каждого. — Все пациенты на месте? Переглядываются. Тот, что справа уточняет: — Звено «А» на завтраке. По палатам звена «Б» уже разносят. Мы ждём разносчика для «особых». Пациентов психиатрии классифицируют на три звена: «А» — легкие нарушения психики, «Б» — средняя тяжесть состояния. Они размещены на третьем этаже. На четвертом — «особые» или с меткой «высокий уровень опасности» — те, кто не имеют возможности выйти из палат без конвоя. Райна смотрит в сторону левого крыла — на железную решетчатую дверь, ведущую к больным, и двух вооруженных гвардейцев. Её посещает странная мысль. Глупая, однако: — Тридцать шестой под охраной? Смуглый санитар криво ухмыляется. — Личный гвардеец. Сигнализация. Камеры. — Но доктор Уилсон сняла с него дополнительную охрану несколько дней назад. — А вчера он напал на неё! Райна обращает к ним суровый взгляд. Оба одновременно замолкают и нажимают на кнопку вызова лифта. — Тридцать шестого через час в опросную, — она заходит в кабину. Или, как было бы честнее сказать, допросную, очень похожую на те, что в Третьем отделе: привинченные к полу стул и железный стол с прорезью для наручников, узкое оконце с решеткой. Туда на психотерапию ходят только «особые», когда медикаментозно удается выводить их из крайне неустойчивых состояний. Если удается. Лифт останавливается на первом. Райна сворачивает в правое крыло. В знак приветствия кивает всем подряд, не запоминая лиц, и без стука входит в кабинет главного травматолога Остина Янга. Меняющий окровавленный халат на чистый мужчина оборачивается. Низкорослый, седой, с густыми усами — всё в нём напоминает ей детство. — Райна, приветствую, — закрывает дверцы шкафа. — Если коротко: Хлоя под наркозом, хирурги сшили то, что смогли. Уму не приложу, кто осмелился! Не тот ли это пациент, что уже ей навредил? Райна хмурится и опускает взор к папкам в руке. — Он не передвигается без сопровождения. Тем более по этажам. Доктор Янг садится в скрипучее кресло. — Но это он напал на Хлою. Он физически не мог выйти из палаты и отделения, незамеченным пройти с четвёртого на первый, найти среди больных Уилсон, изувечить её, а потом вернуться обратно! — Но это она отозвала сопровождение, — глубоко вздыхает. — Если мы рассматриваем пациентов, то только тех, кто находится на вашем этаже, Остин. Мужчина задирает седые брови. — Они все калеки. Райна недобро ухмыляется. — Тогда остается персонал. Хочется закурить. Райна умножает тридцать шесть на четыре. — Абсурд, — он стучит пальцами по ноге. — Но я, разумеется, допрошу всех. Спорить больше не о чем. Посмотрев на настенные часы, она заканчивает разговор: — Если к вечеру не будет хотя бы адекватной версии, мы подключим следователей Третьего отдела, — она прижимает к бедру медкарты. — И сообщите мне лично, когда мой врач придет в себя. Стремительно выходит в коридор. Несколько шагов к центральной части здания, где расположены лифт и лестница. Тормозит. Думает, стоит ли наведаться к Уилсон… Нерационально тратить время на то, что заведомо не принесет результата, однако это заткнет скулящую внутри жалость. Жалость, которую Райна откровенно презирает, но всё же испытывает, никогда на самом деле не забывая, что ее саму никто не жалел. Кроме, пожалуй, единственного случая, в правдивость которого она до сих пор не верит в силу того, что детский мозг способен самостоятельно искажать действительность… Но здесь нет места жалости и состраданию. Здесь каждый угол звенит болью, а промерзшие стены пропитаны страхом. Здесь нет справедливости, о которой Райна нелепо грезила всю сознательную жизнь, пока сама не стала палачом. В груди всё равно свербит. Хлоя хороший человек. Она бы тоже не бросила Райну, только узнай она ответ на многолетний вопрос: откуда на шее уродливый шрам. К черту план, который почему-то всегда катится в тартарары! С сывороткой Шу разберется позже. Быстро поднимается на третий этаж, где располагается главная ординаторская. Как обычно к восьми утра Томас уже разливает по чашкам кофе. Райна забирает свою, садится во главе стола посредине комнаты, шлёпнув на него папки, и достает из кармана сигареты. Закуривает. Юный врач подталкивает ближе пепельницу. Вскоре садится рядом, а к месту подле, где вскоре окажется Софи, ставит последнюю чашку. Опираясь на край стола локтем, Рейн из-под бровей оценивает похудевшего на стрессе