Глава 3. Кризис

Солнечный луч, коснувшийся глаз, заставил поморщиться. Он не спал уже полчаса, но не вставал с постели и притворялся, потому что ждал. Воображал, как красиво получится… вчера перед сном они договорились, что весь день посвятят росписи серых обоев в детской спальне нового, огромного дома в престижном районе, куда переехали два дня назад. Она обещала, что повторит ту картинку из старой-старой книжки: жёлтые линии над горизонтом; лиловое небо с россыпью ещё не погасших звёзд; берег синего океана с густой пеной на песке… Ксандру нравилось наблюдать, как она рисует. Нравилось слушать, как рассказывает ему о направлении мазков краски и о том, как правильно их смешивать. Он предвкушал и вертелся с бока на бок, теряя терпение, ведь она слишком долго шла… Обычно она вставала с рассветом и первым делом заглядывала в его спальню, потом уже готовила завтрак и провожала на работу отца. В этот раз слишком долго. И тихо. Ксандр, сев, скрестил над полом лодыжки, оглядел заставленную коробками спальню и упрямо уставился на дверь. Минута. Три. Сжал в пальцах краешек одеяла. Щёлкнул сустав… Она не стала бы откладывать его на потом без причины. Спрыгнул, обул белые тапочки в цвет пижамы, прошел в коридор. С лестницы глянул вниз, прислушался к голосам… папа и?.. Потихоньку спустился на первый этаж, за углом притаился. — Бен, я не имею права, — произнёс вполголоса мужчина. — Это нужно контролировать. Ксандр нахмурился. Не рискнул заглядывать в гостиную. — Как это вообще возможно? — папа почти прошипел. — Ей двадцать четыре года, разве такие вещи не проявляются раньше? — Я не спец в этом вопросе, — последовал тяжелый вздох. — Если это и впрямь… то, что я предположил, то ей нужен хороший психиатр. Ощутив неприятный скрежет в горле, Ксандр поспешил наверх. Поднялся так же тихо, притормозил у родительской спальни. Задумался… мама больна? Что лечит психиатр? Точно не простуду, но, может, какие-то другие части тела или внутренности? Он уже пробовал изучить человеческую анатомию, а потому знал, что там всё устроено сложно. Опустил дверную ручку, сразу растерялся… шторы были закрыты, погрузив спальню во мрак. Внутри что-то дрогнуло. Стоял как вкопанный на пороге и осматривал каждую мелочь по сторонам от собственной тени. Валялись банные полотенца, её белая пижама… сильно свисала с края кровати простынь, заляпанная чем-то тёмным. У неё всегда бывало по-разному: идеальный порядок или же полный бардак, но шторы… она никогда не закрывала их и не позволяла этого другим. Она любила солнце. Ей нравилось, когда папа, целуя в щёку по вечерам, её саму назвал солнцем. А Ксандру нравилось, что она верила, что он тоже — солнце. Осмотрел фигуру под одеялом. Она лежала на боку, но… почему пряталась? Он подкрался, слегка сощурился, проверяя дыхание… Удивился странным мыслям, но решил, что достаточно взрослый, чтобы начать думать о подобных вещах. Присел на край у её ног, аккуратно коснулся. — Мам? Реакции не последовало… внутри снова дрогнуло… сердце? Оно застучало тише. Не понимал. Её молчание казалось таким… неправильным. Она прежде с ним не молчала. Болтала без умолку, шутила, пела, смеялась. Перед сном ему читала, потом шептала, но никогда… никогда не молчала. Погладил лодыжку, будто жалел, как в старом кино. Может, она не выспалась, потому что не могла дождаться утра, чтобы распаковать краски, но в итоге уснула? Может, у неё ныл давний перелом в ноге? Может, у неё плохое настроение? У Ксандра ведь тоже часто не было настроения… — Ма-ам. Похолодели пальцы. Перелез на отцовскую сторону, сел напротив. Коснулся плеча… по ладони прошлась дрожь, но непонятно было, кому та принадлежала. Шепнул: — Мама. Услышал всхлип. Притаил дыхание на несколько мгновений, собрался с духом… стянул до плеча одеяло. Осмотрел чёрные, растрепанные волосы, покрытый потом лоб, испачканные будто бордовыми красками пальцы, которыми она закрывала глаза. Мокрые, такие же грязные щёки. Толстый слой бинтов на одном предплечье и царапина на тыльной стороне ладони. В горле заболело сильнее. Под ребрами снова и снова толкалось, но он не мог определить, что это. Просто смотрел, крепко сжав посиневшие от холода губы. Не заметил даже, когда в спальню вошел папа, который наверняка испугался, ведь ребенку подобное видеть не следовало… Ему было шесть. Он понимал в свой возраст больше, чем сверстники, но этого понять не мог. За спиной тень, она просит обнять. Потом папа куда-то увез её на месяц. За это время Ксандр сам разобрал коробки, разложил