Глава 2. Обсессия

В бордовой шёлковой сорочке сидит под светом софитов, скрестив ноги, и слушает единственную запись на диктофоне. Восьмая минута: — Ваши близкие боялись бы вашу нынешнюю версию? Следует перезвон звеньев цепи. — Отец, наверно, был бы в ужасе, — усмешка, — но мама, думаю, только спросила бы, почему. Райна ставит на паузу и отпивает кофе, щедро разбавленный коньяком. Возвращает высокую кружку на мраморный остров, разделяющий кухонную зону от гостиной, взглядом скользит по отметкам на третьей странице в медкарте: «Заменить нейролептики, уточнить у Рейн. Изможден. Из побочных — снижение аппетита и бессонница». На звуковой записи оценить состояние, не видя пациента, довольно трудно, однако Райна представляет лицо ван Хейса, но никак не может слепить ему несчастную гримасу. За свою практику она встречала психопатию лишь однажды, но то был подросток, и его только формирующийся характер поддавался психотерапии и успешно купировался медикаментозно. С этим же… он давно вырос. Он множество раз был за Стеной, был в бою и даже считался мёртвым. Такие вещи так или иначе размывают восприятие реальности, но вкупе со стойкой, нестабильной формой личности… Закурив, она включает дальше: — Ксандр, расскажите о своей маме. Слышится тяжелое дыхание. — Мы не настолько хорошо с вами знакомы. — Я ваш лечащий врач. И я хочу помочь вам. — Вы мне не поможете. Уилсон, должно быть, растерялась оттого, как интонационно подчеркнуто первое слово. — А кто же поможет? Звенит цепь. Усмешка. Шорох. Райна думает — тапки с помпонами. — Другой доктор. Взгляд тормозит на панорамном окне в покрытой мраком гостиной. В высотке напротив гасят свет. Фильтр сигареты остается на уровне губ, но Райна не притрагивается. Вполне вероятно, что Уилсон… — Считаете меня недостаточно квалифицированной? — Господи, Хлоя, ты прикидывалась, или он правда задел твою гордость? — раздраженно шипит вслух. — Считаю, что с доктором Рейн у нас больше шансов друг друга понять. Знаете, ну… мы ведь… довольно близки. Пепел едва не падает в кружку. — Близки? Беззаботно звучит ответ: — Она спасала меня всю жизнь. Пальцы, держащие сигарету, дрожат. Райна затягивается, а дым царапает горло. Всю жизнь? Прислушиваясь к дыханию по ту сторону диктофона, она приближает его к уху. — Ка… каким образом? Запись обрывается после слов ван Хейса и непонятного шелеста: — Хлоя, вы что, ревнуете? Сука. Сильнее, чем следует, она прикладывает диктофон к белому мрамору. Будто в жажде разом допивает коньяк с кофе. Соскакивает с высокого стула и пересекает гостиную до окна во всю стену, обойдя длинный полукруглый диван по центру. Быстро-быстро курит, вдыхая дым ртом, а выдыхая через нос, и смотрит на полупустую улицу с высоты девятого этажа. Спасала всю жизнь? Ксандр — разведчик старой гвардии… профессиональный опыт, боевые навыки, высокое звание. Однажды он пропал в Диких землях, но подробностей, естественно, Нулевой отдел не предоставляет. Он знает её давно. Медицинское училище? Университет? Она, как и все будущие психиатры, проходила год интернатуру в семьдесят втором секторе, но он не числился пациентом ранее. Хотя ему следовало полечиться еще лет пятнадцать назад… Сиротский приют имени Бенджамина Берга? Нет, этот вариант Райна отбрасывает сразу, ведь никаких ван Хейсов там в помине не было, к тому же у него есть семья. Думай. Думай. Думай. Сделав по гостиной круг, она возвращается на кухню под белый свет софитов. Оставляет окурок тлеть в пепельнице. Косо смотрит на диктофон, обнаруженный в ящике рабочего стола Уилсон, которая так и не вернулась в осознанность. Задавать вопросы человеку в полубреде, очевидно, идея нелепая, поэтому Райна потратила его на обыск кабинета, но о тридцать шестом ничего более не нашлось. Информации мало. Только додумки. В подсознании возмущается голос разума, ведь она тратит выходное время на работу, где и так проходит вся её жизнь. Пальцами массирует голову, путая белые локоны. Переводит взор к раскрытой папке. Листает пометки, которые Уилсон с каждым приемом оставляла заметно реже: «Судороги. Носовое кровотечение. Снижение веса». Позже, когда был добавлен фентанил: «Нормализован цвет кожи, аппетит. Отсутствует одышка. Лучше идет на контакт». Ещё бы! Он поступил хитро: вызвал у Хлои сомнения о врачебной состоятельности, укрепил сравнением, ударил. Позже наверняка проделал это ещё не раз и прибавил сексуальный подтекст, чтобы возвысить собственное положение. Не быть в её глазах пациентом. Быть мужчиной. Быть выше… Уилсон не рискнула обращаться к Рейн, потому что опасалась реакции. Её и свою в том числе. Во-первых, это бы значило, что Ксандр нанес удар точный. Во-вторых, быть может, она таким образом пыталась обезопасить Райну из-за его слов о близости, не зная, где правда. В-третьих, нельзя забывать о Карвере. — И откуда же ты такой умный хер взялся? Едва ли не подпрыгивает, когда раздается трель