Купера-старшего: взъерошенные кудри, потемневшие круги под зелеными глазами. Он ей нравится — подает надежды. — Как мисс Уилсон? Она выдыхает дым и непринужденно, будто сама вовсе не поражена, отвечает: — Кто-то отрезал ей язык. Лицо Купера в шоке вытягивается. — В смысле? — сипло переспрашивает. Здесь Райну называют сукой. Она не бережет чужие чувства. — Буквально. Её изувечили напоказ вдобавок ко вчерашнему перелому. Совершенно сбитый с толку ужасной новостью, Томас даже не замечает, как в комнате появляется сестра. Райна переводит внимание на медкарты, раскладывая их лицевой вверх и отпивая горький кофе. Читает имена, краткие сведения. Протягивает двух из звена «Б» с отметкой на перевод в звено «А» младшей Купер. Чувства — не психика, а Софи пока не готова к проблемным пациентам, так как ещё верит, что причина быть здесь — помощь. Девяносто процентов больных — военные, и отсюда у них только два пути: отправиться обратно на фронт под действием «руно», которое разрушает нервную систему взамен на усиление других функций организма, или же на медицинский стол лаборатории Марии Шу. Семьдесят второй сектор не лечит, а латает дыры в мозгу, чтобы тронутые умом люди не резали хотя бы друг друга. Оставшиеся два имени: Ксандр ван Хейс и Рита Брайтнер. У второй также имеется отметка о планировании перевода из «особых» в звено «Б». Её дело переходит в руки Томаса. Ему нужно больше практики, чтобы однажды занять освободившуюся должность второго психиатра. — Изучите хорошенько. Я не вникала в дела Уилсон, но, очевидно, следовало. Перепроверить этих, — кивает на папки, — сегодня же. Отчет в полпятого. Остальных её пациентов расформирую позже. — Мисс Рейн, — обращается Софи, — двести первая пациентка стабильна вторую неделю. Могу готовить к выписке? У неё только никак не проходит тремор. Она, такая же кудрявая и зеленоглазая, как брат, внимательно наблюдает за реакцией Рейн. У неё не очень получается подражать её отстраненной манере общения из-за страха допустить ошибку и чуткой натуры. Но она пробует. Похвально. — Назначь курс пропранолола. Это Нулевой отдел? — Нет, женщина из исследовательского центра. Качнув головой, Райна подытоживает: — Стабилизируй основательно и выписывай. На неделе будет несколько поступлений, нам нужны места, — затянувшись, окурком стучит по дну пепельницы. — И, детки, если происходит что-то, что вы не можете контролировать, то сразу ко мне. Я не настроена на сюрпризы. Куперы синхронно кивают. Райна допивает кофе и смотрит на часы. Сегодня вполне достаточно одного проблемного пациента, а дальше по перевернутому плану: подготовить выписки, Шу, Уилсон, домой. Поднявшись, смотрит на пустующий стул по правую сторону. Хлоя хороший человек. К чему такая жестокость?

***

Опросная комната расположена примерно посередине левого крыла. Проходя мимо палат, Райна слышит стоны, голоса и вскрики. К маленьким оконцам в железных дверях некоторые прилипают лбами. Она же изучает медкарту тридцать шестого, борясь с навязчивой идеей допросить его с угрозами, потому что в глубине души искренне злится. На него? Нет. На то, что с несправедливостью у неё есть шанс поквитаться. Возможно, ей удастся отпустить старую боль по-настоящему… так дело в злости или страхе? Все усложняет уверенность, что тридцать шестой не может быть причастен по ряду очевидных причин. Сука. Ладно. Сперва надо выяснить, почему Уилсон отозвала от него сопровождение, и что спровоцировало напасть на неё вчера. В любом случае Райна не следователь, а врач. Она выявит первопричину, а там, может, и Хлоя после наркоза под седативными прояснит ситуацию. Определившись с очередным планом, читает последние отметки в медкарте: «В разговор вступает охотно. На ходу меняет темы. Срывы — редко. Угрозы — редко. Сексуальные домогательства — прочерк. Пассивная агрессия на вопросы о службе». — Мисс Рейн, — говорит гвардеец у двери в опросную. — Его ещё не привели. Прошу вас ждать снаружи. В закрытом рту Райна клацает зубами. Смотрит на первой странице номер палаты — девять. Пробегается по общим характеристикам: двадцать девять лет, рост — сто девяносто два, вес — восемьдесят восемь. Внушительно… Отвлекает гулкий звук оповещения, проходящийся эхом по этажу, заставляющий буйных пациентов умолкнуть, означающий, что одна из палат открывается. Райна слышит топот нескольких