вещи. Прочитал в одиночестве несколько дурацких, но взрослых по его мнению книг про любовь, которые мама хранила в прикроватной тумбочке. А ещё пробовал рисовать в её старом альбоме, но получалось скверно: использовал много воды, и рассвет над океаном каждый раз смазывался. Ему не нравились серые стены и холод, однако пытаться перестал. Подумал, сможет привыкнуть… За это время он также узнал, что психиатр лечит голову. Точнее то, что там поломано. Он не понимал, что могло сломаться у неё, ведь мама была счастливой. Папа любил её сильно. Быть может, слишком, ведь потакал любым нелепым, немыслимым капризам, которые удивляли даже ребёнка. Такие, как перекрасить кухонный гарнитур за ночь. Или срочно выкупить плантацию, где выращивают розы для Ковчега. Или переехать в большой дом на юг Метрополии ради того, чтобы у неё появилась огромная мастерская для рисования. Она была полна идей и сил, а папа реализовывал всё. Сын тоже был умницей. Он-то капризничал мало, был усидчивым, сообразительным. Внимательным, аккуратным, тихим. Казалось, слегка замкнутым, ведь с другими мальчишками не имел интереса носиться по улицам с палками, шутить над соседскими девчонками или обливать прохожих водой из водяных пистолетов. Мама говорила, что её мальчик — замечательный в своём отличии. И что она счастлива иметь такую семью… поэтому верил. Гадал, в чём же заключалась поломка? Он не знал, что она вернулась. Увидел, замер в неверии, когда она пришла к нему на рассвете. Как приходила до того утра с закрытыми шторами, только уже не была похожей на себя. Лицо было бледным, а руки дрожали. Она присела на край кровати возле его ног. — Солнышко, — голос был тихим и слегка сиплым. — Я приготовлю вафли. Ты будешь с карамелью или ягодой? Тогда Ксандр заметил разницу: папа спрашивал что приготовить, а мама давала выбор между тем, что решила сама. Но ведь он любил на завтрак вафли… — С ягодой. Она улыбнулась. Широкие зрачки блестели лишь потому, что ей стало нужно принимать лекарства. — Я очень скучала, — призналась, отведя взгляд к окну. — У тебя так тепло… почитаем сегодня? Ксандр осмотрел её сверху вниз… распущенные по плечам волосы, пижамная рубашка с длинным рукавом, такие же брюки белого цвета… Пальцы лежали на коленях, подрагивая… У неё всегда были тёплые руки. Ему захотелось попросить обнять его крепче, стиснуть так, чтобы перехватило дыхание. Хотел, чтобы её тепло проникло сквозь одежду, кожу, кости… до самого сердца. Здесь было холодно. Почему она врала? — Можно, — ответил неуверенно. Протянула руки. Чуть опустив подбородок, он ещё раз проследил за дрожью в пальцах. Папа предупреждал, что некоторое время им всем будет сложно… и что маму нельзя оставлять одну. Ксандр осторожно улыбнулся, выбрался из-под одеяла и прижался к ней. Уткнувшись подбородком ей в ключицу, вдохнул аромат густых волос. Прикрыл глаза. Сколько он себя помнил, от неё всегда пахло лимоном, попробовав который в четыре года, весь страшно покраснел и опух, а после попал в реанимацию… однако с надеждой на слова врачей о том, что аллергия однажды пройдет, он продолжал мечтать пить лимонный чай вместе с ней из тех самых фарфоровых чашек, которые папа расписал для неё: небесно голубой оттенок, золотая кайма, тонко выведенные белым птички. В росписи Ксандр, к слову, участвовал тоже. Быть может, поэтому она предпочитала ту самую с косыми крылышками? — Распишем твою стену, когда поправлюсь? — вдруг спросила в макушку. В то утро она пахла по-прежнему. Значило ли это, что поломку в её голове скоро исправят? Тень — это боль, она жаждет убить. Потом её увозили дважды. Первый раз её не было три месяца, второй — пять. Папа говорил, скоро ей помогут прийти в себя. Она делала много странных вещей прежде, чем снова уехать. Запиралась в спальне или мастерской, ни с кем не общалась или плакала навзрыд так, что невозможно было спать. Другой раз скакала по дому, расставляла повсюду мольберты, много рисовала, но путала краски. Ругалась на папу без причины, а после сочиняла стишки, пока экспериментировала в приготовлении утки… Она пропустила день рождения Ксандра, но он не расстроился, ведь знал, что ей было нужно ещё немного времени. Она пропустила его первый учебный день в школе. Годовщину свадьбы. Рождество. Когда вернулась к следующей весне, в карих глазах, таких же, как у сына, окончательно погас свет, а остался лишь блеск из-за лекарств. Улыбка не выглядела настоящей, а смех был надломленный. Сил мало, а энтузиазм в идеях пропал. Папа носился