дверного звонка. Подтягивает сползшую с плеча бретельку, босиком идет в коридор. Глянув в камеру, узнает привычно роскошную укладку, широкую улыбку и горлышко бутылки сухого красного, торчащее из пакета в руках Адрианы. После снятия сигнализации дверь открывается, а Райну едва не сносит аромат цветочных духов и радостный и слегка возмущенный возглас: — Ты просто неуловима! — Кейворд вручает ей покупки, чмокая впалую щеку, сумку бросает на обувницу и расстёгивает сапоги. — Не вздумай сказать, что уже ложилась спать! Мы не виделись месяц! Райна усмехается и наблюдает, как Адриана вешает в шкаф дубленку. — Я работала. У подруги кривится лицо. — Я, конечно, тоже карьеристка, ничего не имею против, но, боже, Райна, ты со своими психами скоро сама тронешься умом! Она выходит из коридора в гостиную и сворачивает налево к кухне. Отлично знает, где взять бокалы, которые спустя миг уже ставит на островок. Убирая в раковину кружку с кофе, принюхивается, не обращая внимания на косой взгляд Рейн, и цокает языком. Меняет один винный бокал на коньячный. Сохраняет любопытство при себе, прекрасно зная, какую получит реакцию, и захлопывает красную папку, глядя подруге в глаза. — Не крась так губы. Адриана стирает салфеткой персиковую помаду. — С каких пор носишь дела на дом? Поставив пакет на стол, Райна достает сырную и мясную тарелки, два вида винограда, сладкие яблоки и лимон. На последний пялится дольше, чем подразумевает ситуация. Адриана, явно теряя терпение, забирает фрукты, моет и нарезает, приготовив широкое блюдо. Рейн убирает медкарту с диктофоном на столешницу в угол, достает из верхнего ящика початую бутылку коньяка. Принимается работать штопором под щебет о последних новостях. Вскоре наполняет бокалы. Садится на стул спиной к окну, закурив, и задумывается над вопросом подруги, не увлеклась ли она пациентом больше нужного. Как же быть, если всё вдруг закрутилось вокруг него? Странные решения Уилсон, происшествия в секторе, требования Карвера, правильно подобранный рычаг давления на неё саму… Всё не может быть так складно. Он сам не может быть настолько… твою мать! Округлив глаза, Райна смотрит на белый кухонный гарнитур и вспоминает слова ван Хейса о том, что он был уверен, что станет её пациентом. Он это… планировал? Или же был готов к тому, что окажется в семьдесят втором? Или… знал, что… — Райна! — требовательно окликает Адриана. — Сколько ты уже не спишь? Моргнув, она опускает взор к нарезанным фруктам. — Всё нормально, — затягивается. — Тебе нужна помощь? Райна мягко усмехается. Дружба была построена до того, как та стала полноценной и довольно опасной журналисткой. Лет… семь-восемь назад, кажется? Райна тогда только закончила медицинское училище и удачно попала в отделение скорой помощи Центрального округа, работала почти сутками, чтобы накопить денег на университет, а Адриана не очень удачно попала к ней с острым аппендицитом. Она её не оперировала, конечно, однако навещала всю неделю госпитализации, а потом сама снимала швы под руководством врача. Это был её первый пациент, а Кейворд… была лишь красивой куклой в шикарном доме отца и нуждалась в честной дружбе. Как и Рейн, так ни разу не пожалевшая, что рискнула довериться. Поэтому она не беспокоится, спрашивая: — Что знаешь о Карвере? Кейворд выгибает бровь. — Этот лакомый кусочек для журналиста — та ещё сволочь. В чем дело? Она садится напротив. Отправляет в рот кубик фета. — Мне нужно знать больше, чем есть в официальных источниках, — выдыхает дым в сторону. Ухмыляется краем губ, подвигая ближе бокал. — Ну-у… Карвер всю жизнь провел в армии из-за отца, по стопам которого, впрочем, и пошел служить дальше, — думает, жует вяленое мясо. — Звание получил быстро, опять же, — крутит по стеклу вино, — скорее всего из-за отца. Имеет доступ к резиденции Канцлера, пользуется его доверием, оттого и самомнение у него до небес, — отпивает, раздумывая. — Что ещё? Отдает всего себя службе, никаких увлечений, внешних связей… кстати! Его жена умерла недавно. В середине декабря. Постучав зубами, Райна уточняет: — От чего умерла? Адриана осушает бокал. — Карвер тщательно скрывает, — вздыхает. — Официально — проблемы с сердцем. — Вдовец, значит. Ладно, — докуривает, — а кем жена была? — Ничего примечательного, если честно. Она шила одежду для сирот, — наблюдает из-под ресниц. — Я пыталась выйти с ней на контакт, но безрезультатно. Подцепив дольку лимона, Райна откусывает после глотка алкоголя. Горечь сменяется кислотой, оседая на языке сладостью. Вот как… Полковник скорбит? Он, как и каждый разведчик, а тем более высокопоставленный, обязан помнить, что в Нулевом отделе есть только одна семья — сослуживцы. Жениться, притом регулярно рискуя собственной жизнью… Кажется, коньяк путает мысли. Причём тут вообще жена? Мотнув головой, она съедает ещё кусочек, кривится, откатывает мысль к началу. Нет, стоп. Семья? Восемь