пар ботинок и звон металла. Поворачивает в том направлении голову. В сопровождении двух санитаров впереди и двух вооруженных гвардейцев позади идет навстречу тридцать шестой. И он, чтоб его, реально огромный. Движется вальяжно, так, будто его не смущает ничего — ни стальные утяжелители на лодыжках, которые соединяет пятидесяти сантиметровая распорка, ни такая же между запястий, плотно скованных толстыми наручниками и крупной цепью вдобавок. На нём обтягивающая мощные плечи черная футболка, серые спортивные брюки и… тапочки? Райна даже выгибает брови, смотря на пушистые помпоны и белоснежные носки. — Доктор Рейн! — вдруг низким и таким радостным голосом окликает он. — Лично? Ко мне? Неужели! Она возвращает взор от его ног к лицу, критично отличающегося от снимка в медкарте. Жуткий шрам, рассекающий туманный глаз, кривится на складках щеки из-за широкой улыбки. Он разглядывает её жадно — здоровый зрачок мечется по лицу, вниз по руке, в которой она крепче сжимает тощую папку красного цвета, вдоль кармана, из которого выпирает прямоугольная пачка, и опускается к заостренным мыскам лакированных туфель. Райна глубже вдыхает, когда он специально тормозит перед дверью. Их разделяет три шага и суровый настрой гвардейца с автоматом наизготовке. — Вперёд, — командует охрана. Ощутимая на короткой дистанции разница в росте и необходимая строгость побуждают Райну вскинуть подбородок, надменно выгнуть бровь. В ответ пациент лишь ухмыляется. С первых секунд не заметив сопутствующих тяжелому состоянию признаков, она на миг задается вопросом: только из-за физического преимущества тридцать шестой ещё числится в «особых»? В серой комнате, освещенной белой, жужжащей лампой, и тусклым светом солнца в прямоугольном оконце его усаживают на стул, лицом ко входу. Пристегивают цепь к железному кольцу под прорезью в столе, на ребро которого он опирается предплечьями. Следит за новым доктором из-под бровей, низко опустив голову. Шире разводит колени, привлекая внимание к нижней распорке и утяжелителям, под сталью которых Райна замечает розовые пятна на носках. Ей приносят стул — ровно такой же неудобный, как у пациента, только с подлокотниками. Смуглый санитар, с которым она беседовала ранее, снимает с короткого подоконника пепельницу и ставит на ее сторону стола. — Присутствие охраны здесь не требуется. — Мисс Рейн, протокол не… — Я не стану повторять. Ждите снаружи. Оборачивается на гвардейцев. Замок железной двери щелкает. Становится темнее. — Мисс Рейн, — передразнивает тридцать шестой. — Вам что, совсем не жутко? Райна садится, достает из кармана сигареты и кладет на стол. В руках держит папку, из которой читает: — Ксандр ван Хейс, — бросает на него мимолетный взгляд, — бывший капитан отдела Зеро. Дважды считался погибшим. По неизвестной причине застрелил восьмерых сослуживцев. Под вопросом стоит нападение на полковника Карвера и причастность к смерти медицинского персонала в учебном центре, — отклоняется к спинке стула. — Что из этого правда, Ксандр? Его лицо освещает лампа и оскал. — Я не бывший капитан. Смертником считался единожды. В сослуживцев не стрелял, а зарезал. Карвер и медбратья — утвердительно. Райна отстегивает от верхнего края ручку, на первой от начала странице делает отметку: «логическое мышление — знак вопросительный». — Пребывание здесь находите обоснованным? Он приподнимает голову, чтобы сразу наклонить к плечу. Слегка щурится, вновь осматривая лицо Райны, будто бы рассчитывает обнаружить что-то, за что мог бы зацепиться. Она даёт ему минуту, затем переспрашивает. — Вполне. Я ведь повернутый. — Какого рода «повернутость» вы имеете в виду? Он уводит взор от её губ к подбородку. Ниже… на вороте водолазки останавливается и хрипло, будто в жажде, произносит: — На причинении боли, — он обводит сухим языком губы. — Мне нравится, — смотрит ей уже в глаза и подается корпусом ближе, — слышать визг и то, как хрустят кости. Райна перечитывает свою запись. Хорошенько кусает язык и считает: восемьдесят восемь на три, на четыре или пять. Делит или умножает? Моргнув, закрывает папку, меняет ту на пачку сигарет. Зажав зубами фильтр, прикуривает и ставит на подлокотники локти. Закидывает ногу на другую, качает в воздухе шпилькой. Возможно, Хлоя поставила верный диагноз, и такой экземпляр как ван Хейс разумно просто отдать на