с ней, как курица с яйцом, опасаясь царапин на хрупкой скорлупе — её психике… Ксандр очень пытался понять и втихушку читал те брошюры, которые папа изучал по рекомендации маминого психиатра. Главное уяснил: ей нервничать нельзя. Поэтому, когда пришел после школы с разбитым глазом и губой в порванной куртке, попытался тихонько улизнуть в свою комнату с серыми стенами, чтобы она не увидела, но… разлетелась вдребезги чашка, чай расплескался по паркету, а она босой пяткой наступила на дольку лимона, когда сорвалась с места… захромала, но не потому, что поранилась об осколок. Когда-то она говорила, что иногда просыпаются и ноют старые травмы. Особенно, если волноваться. — Что случилось?! Она схватилась за его плечи, рухнула на колени. В больших зрачках застыл ужас. Папе потребовалась минута, чтобы отреагировать на шум и примчаться из кабинета… — Ксандр? — спокойнее, но на лице тоже был шок. — Ты цел? В густой копне волос осталась крошка прошлогодней листвы. В носу жгло. Левый глаз плохо видел… — Ты в своём уме?! — воскликнула мама. — Его покалечили! Впрочем, он сам нанёс урон больший: сломал соседскому мальчику ключицу и выбил передний зуб… не стоило мелкому ублюдку шутить, что Алекса Берг сумасшедшая. Ксандр потупил взгляд. Знал, что рассказывать маме об этом не следует, отцу — тоже. Пока шёл домой, обдумывал варианты отступления, но в итоге невпопад произнёс: — Я цел, мам, — сглотнул слюну с привкусом крови и криво улыбнулся. — Поможешь с уроками? Нам столько всего задали! Ему никогда не нужна была помощь с уроками. Но он знал, что ей нравилось принимать участие. Мама нахмурилась, очевидно растерялась, оглянулась на мужа, который и сам казался растерянным. Вернула к сыну блестящие от слёз глаза, кивнула. Резко притянула его к себе, чуть приподнявшись на коленях… он уткнулся ей подбородком в плечо… глубоко вдохнул, глядя в пол здоровым глазом. У него так и осталась аллергия на цитрусовые. А та чашка с кривыми крыльями разбилась. Из-за него… Шагнул назад, уводя взор. Побрёл к лестнице, сжав холодные губы несмотря на боль в ране… Она не должна была видеть его таким. Не должна была расстраиваться. Не должна… вернуться в больницу… иначе здесь станет слишком темно и холодно. Зажги тихо спичку, и пламя прогонит тень. Она распахнула все окна, чтобы впустить в дом как можно больше сентябрьского света… Она снова смеялась звонко. Снова шутила. Танцевала, а вместо музыки пела, рисовала до глубокой ночи и изумляла новыми идеями… у неё не дрожали руки. Не было усталости. Глаза сияли, казалось, как прежде. Папа был взволнован, но мысли свои прятал за молчанием, а дом не покидал даже днём. Сев напротив сына за кухонный стол, угрюмо смотрел в тарелку Ксандра с шоколадным мороженым и стирал со лба влагу платком. — Ксандр! — крикнула мама со второго этажа. — Идите скорее! Бен! В какой-то момент Ксандр заметил, что научился понимать. По интонации — чувства. По мимике — эмоции, а по телодвижению — настроение. Он просто видел и понимал, но внутри него самого почему-то оставалось глухо. Наверно, проблема была во льду, из-за которого частенько морозило. — Пап? — шепнул. Папа, казалось, за это же время постарел… появились морщины в уголках глаз, а ещё много на лбу. Каштановые волосы поседели местами, что рано для тридцати одного года. Из-за постоянного стресса упало зрение, поэтому он теперь носил очки. Маме не нравился его новый образ… и он снимал их, когда она кривилась. Всегда потакал ей. Даже если знал, что не следует. Это любовь? Ксандр пытался понять и это. А каждый раз, замечая дрожь в отцовских пальцах, если мама теряла контроль, размышлял, сдастся ли он. — Думаешь? За три последних, хоть и коротких отъездов мамы на лечение, Ксандр также уяснил, что её поломку невозможно исправить. — Да. В мыслях неустанно крутилось, что ему должно быть жаль… всё ведь рушилось. Но он не ощущал грусти, тоски или страха. Ничего, что видел в отце. — Ксандр! Бен! Вы что, оглохли там оба? — снова крикнула она. Папа вздохнул. Снял очки, потёр глаза. Поднялся, дождался сына, который через минуту поплелся за ним в гостиную, чтобы взглянуть на стену второго этажа, которую мама принялась расписывать прежде, чем встало солнце. Она стояла в майке и коротких шортах, опираясь на деревянные перила локтями. Волосы, завязанные в пучок, были перепачканы красками. Как лицо и руки. Она смеялась. Они уже знали этот неестественный смех… Папа натянуто улыбнулся, снова дрожащие руки сцепил за спиной. Ксандр, осмотрев под потолком