человек личного состава. Убиты все. Внеочередной выброс агрессии в самом простом проявлении на фоне стресса из-за… в нём треснуло и так поврежденное из-за… что-то… что-то шокирующее, что-то… вроде смерти? Предсмертная агония… шрамы! Медперсонал! Райна хватает пачку сигарет. Пропускает мимо ушей вопросы Адрианы и закуривает, смотря на бледно-желтую мякоть лимона. Это был гнев и… месть? За что? За статус смертника? Решающие судьбы… верно! В нём ноет обида. Расценил как предательство? Будто бы… да? И… С малых лет в Ковчеге учат, что главная цель человечества — противостоять Колоссам и выжить. Выживание состоит из сплоченности, веры и упорного труда. Что делают с теми, кто рушит порядок? Прижав ко лбу ладонь, она отвечает тихо, но вслух: — Убирают. Жмурится. Капитан действовал радикально — нападение на всеобщем обозрении, да так, что это не скрыли даже от семьдесят второго сектора. Не стали скрывать, потому что полковнику нужно было иметь при себе простейшее оправдание, что ван Хейс опасен, на случай, если будут задавать вопросы? Допустим. Отвечать тем же не будет — положение и, может, принципы, однако решил использовать новый препарат… неплохой предлог, обстоятельства и пусть та же причина. Райна глубоко затягивается дымом. Выдыхает и, моргнув, снова самой себе шепчет: — Хочет, чтобы убрали грязно. Те, кто принял решение быть защитой человечества до проекта «Золотое руно», те, кто был готов отдать за Стеной жизнь, и тем более тот, который формально однажды отдал — автоматически считаются героями. С теми, на кого надеется город, так не поступают. Со своими так низко не обходятся. Они одновременно хотят избавиться друг от друга. Вот, какую игру затеял тридцать шестой. Он всё знал. И ему не нужно помилование или бегство. Ему нужен доступ. Нужен союзник. А кто подойдет лучше, чем доктор Рейн, руководящая семьдесят вторым сектором? Он чертовски умен, если собирал информацию о ней прежде, чем пойти на преступления, чтобы стать её пациентом… но тогда это тоже должен был быть продуманный ход, а не неконтролируемый акт насилия. Что-то не так… сука! В унижении ли дело? Странно. Всю жизнь? Боже… Залпом допивает коньяк. Адриана следит за ней уже несколько минут, бросив попытки привлечь внимание. Когда их взгляды пересекаются, заявляет: — У тебя точно поехала крыша. Райна усмехается, стряхивает упавший на мрамор пепел в стеклянную пепельницу и бросает на дно потухший окурок. Игнорирует лимон, срывает с ветки чёрную виноградину. — Можешь добыть ещё информацию? Кейворд хмурится. — О Карвере? Что у вас произошло? — О нём тоже, — кивает, вместе с ягодой раскусывает косточку. — Меня интересует фамилия ван Хейс. Она не вступит в игру без козырей.

***

За спиной грохочет темное небо, а ливень тарабанит в окно. Дверь в ординаторскую приоткрыта, чтобы выветривался дым. Между указательным и средним держа сигарету, Райна опирается виском в большой палец, а локтем в стол. Разглядывает плавающую в чае дольку лимона, не вдумываюсь в то, что говорит Софи. Четверг она всегда посвящает Куперам: присутствует на беседах с пациентами, изучает составленные ими анамнезы, планы лечения и прочие пометки, а к концу дня прогоняет обоих по теории. Сегодня — не исключение, однако привычная сосредоточенность упрямо сворачивает в другом направлении… — …мисс Рейн? Она поднимает глаза, оставляя голову под наклоном. Младшая Купер, скрестив на столе предплечья, с розовыми от волнения щеками, но с серьезным выражением лица смотрит в ответ и ждёт резолюцию. Едва ли Райна запомнила, что последовало после номера с именем… — Тебе давно пора брать пациентов звена «Б». Хлопнув ресницами, Софи не теряется. — Я давно готова. Если она оплошает, то семьдесят второй сектор лишится ещё одного практикующего психиатра, а в нынешнем положении этого допускать никак нельзя. Райна выпрямляется, затягивается дымом и переводит внимание к сидящему теперь справа Томасу. Он перестает расписывать тетрадь, куда обычно вносит рекомендации. Кусает щеку, глядя на сестру. Ещё утром он втихушку признался Рейн, вероятно надеясь на её лояльность, что Софи до сих пор в ужасе из-за случившегося с Уилсон. Впрочем, то ожидаемо. А то, что Третий отдел разводит руками, словно не было никакого нападения, а язык Хлоя оторвала себе сама, нагнетает сильнее. Райна навестила коллегу сразу по прибытию в сектор. Для того, чтобы осознать произошедшее, требуются крепкие нервы и мощные успокоительные, ведь даже врач, видавший всякое, не может такое просто принять. Прежний настрой допросить её поугас. Во-первых, никакие оправдания не отменят её сотрудничества с Карвером за спиной. Во-вторых, план по воздействию на тридцать шестого есть и без дополнительной информации. В-третьих, настойчивость может усугубить стресс, а вина довести до депрессии. Так или иначе Райна искренне сочувствует. Хлоя же… хороший человек. Просто… не выдержала давления. Это