опыты? Жестокие слова подтверждает блеск в глазах, будто бы он, говоря всё это, явственно слышит те самые звуки. Значит ли это, что он безнадежен? Окажись он тут не два месяца назад, Райна бы даже не допустила такую мысль, ведь каждого пациента нужно изучить полноценно — от детства до настоящего времени, чтобы связать белое с черным и зашить трещину, которую упорно рубит «руно», параллельно снизив деструктивные отклонения медикаментозно. Однако не бывший капитан в семьдесят втором находится более чем достаточно без каких-либо улучшений, судя, конечно, по записям предыдущего врача, чтобы Райна, кажется, впервые за свою практику задумывалась, не бесполезно ли тратить время? — Доктор Рейн, — она затягивается и переводит взор от своей туфли к его лицу, — как самочувствие Хлои? Фамильярностью издевается. Провоцирует тему разговора? Райна выдыхает дым. Он что-то знает? Маловероятно. — Жить будет, — скидывает пепел. — Но когда ей снимут гипс, вы уже вряд ли увидитесь. Ксандр усмехается до того беспардонно, что Райна невольно хмурится. — Да-а, и вряд ли поговорим. Совершенно не смешно, но он беззвучно смеется себе под нос, наблюдая, как Рейн меняется в лице: кожа слегка белеет, челюсть сжимается. Пунктирная линия на фильтре мнется от давления пальцев. Восемьдесят восемь на четыре — триста пятьдесят два. Плюс сто девяносто два. Пятьсот… сорок четыре. Что с ней происходит? Мотнув головой, она берет себя под контроль. — Говорить будете со мной, Ксандр, — хрипотца выдает неуместную нервозность. — Сейчас, когда за городом хозяйничают монстры, вы предпочли убивать своих. Что побудило вас делать это? Он наблюдает за тонким вихрем сигаретного дыма. Задумчиво покусывает губы. Подушечками пальцев давит на стол. — Слабость. — Ваша собственная? Её обжигает суровый взгляд. — Людская. Им дали сыворотку, а они решили, будто бессмертны. Где нет страха и боли, там нет отличий между человечеством и монстрами. Или мы — они же, только симпатичней? С минуту обдумывает. Затягивается. — Считаете, у вас есть право судить человечество за попытки выжить? — Считаете, у вас есть право вершить судьбы тех, кому не повезло оказаться здесь? Райна ухмыляется высокомерно. Ксандр — вызывающе. По нему плачет трибунал, а не психотерапия. — Визг и хруст заглушают боль и страх? У него непроизвольно дёргается верхняя губа. Он резво подается вперед, звеня цепью. Угроза в позе, глазах и голосе: — Называете меня монстром, доктор? Смотрит, как белеют его пальцы, прижатые ко столу. Затягивается, качает каблуком. Обдумывает, выгодна ли сейчас его агрессия. Он обязательно рискнет водить её за нос. Выдыхая густой дым, она отталкивается от спинки стула, кладет окурок в пепельницу и, дернув бровью, лишь слегка провоцирует: — Разве нет? Он опускает подбородок к рукам. Хохотнув, уточняет: — Только симпатичнее. Райна берет в руки папку, сдерживая желание закатить глаза. В прежней надписи меняет вопросительный знак на плюс. Снизу с таким же пишет: «самокритика». Поднимает к нему взгляд. Наблюдает, как он жует губы. «Непостоянство» — добавляет ручкой, не глядя. Он расслабляет пальцы и в ответ пялится так… сосредоточенно, не моргая, абсолютно осознанно. Трезвон стальных звеньев переключает фокус. Под краснеющими следами от наручников виднеются старые потертости. Предплечья разрисованы мелкими шрамами. На правом ближе к сгибу локтя самый крупный, отдаленно похожий на треугольник. Райна на миг обращает внимание к рубцу на лице. Роняет взгляд. Перепроверяет медкарту в поиске наименований препаратов, которыми его кормят по назначению Уилсон. Доза почти мизерная, но… фентанил? Обычно крайняя мера в хирургии и травматологии, но не здесь. — Доктор Рейн, вы озадачены? Его не беспокоит собственная судьба, потому что он на самом деле не боится. Ничего, что касается его напрямую. Он принимает свои изъяны, дает им смысл, как имена, и не стыдится этого. Говорит вслух едва ли не с гордостью, закрепляя и уводя внимание от правдивого. Шрамы давно зажили, они не могут давить физически, только эмоционально. Ноют и ноют. Напоминают… Реакция следует за упоминанием других людей. Возомнившие себя судьями, решающие судьбы. Бессмертный — безнаказанный, а значит, боль, сидящая глубже, чем он сам осознает, мучит тело вне зависимости от золотой сыворотки. Виновны все — и сослуживцы, и медики. Или тот, кто