крошку звёзд на лиловом фоне, поднял в воздух большой палец. — Алекса, — произнес папа, — поешь с нами мороженое? Он ненавидел шоколад, но на выходных мама купила несколько упаковок мороженого. Всё — шоколадное. Он тогда промолчал, а когда сквозь волю съел по первой её просьбе несколько ложек, Ксандр видел, как блестели его зелёные глаза. И дело было совсем не в шоколаде. Бросив недописанный рассвет, когда-то предназначавшийся для другой комнаты, мама вприпрыжку сбежала с лестницы, подпевая незамысловатый мотив. Ксандр прикусил язык, сглотнул кровь из раны… Пошел следом за ней, но обернулся, а по отцовскому лицу сразу понял: скоро мама снова уедет. Тень — это страх, его нужно поджечь. Учился Ксандр хорошо, однако порой на его поведение жаловались. Папа переживал, но не ругался, а лишь просил быть сдержаннее и говорил, что неправильно «общаться» кулаками. Подсунул сыну какую-то брошюру про самоконтроль, однако многое из написанного в ней ему не подходило… он всё ещё не мог определить, почему видел чувства других, а собственные — нет. Поэтому решал свои проблемы в виде нежелания общаться с другими так, как получалось, а дома просто наблюдал, как в тишине гасли отцовские надежды, ведь состояние мамы не улучшалось. Никто не мог разобраться, почему лечение имело лишь временный эффект. С того утра прошло почти три года. Сколько живет вера? Она вернулась домой на прошлой неделе. Много спала и почти не разговаривала, потому что речь была медленной. Руки уже не дрожали, а по-настоящему тряслись, поэтому она если и ела, то в одиночестве, ведь стеснялась. Глаза были уставшими, красными, а щёки сильно впали. Чёрные волосы потеряли объем, но папа заплетал ей худую косу и по-прежнему называл солнцем… она кривилась, но молчала о том, что это стало ложью. Оба ломались, но делали вид, будто это не так. Ксандр пытался уснуть, но не мог. Разглядывал потолок и кутался в одеяло. Его жутко морозило. Сердце билось спокойно. Дыхание было ровным. И даже зубы не стучали, но озноб не оставлял. Предположил, дело в завтрашнем дне… ведь мама не готова выходить в люди на праздник в честь дня Розы. Короткая стрелка на настенных часах отметилась на римской тройке, а длинная скользила к шестёрке. Он потряс ногой под одеялом, постучал сложенными на животе пальцами, но сразу замер, услышав поблизости странный звук. Будто треск. Или скрип. Папа часто страдал бессонницей, а потому мог шарахаться по дому… Поднялся с постели и выглянул в коридор. — Пап? На первом этаже горела напольная лампа. Ксандр пошел вдоль недописанного рассвета к лестнице и заметил, что к последней фигурной балясине что-то было привязано. Сощурился, приблизился… обомлел. В голове стало тише. Он моргнул несколько раз, медленно побрёл по ступенькам вниз, не замечая, что задерживал дыхание… полгода назад ему исполнилось девять, а потому он уже понимал… Смотрел, как неровно висели тонкие, чёрные локоны. Как туловище едва покачивалось. Как побелело лицо, кисти и пальцы ног, сделав белоснежную пижаму с длинным рукавом слишком яркой. Остановился напротив и смотрел снизу вверх на закрытые веки, застывшие ресницы… в размышлениях об отце не представлял, что она сдастся первой. Потянулся к её пальцам, но немного не хватило роста, чтобы коснуться… Сзади щёлкнула дверь кабинета. Ксандр, сжав зубы, обернулся через плечо. Папа шагнул через порог, но ноги подкосились, поэтому он опёрся плечом на стену… жёлтый свет лампы обманывал зрение, делая умиротворённое лицо будто бы тёплым. Он тоже смотрел… сдёрнул очки, протёр глаза. Сын тогда увидел горе. — Ксандр? — прохрипел. Ксандр отвернулся. Снова оглядел… в глухой тишине с петлёй на горле висящую под сводом звёздного неба… маму. В том полумраке окончательно погасло солнце… а внутренний холод, покрыв льдом каждый пустой уголок, стремительно пробрался наружу. Только вот почему-то не дрогнуло, как тем утром, когда она впервые задёрнула шторы… Значит, не было больно? Он не понимал. Не страшно? Наверное, нет. Если темнота вновь коснется плеча — не стой, поджигай. На заказ сделали красивую конусообразную урну: лакированный золотистый камень, красиво переливающийся под дневным светом; выгравированные солнце с длинными лучами и три летящие птички, где у одной кривые крылья… о последнем попросил Ксандр. Она бы, наверное, оценила. Урну папа разместил в своём кабинете. Он горевал тихо. Иногда выпивал, чтобы заснуть, но всё равно находил в себе силы не оставлять ребенка. Проверял уроки, готовил, стирал, протирал