ведь, если откровенно, может произойти с каждым? Выдохнув последнюю затяжку и потушив окурок, она возвращает взгляд к младшей Купер. — Я дам тебе двоих. Отчёт ежедневно. Что-то не понимаешь — ко мне. Что-то пугает — ко мне. Угрозы — ко мне сразу же. Та кивает, а Райна оттягивает рукав белого свитера и смотрит на наручные часы. Половина девятого. Скоро отбой. Поутру тот же смуглый санитар по имени Этан доложил, что тридцать шестой категорически отказывается от еды. Точнее — от той скудной пайки, которую доктор Рейн позволила ему приносить. Протест? Ждёт внимания? Или без фентанила он впрямь чувствует боль в старых ранах? Он назначил ей встречу на пятницу. Всерьёз думает, что она придёт? Либо хорошо играет, либо специально даёт понять, что ему известно её рабочее расписание: с пятницы по воскресенье она занимается как своими пациентами, так и поступающими; в понедельник два совещания, где решается, кто будет выписан или переведён в другое звено, и прочие вопросы по сектору; во вторник бумажная волокита; среда — выходной; четверг — Куперы. Отклонения, конечно, неизбежны, однако Райна всегда придерживается плана, чтобы не перегружать и так всегда полный обилием информации мозг. Знал. Всё, сука, знал, и это не может оставаться без внимания… как и то, что ситуация насыщается предвкушением, которое следует избегать… однако всё уже становится большим, чем обязательство. Ей хочется разобраться. Хочется понять. Вникнуть глубже. Хоть для врача её профиля это, может, и правильно, но для женщины — опасно, ведь ван Хейс… он… Райна мысленно возвращается во вчерашний вечер, когда после генеральной уборки квартиры отправилась в душ. Моментное желание расслабить уставшее тело, скользнувшая к промежности ладонь и прозвучавший в подсознании хриплый голос… всё было попорчено: — Как вы используете пальцы? Даже сейчас её всю обдаёт жаром. Она на миг жмурится и складывает сто сорок семь и пятьдесят восемь. Делит на… — Мисс Рейн, — обращается Томас. — Можно вопрос? Она откидывается на спинку стула и приоткрывает рот, но вовремя одергивает себя от желания заставить прекратить вспоминать лицо Ксандра вслух. Скрещивает ноги, качает каблуком. — Так? Ливень барабанит по карнизу уже третий час. Столько они втроем сидят в ординаторской. За столько же Райна докурила пачку сигарет, вскрытую на обеде. — У Хлои вы забрали одного пациента с психопатией. Это же не связанный с программой «руно» случай? Не делит. Умножает на три. Шестьсот пятнадцать. Им, конечно, интересна практика с теми, кого нужно по-настоящему вылечить, а не отправить поскорее на убой, только подлатав. Райна это отлично понимает. Раздражение из-за упоминания тридцать шестого оставляет при себе. Опустив углы губ вниз, утверждено кивает. — Психопатия — врождённый дефект, так как изначально это нарушение работы мозга. Такой ребенок, когда только учится взаимодействовать с внешним миром, всё воспринимает иначе. Эмоции, чувства. Если своих нет, то и причинно-следственные связи понимает по-другому. С возрастом манипулятивность, как единственный способ коммуникации, совершенствуется за счет опыта, но черствость останется на прежнем уровне. Делает большой глоток остывшего чая. — А этот ещё и на службу пошел, — задумчиво дополняет Томас. — Опасность, риск, угроза. Травмирующие события усугубляют ситуацию, а сыворотка лишь ударила по изъянам. Он не сколько болен, сколько сломан. Минута тишины. Спрашивает теперь уже Софи: — И как же тогда с ним быть? Райна ухмыляется. Крутит в руках высокую кружку. — Думаю, — ей хочется закурить, однако пачка пуста, — тридцать шестой не покинет этих стен. И дело совсем не в идеях Карвера. Скорее всего ван Хейс окажется просто неспособным к нормальной жизни, даже если Райне удастся положительно воздействовать на его восприятие. А с учетом, что сейчас она намерена действовать совсем наоборот… — Вам известно, почему он навредил Хлое? Опустив подбородок низко, Райна смотрит исподлобья, чем вынуждает младшую Купер стушеваться и уронить плечи, вероятно, расценив выражение осуждающим. Постучав во рту зубами, не отвечает, но произносит: — Главная ошибка психиатра — верить пациенту. Тем более такому, как этот, — она поднимается на ноги и ставит на стол недопитый чай. — На сегодня достаточно. Отдыхайте. На выходе бросив в урну пустую пачку сигарет, Райна покидает ординаторскую. Стучит по бетонному полу коридора каблуками и, распустив тугой хвост, массирует двумя руками голову. Поднимается на четвертый этаж, но прежде, чем свернуть к правому крылу в направлении кабинета, тормозит и прислушивается. По-прежнему буйно барабанящий по бронированным окнам ливень мешает, однако слух всё равно цепляет, как что-то… гремит. Не на улице, а с левой стороны. Бам… бам… бам. Хмурится. Оставшись без дозы никотина, отправляется к источнику шума. Отделяющую палаты решетку по умолчанию сторожат двое гвардейцев, которые после