напичкал его этим чувством. Или та? Спросить напрямую — дать подсказку, что нужно прятать. Райна кладет папку на колени, тянется за очередной сигаретой. — Ксандр, — щелкает зажигалкой. — Те убийства произвели желаемый эффект? Беззвучная усмешка трогает его губы. — Я лишь сделал то, что счел необходимым. — Вы сказали, — втягивает дым, — что вам это нравится, — выдыхает. — Значит, вы получили удовольствие? Прокрутив обе кисти, он выпрямляется. Даже сидя он значительно выше. — Как оргазм от мастурбации. Чисто механический. Райна выгибает бровь. Путает? Или путается сам? — Значит, дело принципа? — Кончить? Само собой. Иначе зачем? Настойчивый гад. Из-за улыбки оттягивается шрам. Он демонстративно шествует взглядом по её телу, оценивая грудь и талию. Шаркает тапочками, вытягивая вперед ноги, и касается мыска ее туфли. Смотря под стол, Райна ухмыляется. — Убийства, Ксандр. Он цокает языком. — Что, разговор о мастурбации вас смущает, доктор? Райна держит сигарету на уровне лица, опираясь локтем в стул. Оглядывает тридцать шестого с очевидной насмешкой. Шея, грудь, россыпь шрамов на руках. — А почему ваша мастурбация должна меня интересовать? Он ведет языком по верхней губе от края до края. Глубоко вздыхает, когда Рейн снова выпускает горький дым через нос. — Н-да, но меня интересует ваша, — подается ближе, продолжая улыбаться. — Как вы используете пальцы? С проникновением? Неверная тактика с выбором темы, которая не может ее задеть, но она незаметно сжимает ноги и подыгрывает: — Чисто механически. Он прижимается солнечным сплетением к ребру стола. Даже мутный глаз мерцает восторгом. — А язык, член? М-м? — наклоняет ниже подбородок, смотря из-под бровей. — Нравится ли вам, мисс Рейн, анал? — у него от глотка слюны движется кадык. — Я вот люблю, если члену тесно. Райна, держа сигарету между указательным и средним пальцами, утомленно вздыхает и потирает переносицу мизинцем и большим. Он надеется ее смутить? Нет. Он пудрит мозги. И получается у него недурно. Однако врач здесь только один, и она, кажется, окончательно убеждается в том, что с ним работал не тот психиатр. — Это вы обсуждали с доктором Уилсон? Пепел падает на пол, когда она опускает руку горизонтально. Ксандр, широко улыбаясь, гладит кончиком языка верхний ряд зубов и оглядывает от стены до стены опросную над головой Рейн. — Признаю, — смотрит ей в глаза. — Вы умная сука, не тупая. Она едва не давится дымом. Убирая закинутую на колено другой ногу, наступает на его пальцы. Давит подошвой белый помпон. Звучит хруст суставов. У тридцать шестого розовеет от восхищения лицо. Или он, сука, реально возбуждается? Райна подается к столу. — Она велась на эти игры, — утверждает, надавливая сильнее. — Поэтому отозвала сопровождение. Поэтому назначила тебе чертов фентанил. Никогда не упоминала тебя, потому что знала, что близость с пациентом — ошибка. Что произошло потом? Улыбка напротив более чем злорадная. Обостряет то, что Райна гнала от себя перед приемом. — Наконец-то мы на «ты». Ей надоело ходить вокруг да около. — Отвечай. Хруст в мизинце. Ксандр приоткрывает рот, чтобы глубже дышать. — Она отказала мне. — Ты надеялся сбежать? — ухмыляется. — Она бы не смогла. Он вдруг смеется. Райна убирает ногу. Наполовину стлевшую сигарету кладет в пепельницу, потеряв нужду курить впервые за день. Смотрит в жестокие глаза и поднимается, опираясь ладонями на край стола. Ксандр замолкает, но улыбка не сходит с лица. Шрам кривится, а пальцы с щелчком в костяшках собираются в кулаки. Он прижимает запястья к столу, вонзая в кожу металл. Розовый становится красным. — Я хотел тебя. Он выпрямляет позвоночник, со скрежетом утяжелителей подбирая под стул ступни, и упирается в стол торсом. Райна нависает. Расстояние смехотворное, запрещенное протоколом безопасности. — Поясни. — Нас многое связывает, — заявляет настойчиво. — Я не сомневался, когда поступал, что окажусь твоим пациентом. Но ты не пришла. Ни разу. Ты видела моё имя. И не пришла. — Твоё имя прошло через мои руки, как и сотни других. С чего ради нас что-то связывает? Ксандр уводит голову вбок, пялится на черный ворот водолазки. Кивает, красноречиво указывая на шрам, который не видит. — Ставлю свою правду взамен на твою, — говорит с хрипотцой. — Играем? Тридцать шесть и сто девяносто два — двести двадцать восемь. Он знает. Три