пыль в мастерской… он мог бы нанять горничную, ведь средства позволяли, однако Ксандр быстро понял, что в её дом он никого не пустит. Так или иначе он взял себя в руки… спустя год окончательно. Он больше не снимал очки, ночевал в спальне и научился жарить вафли. Разве что вещи мамины так и остались на своих местах… Всё во имя верности? Снова наступила осень. Они вдвоём сидели за кухонным столом. Папа налил себе немного коньяка, а Ксандр насаживал на вилку запечённую картошку, глядя в блюдце с нарезанным лимоном. Смотрел бездумно… просто смотрел. Перестал жевать, когда папа спросил: — Ты поедешь со мной в Центральный округ? Поднял взгляд. — Зачем? Папа засмотрелся… часто говорил, что сын сильно похож на неё. Одинаковые глаза, нос, оттенок волос… и даже крохотная родинка под углом рта идентичная. Ксандр знал, что похож даже больше, ведь холод в пустых углах — тоже поломка, однако молчал. Не потому, что в панике папа затаскал бы его по врачам, а из-за понимания, что неисправен, как мама, ведь так и не познал скорбь. Качнул головой, чтобы папа отвлёкся. Он отвёл взор к бокалу… подцепил лимонную дольку, закусил. — В этом году хочу помочь сиротам. Знаешь, мне кажется, они нуждаются в этом больше. На праздник в честь дня Розы папа, как один из чиновников Метрополии, был обязан вместе с другими жертвовать определённую сумму денег на благотворительность в любой фонд: военный, медицинский, строительный. Раньше он выбирал медицину, а именно — семьдесят второй сектор, где и лечат таких… какой была мама. Злился ли он на врачей? Определённо. Но сироты?.. Ксандр задумался, опустив глаза к картошке. — Хочешь посмотреть на них? Папа пригубил. — Хочу дать реальный шанс. Которого у мамы никогда не было? Ксандр свёл к переносице брови, глянул на него исподлобья. Сироты?.. ни дома, ни родных, ничего, что можно было бы назвать своим: общая спальня, санузел, игрушки и наверняка даже одежда. А как они живут, если никому не нужны? А как жить, если знать свою судьбу наперёд? Расслабил лицо. Стало любопытно… Ответил: — Поеду.

***

По расцарапанным предплечьям, сложенным накрест под щекой, стекает тонкая струйка кровавой слюны. Не замечает, как и того, что замедлен пульс. С усилием держит открытыми тяжелые веки. Всё вокруг плывет и кружится, смешиваясь в серое пятно… смотрит на девочку. Маленькую, хрупкую девочку в чёрной косынке и голубой рубашке. У неё разбита губа, а ещё желтеет синяк под правым глазом. Она опирается спиной на противоположную стену, сцепив между собой указательные пальцы, и пустым взглядом наблюдает за ним, боком лежащим на холодном бетоне. Удивительно, как красиво над её головой мерцают крупные звёзды. Ксандр не смеет отвести взгляд, потому что страшится её исчезновения. Так, как она, выглядит его совесть? Нет. У Ксандра нет совести. Нет стыда. Никогда не было. Только она. — Что из этого правда, Ксандр? — звучит будто в голове. Девочка садится перед ним на корточки, прижав друг к другу колени. Ноги обхватывает тощими ручками, под рубашкой покрытыми синяками. Лиловыми, синими, желтыми. Иногда ему хотелось поцеловать каждый… когда также адски ломало. Девочка наклоняет голову к плечу, выравнивая зрительный контакт, из-за чего Ксандру заметно, что зрачок и серая радужка покрыты плотным слоем льда, мерцающим из-за серебряных звёзд, промчавшихся прямо над ними. — И эту связь ты называешь всей жизнью? Ответ всегда будет утвердительным. Уже обсуждали… зачем снова? Уголки губ треснули давно, а правый сильнее саднит, потому что опять течет кровь. Издав короткий хрип, царапнувший голосовые связки, медленно моргает в подтверждение. — Важнее, чья смерть? Или невоплощённая? Она ещё слишком мала, чтобы понимать, о чём спрашивает… Ксандр закатывает глаза непроизвольно. Откидывает назад повреждённый затылок, ударяясь о стену, тоже… спазм приходится на грудину. Затем волна боли берёт начало в разодранных пальцах, мчится по каждому шраму на руках, огибает плечи, концентрируется в лопатках… стреляет в каждый позвонок. Ксандр впивается зубами в язык, снова прокусывая середину, чтобы не взреветь. Терпит. Несколько секунд. Минуту. Три. Боль отступает, но измученный организм способен выдержать больше. Выдержит… разум тоже должен. Ксандр глотает кровавую слюну, открывает глаза. Девочка, усевшись уже на колени, протягивает к нему руку, чтобы невесомо тронуть разбитый лоб кончиками пальцев. Веет холодом… она стирает крошку пота с волос на виске, проводит по скуле. Всё ещё держит голову под наклоном. Смотрит, как