легкого кивка головой снимают засов, отпирают увесистый замок обычным ключом, а с помощью особой ключ-карты размагничивают дверь. Райна снова смотрит на часы. Пятнадцать минут десятого. Скоро отключат в палатах свет. Проходит дальше, отчего-то ощутив где-то глубоко внутри толчок тревоги. Поворот к палатам. Молчание. До того неестественное здесь, что её посещает мысль, что из живых она тут одна. Бам. Дёргается. Бам. Отводит назад плечи и идёт на звук. Бам. Белый свет над её головой мерцает. Раскатисто грохочет тёмное небо, сверкнув переливом молнии. Бам. Бам. Бам. По железу. Замечает, что одна из дальних дверей содрогается в такт ударам. Приближаясь, считает не для того, чтобы привычно снять напряжение, а в обратном порядке номера палат… девять. Конечно. Было бы странно, окажись тем, кто привлекает всё её внимание, кто-то другой. Щелкнув маленьким засовом, Райна опускает дверцу в прямоугольном оконце, предназначенном для передачи пищи. Держит правую ногу позади, чтобы вовремя отступить, если… — Только сунь сюда миску, и я переломаю тебе руки. Близко к двери, но его не видно. Она рассматривает обстановку: в местах, где привинчена к стене в левом углу кровать, пошла трещинами серая краска; матрас, подушка и одеяло хаотично валяются на полу. Также замечает бурые следы. Прочистив горло, всё же шагает назад. — Как самочувствие, Ксандр? Он несколько секунд молчит. Затем следуют шорох и усмешка. Сообразил, что она копирует его слова? Голос хриплый, будто осипший: — А вы волнуетесь, док-тор? Она снова, но медленнее разглядывает засохшую кровь на бетоне и белой постели. Агрессия — самый простой способ защиты, чем он, очевидно, пользуется всякий раз, когда теряет контроль. Вряд ли достаточно, чтобы делиться честностью. Тем более с ней — причине вернувшейся боли здесь и сейчас. Если только это — не часть сценария. Райна покусывает край нижней губы, опуская взор к мыскам лакированных туфель. — Как за пациента, — водит носком по полу. — Как за любого пациента в моём секторе. Подчеркнуто. Она представляет… нет, вспоминает в точности, как ван Хейс ухмыляется. Нахально, самоуверенно. Тотальный эгоизм, самомнение — броня, которую важно пробить в первую очередь. И он, сукин сын, доказывает, что вполне ещё в себе: — Вы лжете. — Считаешь? Улыбнувшись, Райна зажимает зубами кончик языка. — Только обо мне, доктор Рейн, и думаете, — негромко трезвонит цепь наручников. — Анализируете. Ищите связь. Ошибаетесь. Уверен. Он провоцирует. Он хочет, чтобы она задавала вопросы, поверх которых ему будет даже проще ставить условия, подгоняя её к тому, что самой разобраться не выйдет. Райна прислоняется лопатками к шершавой стене по правую сторону от двери. Скрещивает ноги, опирается левой на мысок туфли, согнув колено, и бесцельно водит взглядом по тёмному небу. Произносит буднично: — Твоя война не настолько занимательна. Слышит, как щелкает сустав. Ухмыляется. Он наверняка тоже. — Я бы согласился, не будь она связана с вашей. Лязгают звенья. Опять он за своё. Райна, растеряв напускное веселье, принимается теребить краешек вязаного ворота правой рукой, сжав в изгибе локтя левую кисть. Губами беззвучно повторяет: всю жизнь, всю жизнь, всю, сука, жизнь… Он старше на каких-то пару лет, точно не был в приюте, не был пациентом. Жил в полной семье, поступил на службу в те времена, когда смертность в разведке почти равнялась с численностью. Получил звание к, скорее всего, годам двадцати четырем-шести, что престижно, а значит, было за что. Угрозой его считает даже Карвер… нет, это не то. Она ходит по кругу. Нужно сосредоточиться. Что ему нужно знать о ней? Большим пальцем Райна повторяет кривую линию шрама поверх ворота. Дышит ровно, глубоко, через нос. Царапнуть ноющее нутро — один из ходов сложной партии. Что ему это даст? Он жаждет тронуть её могилы, чтобы вызвать страх… чтобы услышать визг, чтобы добиться хруста и сделать больнее. Слабее. Вредить по-настоящему невыгодно, но уязвимость дружна с уступчивостью. Сотрудничество, основанное на глубокой боли, приведёт к взаимопониманию. За выгодой — награда в виде сочувствия, после — покорность. Только затем — расположение и вера, что его намерения праведны. — Эту связь ты называешь всей жизнью? Искренне изумляется тихому, неудобному признанию: — Это — вся моя жизнь. Было бы кстати закурить. Гаснет свет в палатах. В коридоре тоже, но спустя секунд пять загораются синим бактерицидные облучатели, расположенные между железных дверей. Молния криво рассекает тучи и очертания её фигуры в отражении окна. Прямо он не скажет. А она прямо спрашивать и не будет. — Больно? Звон наручников. — Терпимо. Гром в небе. — Страшно? Глубокий вдох. — Вы здесь, — шорох одежды. — Нет, — голос ближе, — мне не страшно. Подчеркивает её значимость. Снова. Ковыряет её самоконтроль, будто облупившуюся краску. Её мыслей знать не может, но вталкивает себя в них, убеждает, что