плюс шесть — девять. Он, сука, знает? Знай он правду, он осмелится разбить ее лед. Увидеть то, что под ним кровоточит и ноет. Расковыряет, скормит, заставит глотать ужас снова. Райна не может отдалиться. Зрение теряет фокусировку. Ступор впору оценить кататоническим, однако мысли все ещё при ней. Судорожно цепляются друг за друга, панически визжат, ища лучшую среди своих… Откуда ему вообще это знать? Разве ван Хейс был в том сиротском приюте? Даже провалы в памяти, с которыми она боролась много лет, не стерли бы имя и фамилию. Звон цепей оглушает. Ей хочется зажмуриться, но перед мутным взором и так становится темно. Нельзя! Нельзя показывать, куда можно бить. Рассуждения бросаются врассыпную по углам подсознания. Пахнет… лимоном? Райна всё же жмурится, почувствовав щекой чужой вздох, и слышит пылкий шёпот где-то близко к уху: — Вам страшно? — касание к скуле. — Или больно? Тридцать шесть на три — сто восемь. Сто восемь плюс восемьдесят восемь — сто девяносто шесть. Сто девяносто шесть на девять не делится. Пошел к черту. Райна распахивает глаза, вскидывает голову. Сосредотачивается на простом — на злости. Ксандр, оставаясь в полуприседе, лишь немного отдаляет лицо. Оба на одном уровне, однако свысока смотрит он. Так, будто взаправду обладает информацией, способной её сломать. Так, будто бы это не удавшаяся манипуляция, которую он не постесняется извратить, чтобы пустить корни в её голову глубже. Так, будто бы она — лишь часть игры, которую он затеял от скуки… ли? Уилсон просто мешала, но в любом случае неясно, зачем ему Райна? Она скользит взглядом по рубцу, совершенно не беспокоясь о том, в какой к ней близости находится хронический психопат, ставший таким задолго до «руно». А если он знал её до семьдесят второго сектора, значит, мог увидеть увечье на горле совершенно случайным образом. Всё, что он говорит, это лишь перевернутые фразы. Достаточно раз споткнуться… Куда большее удовольствие ему доставляет другая боль — покажи свою слабость, станешь уязвимым. А уязвимость неизбежно приведет к разрушению, особенно, если кто-то потащит тебя силком. Это то, что нельзя назвать механическим. Он зашивает себя сам, используя чужие нити. У Райны их полно… если знать. Криво улыбнувшись, она отступает. Она умная сука, не тупая. — Без фентанила ты так же болтлив? Ксандр упирается в стол кончиками пальцев, белеющими под смазанными следами крови с запястий. Веселье кончилось. — Без фентанила во мне тебе лучше не оставаться без охраны, — ухмыляется с мнимой угрозой. — Детка. Она не теряет лицо, но чувствует, как дрожь проходит по всему телу снизу вверх. — Что, сломаешь мне руку? — пачку сигарет с зажигалкой убирает в карман. — Или отрежешь язык? Ксандр плюхается на стул, снова разводит колени. Закусывает нижнюю губу, сдерживая смех. Криво барабанит пальцами. Райна щурится, повторно изучая шрамы на предплечьях. Так дело в боли или в страхе? В ком из них этого дерьма больше? — Ваш язык, доктор Рейн, мне нравится, — выгибает бровь. Признание? Нет, он тоже далеко не тупой. Забрав медкарту, Райна прижимает её к боку левой рукой. — Если у меня появится хоть малейшее доказательство, что ты причастен к случаю с Уилсон, — тычет в него указательным пальцем, — то я лично распилю твой череп без наркоза и выпотрошу из твоих мозгов все травмы. Ты сожрешь каждую с моей руки. Она уходит к двери. Стучит. Слышит тихий смех за спиной. Скрежещет металл, звенит цепь. Громко щелкает замок. Охрана пропускает её в коридор. — Распоряжения будут? — спрашивает смуглый санитар. Она оборачивается через плечо. Он не мог в одиночку устранить Уилсон, чтобы подобраться к ней. Скольких сукин сын подверг послушанию? — Предоставить мне список персонала, с кем он контактирует. Охрану от палаты убрать. Прием пищи урезать. Распорки можете снять, но наручники оставить, — Ксандр подмигивает. — Новый план лечения внесу в карту позже. Искажение психики — не перелом, ей нечем ему помочь в том смысле, чем они тут ради Ковчега занимаются. Однако ей хорошо известно, как нужно давить, чтобы посыпались признания. — Доктор Рейн! — окликает он. — Жду вас в пятницу. Гвардейцы отстегивают цепь. Он по-прежнему смотрит на неё свысока, поднимаясь на ноги. Хочет поиграть? Это её территория. — Ждите, капитан ван Хейс, моей благосклонности. Она не даст ему даже шанса ставить условия.