трепещут чёрные ресницы, и сжимает губы, выпятив нижнюю, из-за того, что начинают дрожать. Ей жалко его? Будто он заслуживает. Не реагирует, когда она кладёт маленькую ладонь на его челюсть, а большим пальцем бережно гладит щёку. Наблюдает, как из льдистых глаз падают крупные слёзы на серый бетон. — Всё ещё болит? Ксандр дёргает головой, и она сильнее выпячивает нижнюю губу. Руку перемещает выше, двумя пальцами закрывает ему веки, будто мертвецу… наверняка наклонившись, потому что шёпот слышится слишком отчётливо, произносит: — Она — твоя тень. Темнота завлекает, а в её объятиях он снова слышит треск и шепот… тоже манящие. Кажется, пора сдаться… перестать делиться с ней болью, отравляя гноем каждую внутри рану, чтобы выжить. Разве нужно ли выживать в этот раз, если девочка снова рядом? Но детка…

***

Сиротский приют выглядел масштабно. Пятиэтажное здание жёлтого цвета в форме буквы «П», несколько пристроек, теплицы и будто бы бесконечный огород, где воспитанники трудились с семи лет. Те, что помладше, помогали в прочих мелких работах, но в основном проводили время на небольшой игровой площадке во внутреннем дворе. Их было много. Очень. Пока папа о нуждах беседовал со старой директрисой, ходившей с тростью, Ксандр бродил по территории. Беззастенчиво всматривался в лица, криво сжимал губы, обнаруживая в незнакомых глазах тень зависти, хотя завидовать ему, он думал, было глупо. Он прекрасно знал, что деньги чинят далеко не всё. Не спасают… но разглядывал каждого, собираясь понять отцовские мотивы. Почти все мальчишки отсюда попадут в армию и отправятся на войну за Стену. Девчонки? Если не туда же, то на заводы. О каких шансах шла речь? Зашёл за теплицу, за которой вдоль забора были высажены кусты малины. Отщипнул с колючей ветки одну из последних в том году ягоду. Поднял глаза к сгущающимся тучам, услышав вдали первый, короткий раскат грома. Боковым зрением заметил мальчика, обратил внимание: взъерошенный, русый, довольно высокий, один из немногих в чистом. Тот мчался к огороду, поэтому Ксандр последовал до угла… мальчик по пути поднял с края первой грядки кусок сухой земли и швырнул… в девчонку, с тяпкой в руке сидящую на низком табурете над сорняками. — Мерзавка! — позвал тот. — Из-за твоей тупости нас опять наказали! — подошёл ближе, и она повернулась боком. Она была в чёрной косынке, но из-под тонкой ткани не виднелись волосы. У неё были белые ресницы и брови, узкие плечи, тощие ноги. Голубая рубашка была грязной из-за земли, на боках засохшей в виде кривых отпечатков пальцев. Ксандр сорвал ещё одну ягоду, сощурился… у неё дрожал подбородок, а губы были сжаты. Молчала, только смотрела на мальчика снизу вверх, не моргая даже. Ксандр прежде видел отцовское отчаяние, но она ведь… совсем… ребёнок? Мальчик вдруг замахнулся и лихо шлепнул её по щеке так, что тяпка упала, а саму развернуло к малине. Под левым глазом был пожелтевший синяк. — Не советую ночью спать, мерзавка. Пнул по табурету. Она упала, но лишь стиснула сильнее челюсть. Потом потёрла внешней стороной ладони красный след, когда он стремительно развернулся к главному корпусу приюта. Задрался голубой рукав, и Ксандр увидел синяки на предплечье… три, семь… больше. Мелкие, рассыпанные по бледной коже расплывчатыми пятнами. Лиловые, синие, жёлтые. Как краски… как рассвет, который должен был быть в его спальне. Ксандр дёрнулся, сжал кулаки и зубы. Внутри задрожало… Он отвернулся к редким ягодам на ветке, зажмурился. Прислушался… прогремел гром прямо над головой. А девочка забормотала: — Один, три. Пять… семь, девять… одиннадцать… Ксандр обернулся через плечо. Она смотрела на тучи ледяными, будто бы неживыми глазами. Шевелились лишь губы: — Два, четыре. Шесть. Восемь. Десять. След от пощёчины краснел. А она продолжала: — Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок… пятьдесят. Посыпалась морось. Ксандр продолжал смотреть, изучать черты лица, слушать… Она осела между грядками, подтянула к груди ноги, а лицо спрятала в грязных ладонях… сам присел на корточки, стал обдумывать. Вдохнул глубоко влажный воздух, вспоминая строки из дурацкой брошюры… завис на одной точке — чёрной косынке, и изумился: она так борется со страхом? Снова осмотрел одинокую, избитую, жалкую девочку. Внутри треснуло… Моргнул, сразу нахмурился и рывком поднялся, чтобы уйти, но оказалось непросто оторвать взгляд… то было сочувствие? После потери мамы Ксандр знал, что не способен на собственную теплоту. Раз, два. На Рождество выпало