ей важно искать его в собственной голове. Так внедряется. Так покоряет. И она… ведётся? Анализирует… ошибается? Стукнув зубами, качает головой. — Ты предсказуем. Живо представляет, как его губы растягиваются в зловещую улыбку, как ломается на кожных складках длинный шрам, как сияют угрозой тёмные глаза. — Вы — тоже. Райна поворачивает к двери голову. — Считаешь, убийство — достойная месть? Усмешка. Короткая, словно озорная. Скрипит железная рама оконца, звенят кольца наручников. Пальцы сжимают выступ. Свежая кровь под ногтями, разодранные фаланги, стертая кожа на костяшках. Под синим цветом это выглядит ещё более… жутко. Даже если Райна заглянет в палату, то его не увидит, но воображение справляется самостоятельно, дорисовывая красивому лицу грубых линий из-за изнурения, красную сетку лопнувших капилляров на склере глаз. — Важнее: чья смерть, — произносит горячо, почти возбуждённо. Предвкушая, Райна медленно облизывает губы. Чуть наклоняет подбородок, трёт свитер в области ключицы. Риск в неосторожных словах должен вызвать нездоровый азарт: — Или невоплощённая? Ксандр разжимает пальцы. Мнёт воздух. Молния на миг освещает коридор, позволяя убедиться, что его мучит тремор. Смешок: — Мой дражайший друг уже промыл вам мозги? Ей думается съязвить, что полковник едва способен так же изящно дурить, как этот, однако такой укол пришелся бы в первую очередь по её достоинству. Главное: ван Хейс понял сразу. Райна задумывается, стоит ли лукавить, если учитывать, что предлагаемое Карвером он может знать от Уилсон. — Так я ошибаюсь? Потеряв настрой играть в хилую субординацию, он произносит: — Детка-а-а, — лязг цепи по железу, — это он нуждается в мести. А я — в тебе, — щелкнув языком, звучит снисходительно: — Ты запуталась. Она отворачивается. Смотрит в окно. Для первых дней марта погода такая нестабильная… Кусает губу. Складывает восемьдесят восемь и тридцать шесть. Умножает на три. Делит на четыре. Сердцебиение ускоряется. Он убеждает… заставляет думать… но что, если тактика иная? Заведомо зная, что она, как клинический психиатр, не станет слепо верить очевидно больному, а будет искать доказательства, то целесообразно поступать… наоборот? Боже… Жмурится. Думай. Думай. Думай. Ксандр говорит то, что она точно перевернет. Не вкладывает скрытый смысл, а укрепляет в её голове утверждения, вынудив верить, что всё — фальшь. Теория насчет полковника такая… логичная… такая правильная… подходящая! Райна возвращает к нему внимание и смотрит на то, как он беззвучно барабанит пальцами по краю рамы, оставляя следы. — Ты лжешь. Ей кажется, будто он умиляется: — Считаете? Должна быть прореха… — У тебя глубокие шрамы. Ты потерял много крови. Там, за Стеной, — наконец отвечает взаимностью на удар по больному. — Ты умирал. Но тебя не искали. Сочли погибшим. Списали. Уверена. Замирает. Концентрируется на тишине по ту сторону палаты и на пальцах, тоже замерших. Райна цепляется треснувшим ногтем за ворсинку свитера, одновременно ощутив напряжение в плечах. Резко бьётся о железо цепь, вынуждая вздрогнуть и поперхнуться на вдохе. — Вы верите ему, доктор? — произносит с хрипотцой. — Верите, что я заслуживаю забыть, что когда-то спасал? Он впивается в раму с такой силой, что дважды щелкают пястные суставы. Раскат грома и пойманная острым слухом нотка нервозности в его голосе подначивают провоцировать сильнее… бить ещё и ещё. Туда, где броня тоньше. — Когда-то? — усмехается, чтобы слышал, как небрежна. — В убийстве своих нет геройства. Даже если спасал. Даже если ты. Он дышит тяжело, сбивчиво. Близко. Собственные слова царапают корку внутреннего льда не меньше. Она ведь и сама здесь, чтобы спасать. Чтобы помогать тем, кто не способен справиться самостоятельно. Чтобы привести повреждённых людей к пусть и не полноценной, но приближенной к моральным нормам жизни. Но теперь? Когда почти весь сектор заполнен теми, кто неизбежно вернётся к разрушению на основании её подписи… Райна проводит ладонью по лицу, из-за чего с ресниц мелко сыплется тушь. Такие мысли — не то, что сейчас нужно. А Ксандр неуклонно колотит неподходящими словами: — Веришь, что я заслуживаю смерть? Злится. Возможно, оба. Засыпая и просыпаясь, Райна задавалась этим же вопросом много лет. Себе так не ответила, а сейчас… Сейчас ей снова приходится сталкиваться с тем, что дрожало под ребрами первые полгода после провала «руно». Сомнение. Она прикусывает язык. Стоит ли лукавить? Скорее да, чем нет. — Верю. Рама под пальцами скрипит сильнее. Не сколько из-за тремора, сколько из-за гнева, которому он поддается, но почему-то сдерживается, ведь молчит. Не спорит, не доказывает иное, даже не переспрашивает. Отчего же такой, как этот, вообще задается вопросом о том, как его воспринимают другие? Волнуется? Вряд ли. А сейчас ищет достойные слова, чтобы задеть её нервы как минимум так же. Однако это он нуждается в этой теме, она — в