***

Пятьдесят пять плюс тридцать восемь. Умножить на три. Минус пятьдесят пять. Пополам — сто двенадцать. Вернувшись в кабинет, первым делом швыряет в сторону красную папку. Распускает тугой хвост и достает из кармана сигареты. Её мутит, потому что она ощущает на себе лимонный аромат? Нет, просто она слишком много курит. Спустя несколько секунд всё равно закуривает. Сушит горло. Райна снимает туфли и проходится по ледяному полу босиком, борясь с жгучим гневом и желанием распорядиться о проведении экзекуции. Таким, конечно, здесь не занимаются, однако у неё достаточно власти… Нет, она не будет уподобляться такой жестокости, ведь это только укрепит его убежденность в собственной силе. Действовать нужно тоньше. Всё же — мог бы он знать? Подходит к брошенной папке, перечитывает имя. Как он может быть причастен? Втягивает дым и рискует заглянуть в поглощенные темнотой воспоминания… слышит визг и хруст… нет, это уже слишком. Мечется по кабинету, ища лазейку, чтобы протиснуться в ситуацию глубже. Что она упустила? — Доктор Рейн. В дверном проеме появляется фигура. Она замирает, оглядывает темно-синий китель, погоны. Полковник. Должно быть — сам Карвер. — Чем обязана? Он закрывает за собой дверь. Не позволяет себе демонстративно разглядывать девушку, однако очевидно замечает голые пальцы ног. Райна перестает хмурится и, устало вздохнув, возвращается в реальность, еще не тронутую хитроумным капитаном. Мысленно готовится к устному отчету о трех разведчиках, которых по всем планам должна сегодня выписать. Она не успевает произнести и слова. Мужчина опережает: — Рад познакомиться лично, — слегка улыбается. — Зейн Карвер, — кладет на грудь ладонь. — Уделите мне несколько минут? Райна кивает, однако ей хочется возмутиться. Без согласования или хотя бы предупреждения просто так заявляться — как минимум некрасиво. К тому же она не ведет беседы в своем кабинете. Для этого есть переговорная комната на третьем этаже. — Возьмите стул. Полковник находит его у шкафа в углу — Райна недавно что-то искала в папках на верхних полках. Пока он переносит стул, ровно такой же, как на котором недавно сидел ван Хейс в допросной, она скидывает в конфетницу пепел и останется стоять, опершись правым бедром на край стола. Что ж… Карвер усаживается чуть косо, чтобы быть напротив, собирает пальцы в замок и кладет их между раздвинутых ног. — Доктор Рейн, могу рассчитывать на конфиденциальность? Она втягивает дым. — Разумеется. Зейн улыбается краем рта. — Насколько я осведомлен, «особых» вы делите с доктором Уилсон, — басисто произносит. — И мне известно о нападении и сегодняшней трагедии. Вы можете прояснить, что сейчас будет с моими бойцами? Райна не удивляется вопросу. Напротив — ее удивляет участливость. А настораживает посвященность в дела семьдесят второго сектора. Впрочем, это можно объяснить его же словами: здесь его бойцы. Девяносто процентов психбольных. — Работа с пациентами не зависит от случившегося, — отводит в сторону руку с сигаретой. — У нас есть психиатры, способные… — Доктор Рейн, — вдруг перебивает, — хм, простите, не поймите меня неправильно, но, — пауза, заставляющая хмуриться, — у нас с доктором Уилсон были… частные условия, о которых, должно быть, вы в курсе, — он чуть наклоняет голову, ведя густой бровью, — в отношении некоторых пациентов. И я хочу уточниться с вами по этому поводу. Карвер скорее всего придуривается, будто не знает, что ни черта Райна не в курсе, чтобы прощупать почву, как безопаснее для конфиденциальности к ней подобраться. Сидит тут, словно провинившийся школьник, и подбирает двусмысленные слова, а значит, ему очень нужна её поддержка. Райна, затягиваясь дольше нужного, смотрит на него с легким прищуром. Ни крохи пыли на погонах, мундире. Аккуратная щетина и суровые глаза. Устойчивая морщина над переносицей и седой участок на левой брови. Лишь строгость и ни одного изъяна, а ей лучше многих известно, что именно такие безупречные снаружи состоят из самой жирной грязи. «Частные условия» она обдумывает спешно, прикидывая варианты от нелепых до невозможных. Выпуская изо рта дым, переспрашивает: — Некоторые? Взгляд сам тянется к красной папке на полу, но она не позволяет себе отвлечься от полковника. Он тоже внимательно смотрит на неё, будто взвешивает, сколько правды можно дать. Двинув челюстью, отвечает: — Девятый и тридцать шестой. И один из тех, кто поступит на этой неделе. Мускул под глазом дергается несколько раз. Да чтоб его! Райна ухмыляется вразрез с тем, как сильнее ей хочется послать Карвера вон. — Девятый сейчас на длительном курсе лития. А тридцать шестой, — она замолкает, окурком стучит по стеклу конфетницы, — недостаточно стабилен, чтобы я дала вам какие-либо прогнозы. Полковник поднимается на ноги. Сцепляет руки за спиной и, задумчиво сжав губы, проходится вдоль стола. Нервничает. Она говорит совершенно не то, что ему