поразительно много снега. Мальчишки постарше чистили двор, сгребая снег в одну кучу, чтобы позже сделать для малышни ледяную горку. Райна тоже была… с другими девочками украшала окна на первом этаже главного корпуса: вешала разноцветные фигурки, протягивала гирлянду. Ксандр сидел в машине напротив крыльца… наблюдал из-за тонировки. На ней была белая шапка с помпоном, нелепый пуховик ярко-синего цвета с заплаткой на спине и серые болоневые штаны. Красные от холода пальцы дрожали… губы уже синели, но она продолжала трудиться. Ксандр скривил рот, заметив лиловый след под правым глазом… ещё заметил, что она не вступает в разговоры со сверстницами. И то, что на неё косятся… Чем же, кроме внешности, отличалась? За исключением арифметики, училась хорошо — Ксандр регулярно проверял учебные ведомости, которые отец для статистики каждый месяц изучал дома. Была спокойной и исполнительной, что отмечали воспитатели в личном деле. Была спасена разведчиками, обнаружившими младенца в Диких землях… она была из тех, у кого не могло быть даже надежды, не говоря уже о шансе. Она старалась. Забиралась на сомнительной крепости стремянку и цепляла игрушки на края витиеватых решеток на окнах. Задела рукав, порвала… с досадой сжала губы, обернулась, чтобы проверить, заметил ли кто. Однако никому не было дела до её куртки. До неё самой. Кроме Ксандра. Стиснул зубы, когда она потеряла равновесие из-за покосившейся ступеньки и повалилась спиной наземь. Склонил голову вбок, обводя взором двор, точнее — лица сирот, на которые полезли улыбки… Среди мальчишек был тот, который оставлял ей синяки. Он приблизился, и тогда у Ксандра замедлился пульс. Что, впрямь заволновался? Невозможно, поэтому игнорировал, но вцепился зубами в язык, когда тот пнул её в бедро прежде, чем наклониться и что-то сказать. У неё остекленели глаза, заметнее стала синева на губах и под глазом. Так чем же заслужила презрение? Ксандр не понимал, а потому следил внимательно. Он видел в ней усталость, видел отчаяние и боль. Видел всё то, с чем жил несколько лет по соседству. Любопытство грело его глухую душу… избавило бы это от холода? Не знал, но уже представлял, каково это, когда не пусто. Знакомиться не собирался. Наблюдать издали, ему думалось, вполне приемлемо, ведь расстояние гарантировало им двоим безопасность. Знать её имя и то, что написано в документах, казалось достаточным… Поначалу. Три, четыре. К весне Ксандр обзавелся плотной тетрадью по арифметике. Он вычислил закономерность… она путалась в цифрах, а потому ошибалась в числах. На полях каждой страницы выписывала от нуля до девяти, чтобы, вероятно, было проще считать, но всё равно нелепо ошибалась. Складывала двузначные числа неверно, вычитала как попало… из раза в раз одна и та же глупость — теряла либо единицу, либо тройку. Снова и снова перелистывая страницы, он закатывал глаза, кривился. Шлепнул тетрадью по тумбе, выключил ночник. Лег на подушку, глядел в потолок. Вспоминал новый синяк на подбородке, увиденный во вторник. Наверняка уже желтеющий. Повернулся на бок. Всё лето Райне предстояло трудиться на огороде под присмотром взрослых. Значило ли это, что её оставят в покое? Ксандр не знал. Был растерян. Сон не шел. Он взял тетрадь и бесцельно побрел на кухню. Включил свет, налил воды, сел за стол. Смотрел на вручную подписанный титульный лист. Покрутил стакан… — Сын? — зашёл папа бесшумно. Вздохнув, ответил: — Не спится. Папа приблизился, прочитал имя на тетради. И откуда взялся интерес к этой девочке? Замкнутой, невзрачной девочке Райне, на каких обычно не смотрят. В этом был парадокс, ведь Ксандр видел только её. Почему? Из-за боли, из-за страха, переполнявшими её? Или из-за того, что он сам должен был быть полон тем же? — Её имя означает «сильная». Ксандр повернул голову, криво усмехнулся. — Если она сильная, то я — больной. Со здоровьем у него проблем не было. Физических недостатков тоже. Только из трещины в скорлупе сквозило холодом, но… это ведь не болезнь, а поломка? Пять, шесть. У неё была толстая медицинская карта, где чаще всего фиксировали черепно-мозговые травмы, поэтому ей назначали препараты для памяти и много других лекарств: для укрепления костей, сердечно-сосудистой и нервной систем. Изучая наименования, Ксандр неоднократно перепроверял значения, каждый раз изумлялся. На неё смотрел уже иначе… не с сочувствием, конечно, но… она и впрямь была жалкой. Постоянно в синяках, отстранённая. Молчала, отступала, терпела. Его возмущало бездействие. Возмущало, что