том, чтобы убедиться, что не ошибается. Отталкивается от стены, руки прячет в передних карманах брюк и встает чуть сбоку от окна, но, как и ожидалось, видит только темноту. Сколько боли там по-настоящему? Сколько и как глубоко прячется страх? Насколько сильно кровоточит мрак в той области, где он бережёт сухое сердце? Не успевает даже открыть рот. Ксандр, наверняка пристально рассматривая её с головы до ног теперь напрямую, а не через смутное отражение в окне напротив, опережает, напоминает о внутренней битве и задаёт другое направление мыслям: — Я завоевал ненависть их всех, — произносит ломко. — Но только не твою, Райна. Внутри всё резко сжимается от того, с какой лаской прозвучало её имя. Но… она не испытывает к нему подобного. Он выводит из равновесия, бесит. Интригует больше, чем следует, но нет в этом ненависти. Ничего похожего. Ничего столь же яркого. Райна выгибает бровь, когда Ксандр протягивает ей правую руку. Подставляет раскрытую ладонь под свет лампы, демонстрируя, как сильно его колотит из-за отсутствия обезболивающего в организме, по поводу чего недавно угрожал, пусть и несерьёзно. Он что, держит её за дуру? Или… играет. Играет? Боже… Стоит ли лукавить? — Мою — тоже. Бам. От неожиданности она едва не подпрыгивает. Он… головой там бьётся? Следует тихий стон. Он сгибает пальцы. Запястье обхватывает второй рукой, чтобы унять тряску. Снова раскрывает ладонь, с хрипом просит: — Прикоснись ко мне, — сбивчиво дышит. — Прикоснись, словно я заслуживаю хотя бы этого. Внезапный свет за бронированным окном позволяет на миг увидеть половину мужского лица: сверху вниз, рассекая нос и бледные губы, обильно течет кровь. Капает с подбородка на следующей вспышке… Райна шагает назад. Смотрит то на протянутую руку, то на густую тень по ту сторону палаты под длинный раскат грома. Ксандр упрямо держит в воздухе трясущуюся кисть. Выглядит жалко. Внутренний страх, пробравшийся наружу из-за боли, которую нечем глушить, настолько силён? Нет контроля. Только слабость. Уязвимость. Это её вина. Сто семь умножить на четыре. Четыреста… сколько? Райна стискивает до скрипа зубы. Четыреста четырнадцать? Четыреста… Что она вообще здесь делает? Качает головой. Это лишь ответка на ту форму жестокости, которая заставляет его мучится. Ксандр пробует на вкус её эмоции, стреляя с разных ракурсов. Он… лишь играет красивыми словами, которые должны были дойти до неё многим раньше. Она — не спасение. Сейчас он убеждается и не сдаётся ввести в заблуждение. Снова сжимает до скрипа нижнюю перекладину рамы. Наверняка пытается запомнить реакцию, мимику. Сохраняет молчание, наполненное густым напряжением, полутьмой и дробью ливня. Райна прикусывает язык, спешно думая, наградить ли честностью? Четыреста двадцать восемь. Как глубоко можно вогнать колкость? — Ты не заслуживаешь даже жалости. Смех. Раскатистый, похожий на грозу. Мурашки по телу. Ледяной взгляд, которым Райна удостаивает мрак, крепче стискивая зубы. Она не позволит заставить отступить или сменить тактику. Даже если ошибается. Разворачивается в направлении изгиба коридора, за которым расположена решетчатая дверь. Однако резко тормозит вблизи к повороту, потому что ван Хейс надрывно выкрикивает вдогонку: — Ты помнишь нашу считалочку? Райна оборачивается через плечо. Его рук не видно, но голос… он пробирает до костей, как мороз. Как электрический удар. — Раз, два. За спиной тень, она просит обнять, — лязг цепи. — Три, четыре. Тень — это боль, она жаждет… чего жаждет, детка? Стёртое психикой воспоминание врывается болезненно. Будто осколки вонзаются сквозь череп в мозг. Ей приходится опереться на холодную, шершавую стену, чтобы не упасть от резко возникшего головокружения. — Убить, — заканчивает она без звука. Он не играет. Связь не была фальшью. Цель — она. Второй рукой схватившись за голову, массирует влажной ладонью висок. Отворачивается. Пялится в тёмный угол. Раскат грома, белая вспышка, её кривая тень… Боже… Вдох. Это… тогда, восемнадцать лет назад… был он? Срывается с места после того, как Ксандр ещё раз бьётся о дверь. Колотится сердце, взор меркнет, а конечности немеют… Выдох. Убить…

***

Холодно. Настолько холодно, что Райна даже не понимает, шевелит ли пальцами ног или только пытается. Опухшее горло, заложенный нос, гудящая голова. Щурится из-за дневного света, когда стягивает с головы тонкий плед. Сколько время? — Райна? — негромко. Она фокусируется, оглядывает кабинет. Сука… Под окном, которое с ночи открыто нараспашку, блестит дождевая лужа. Повсюду хаотично разбросаны документы. Красная папка валяется посредине порванная поперёк. И даже гребанный стул лежит возле входа в уборную с треснутой спинкой и отломанной ножкой… Райна обращает внимание на удивлённую Марию в дверях, сдвинув к переносице брови. Сквозь боль спрашивает: — Что? Голоса практически нет. Спала в одежде и, по всей видимости, полусидя. Стянув с