хочется слышать. — Буду откровенен, — тормозит напротив и, снизив голос, шокирует: — мы с доктором Уилсон пришли к согласию в том, что эти двое не должны вернуться на свободу, — он следит за тем, как её брови ползут вверх. — Их так или иначе там, за вашим сектором, ждет расстрел, ввиду всех совершенных преступлений. Вы, Райна, определенно умная женщина, и я рассчитываю, что мы найдем общий язык. У неё от возмущения начинают гореть уши. Уилсон что, совершенно не соображает, кому доверять, или попросту потеряла всякий страх?! Мало того, что крутила шашни с пациентом, так ещё и за спиной руководства вступила в сговор с официальным лицом разведки, нарушая все врачебные клятвы! Ей придется потрудиться объясниться с отрезанным языком. — Вы правы, — натягивает непринужденную улыбку, — не тупая. А потому ответьте столь же откровенно, полковник, — отталкивается от стола и сует руки в карманы, вскидывая подбородок, — почему с темой частных условий вы обращались к Уилсон? Вы ведь не ошибаетесь, называя сектор моим. Карвер напряженно усмехается. Оба знают ответ: она — та ещё сука, поэтому к ней не рискуют обращаться с сомнительными предложениями. Но с Хлоей можно договориться, а давить на неё статусом куда проще. К тому же тридцать шестой неплохо поработал с её силой воли… — Мисс Рейн, я лишь хочу… Задетая гордость и то, что нервы и без того взвинчены, делают свое дело. Тоже усмехнувшись, она перебивает: — Доктор Рейн, полковник. И я прекрасно понимаю, чего вы хотите, — ведет голову вбок. — Некоторые вам неудобны, а для исследований как раз требуются именно такие. Выгодное сотрудничество, верно? Он слегка хмурится, путаясь между словами и раздраженной интонацией. — Грубо говоря, — поправляет, делая голос твёрдым. — Это благо для тех, кто способен защищать стены Ковчега. Райна садится в кресло и пробегается взглядом по кителю, золотым пуговицам. Уделяет внимание символу Ковчега и представляет полковника в боевой форме. Броня. Оружие. Смертельный риск. Защита. Надежда. Известен ли ему страх? Боль? Конечно… он ведь такой же человек, как и все, кому не повезло родиться в такой непростой для человечества период. Сколько в нем страха? Боли? Достаточно ли, чтобы считать, будто у него есть право решать чужие судьбы? Язык чешется спросить открыто. Ей интересно посмотреть реакцию, интересно, каким тоном прозвучит ответ, а куда упадет взгляд. В сторону? Нет, ведь он считает, что действует в пользу своих людей. Но разве те некоторые — не его люди? Или теперь, когда они дефектны, то не заслуживают как минимум поддержи или банального сострадания? Если с тридцать шестым приблизительно понятно, то девятого ей приходится разыскивать в памяти. Она ознакамливалась с его делом вскользь, но сейчас не припоминает ничего даже близко схожего с преступлениями не бывшего капитана. — Звучит логично, — вполне честно соглашается. — Но, раз уж мы договорились откровенно, то задам вопрос прямо: чем не угодил девятый? Карвер, как изваяние, не реагирует никак. Специально, зная, что перед ним ищейка спрятанных повреждений? Впрочем, это уже говорит о многом, в отличие от него самого: — Исследования — их последняя возможность послужить Ковчегу. Отдать все, не имея более самих себя. При сильном желании есть и другие способы избавиться от неугодных. Не хочет марать руки? Нужно срочно наведаться к Шу. Тридцать шестой стоял первым на пробу препарата «ЛБМ». По договоренности? Апрель… зачем ждать месяц? Сыворотка ещё не готова, или это Уилсон тянула, потому что была под влиянием ван Хейса? А знал ли об этом он? Нападение на Карвера, убитые медбратья… Райна резко поднимает к полковнику глаза, зацепив язык зубами. Его дефект теперь сильнее хочется вскрыть. И вскроет. Но сейчас стирает с лица корку пытливости и, дежурно улыбнувшись, произносит: — Что ж, — тянется за сигаретами, — я обдумаю вашу идею, и, — прикуривает, вдыхает дым, — впредь не забывайте, что это мой сектор. И здесь я решаю, как быть с пациентами. Морщина между густых бровей становится отчетливее. — Я буду вынужден настаивать. Полковник раздает приказы, которые обязательно должны быть исполнены. Но Райна не позволит диктовать ей условия. Ему тоже. — В следующий раз не забудьте на беседу записаться. У меня слишком много работы с вашими бойцами. Он расслабляет плечи, мускулы лица. Натягивает ухмылку, будто бы совсем не злится. Маска — что под ней? Райна курит и наблюдает безучастно: он ставит на прежнее место стул, поправляет позолоченные вышивкой рукава кителя, замечает красную папку на полу у дивана. Сама мягко качается на спинке стула. Надеется, что он подскажет, каким образом настроен давить. Однако Карвер сообразительный. — До встречи, доктор Рейн. Она игнорирует. Ждёт, когда закроется дверь, потом проходит до дивана. Подняв с пола папку, усаживается, скрестив ноги, и открывает первую страницу. Вторую. Где-то здесь изъян поглубже.