себя плед, с тихим щелчком в коленной чашке опускает затекшие ноги на ледяной пол. В сантиметре от правой стопы — множество мелких осколков, пепел, бычки. Конфетница. Райна подбирает с пола пачку сигарет, взглядом ища зажигалку, которую спустя пару минут обнаруживает на бархатных изломах дивана. Как же трещит в голове! Закуривает, оперевшись локтями на бедра. Из-за дыма в носу свербит. Курит ртом, конечно, но сопли скоро потекут… Она не помнит, когда последний раз страдала от банальной простуды. Сутулится, снизу вверх смотрит на Марию. Вскидывает бровь. — Альберт сказал, ты искала меня, — Шу проходит, складывает руки в карманы белого халата. — Дело в «ЛБМ»? Или потому, что тобой вдруг интересуется полковник Карвер? Райна беззвучно усмехается, прижав кончик фильтра к верхней губе. Они с полковником, как первооткрыватели «руно», сотрудничают тесно, а потому Шу — самый подходящий претендент для оказания влияния на взгляды Рейн. Она бы сказала, что пока полковник интересует её меньше всего остального, но длинную речь не осилит. Впрочем, сейчас трудно сообразить, насколько вообще актуально узнавать про новый препарат. — Дай мне отчёт, — затягивается и морщится, — по препарату. Полный. Шмыгает носом. Мария, кашлянув, уточняет: — Что ты хочешь знать? Опустив взгляд к пальцам ног, которых по-прежнему толком не чувствует, Райна замечает липкие следы на полу. Видимо, коньяк лился не только в желудок. То, что она крушила тут всё подряд, помнит частично. Ещё, кажется, пребывая в том же ужасе и гневе, она долго плакала, и наверно поэтому щиплет глаза. Качнув головой, снова поднимает взор к Шу. Она тоже, к слову, не выглядит бодро: синяки под глазами, усталый взгляд сквозь очки, поникшие плечи. Вряд ли расслабляется наедине с доктором Рейн, которую здесь мало кто выносит, а скорее ей взаправду не хватает сил держаться на плаву. Щелкнув указательным пальцем по фильтру, Райна скидывает пепел на пол. — Всё. Если бы не скрежещущая боль в горле, из-за которой неприятно саднят и будто чешутся нёбный язычок и миндалины, она вложила бы в голос угрозу. Чисто ради напоминания о том, с чьим мнением Марие следует считаться в первую очередь. Если речь о психиатрии, конечно. — Работа ещё в процессе. Пока не могу дать утвердительные данные, как всё будет. Тем более, что опыты ещё не проводились. Райна кивает. — Без отчета опытов и не будет. Зажимает между зубами сигарету и натягивает рукава свитера по самые пальцы. Интересно, Шу попытается поднять тему с Карвером снова? А доводы будут те же? Впрочем, сейчас не так уж и важно. Мария, раздражённо вздохнув, соглашается и быстро уходит. Райна отворачивается к окну и снова щурится. Если солнце, пробиваясь сквозь хмурые облака, ещё на этой стороне здания, то значит, она проспала недолго. Несмотря на тяжелое состояние, ей нужно привести себя в порядок и пройтись по всем «особым». И… вздрагивает, когда надломленный голос ван Хейса звучит в голове так, будто её собственный: — Заслуживаю забыть, что когда-то спасал? Он говорил… не о сослуживцах? Если… речь шла о ней? О том, что благодаря ему она отделалась лишь рубцом на горле. Господи… Голова так гудит, что мысли рискуют перепутаться. Зажимая почти стлевшую сигарету между дрожащими из-за похмелья и пробуждающейся тревожности пальцами, Райна трёт глаза большим и безымянным, а затем с нажимом проводит ладонью по лицу, случайно царапая скулу. Она не из тех, кто бежит от проблем, но сейчас, кажется, резонно взять паузу. С глубины и так слишком… слишком упрямо воет главный мертвец, главная боль — детство. А взглянуть в пустые глазницы… нужно отрезветь. Нужно полноценно обдумать. Нужен план. Она слышит топот в коридоре. Смотрит на приоткрытую дверь, которую спустя миг распахивает Томас. В его руках серая папка, какие обычно передает Нулевой отдел в комплекте с поступающим разведчиком. — Мисс Рейн, простите… Он недоумённо оглядывает беспорядок в кабинете. Райна поднимается на нетвёрдые ноги, представляя, какой потянется за ней шлейф перегара… Шмыгает носом. Значит, время ближе к обеду. И куда она часы свои швырнула? — Прими сам, — голос шелестящий, — я буду позже. — Сопровождающий сообщил, что дело этого пациента полковник Карвер распорядился доставить лично вам. Он протягивает папку, а Райна едва заметно ухмыляется. Вот как… третий. Решение действовать поэтапно можно уже считать провальным из-за Ксандра, потому что прежде казалось, что между тридцать шестым, девятым и новым должна была найтись связь, которая объясняла бы мотивы полковника. Однако теперь… всё иначе. Всё. Имя. Райна читает имя, и её бросает в жар. Температура? Возможно… Лео Торсен. Девятилетний мальчишка, который привязывал её к койке. Который брил её налысо. Который щедро дарил черепно-мозговые. Который… подловил её после праздника Розы в теплице, где выращивали для сиротского дома овощи, и на всю жизнь оставил уродливый шрам.