издевательства принимала как данность. Возмущало, что ни разу за несколько месяцев наблюдений к ней не проявили хоть каплю гуманности, что согрела бы её льдистый взгляд. Он сам не хотел вмешиваться, ведь тогда это стало бы значить, что ему небезразлично. Тем не менее… Первого июля папа официально задокументировал, что чиновники Метрополии будут разово в год выделять средства на подарки для сирот на дни рождения. Эту идею Ксандр навязал ему всего за пару недель, красочно сочиняя про будущую радость, восторг и желание показать себя. Он убедил отца и, впрочем, себя тоже, что большое дело начинается с малого, поскольку стал воображать, умела ли она улыбаться. Какой могла быть её улыбка? Дежурной, выражающей банальную вежливость? Грустной и неуверенной? Вряд ли искренней, потому что радость видна не на губах, а в глазах. Это он знал с семи лет. Прежняя мама улыбалась много. По-разному, но глаза всегда сияли. А Райна? У неё были холодные глаза. Мёртвые. Девятое число в её документах числилось, как дата рождения. Это была неправда, ведь истинно никто не знал точного дня. Ксандр выбрал красивый белый пакет с блестками. Аккуратно сложил рубашку в голубом цвете, некстати напоминавшем о фарфоровых чашках… позолоченные пуговки, как кайма, а на воротнике и манжетах вышитые на заказ птички… Ещё он отыскал в городе самый лучший учебник по арифметике, подумав, что непрошенное содействие уместно. Прогнал глумливую мысль о том, что будто бы похож на папу… всё равно не передумал. Сам не подарил, конечно. Задрожали тогда руки, поэтому остался в машине, но попросил, чтобы папа вручил ей пакет у него на виду. Снова следил из-за тонировки заднего окна, едва не прижавшись к стеклу лбом. У неё уже отросли белые, почти серебристые волосы. На ней была старая рубашка, пятна на которой уже не отстирывались, и свободные брюки, наверняка чтобы скрыть худобу. А ещё не было синяков… Она аккуратно взяла плетеные ручки… глаза заблестели почти по-настоящему. Ксандр затаил дыхание… улыбнулась. Смущенно, неловко. Директриса с тростью поблагодарила папу, а к Райне подбежали другие девчонки, чтобы поглядеть… дуры! Подняли шум, на который примчались мальчишки. Тот самый взлохмаченный подошёл тоже, поэтому Райна втянула губы и всучила пакет воспитателю, так и не посмотрев подарки. Сразу поторопилась на огород… Ксандр прокусил тогда кожу на костяшках. Он не понимал, почему другие отрицали её. Кроме него. Семь, восемь. Когда дождливым сентябрьским вечером папе сообщили о вспышке гриппа, перехватило дыхание. Перечисленные фамилии не интересовали, кроме одной… Ксандр, даже не дослушав телефонный разговор, подскочил, чтобы успеть вперёд папы одеться, и уже завязывал шнурки, когда тот твёрдо сказал: — Я не буду рисковать твоим здоровьем, сын. Останешься дома. Тогда-то и наступил момент, когда следовало решить: либо он, либо она. Либо продолжать скрываться, либо… Думал недолго. Впрочем, практически и не думал, потому что ответил миг спустя: — Я поеду. Упрямый тон, суровый взгляд. Папа растерялся. — Ксандр, нет. — Пап, — спешно подбирал слова, — я надену маску… я поеду, пап. Поеду из-за девочки Рейн. Это… важно. Это, казалось, становилось всем. Полтора часа на пассажирском ёрзал. Пялился на дождевые капли на лобовом, представляя её бледное лицо. Подъезжая, спрятал руки в карманы ветровки, потому что пальцы дрожали. Выскочил из машины, не накинув капюшон. Он знал, где больничный корпус, ведь изучал планы помещений приюта на досуге, и поэтому спешил в верном направлении. Местный фельдшер в компании лучших докторов Округа, вызванных отцом, вручил им медицинские маски. Ксандр натянул ту по глаза, первым заходя в огромную палату с односпальными койками в два длинных ряда. Дыша через раз, взглядом искал белокурую макушку, но… обнаружил чёрную косынку, торчащую из-под одеяла. Медленно подошёл ближе, замер за её спиной. Всю трясло, а на щеке виднелась испарина. Под ухом краснела глубокая царапина, а на затылке волосы были криво обриты. Внутри дрогнуло. Захотел коснуться плеча… Моргнул. Чёрная косынка, как волосы… Моргнул. Дрожащее тело… капли пота… Моргнул. Шторы здесь тоже были задёрнуты. Резко шагнул назад, а в горле пересохло. Могло ли… могла ли… исчезнуть? Отступил ещё. Качнул головой. А хотела ли умереть? Оставила бы?.. а кого? Почти год он убеждал себя не приближаться, потому что так проще… она бы не поняла его нездоровый интерес. Не приняла бы. Райна была полна боли, которую он хотел не только видеть, а чувствовать, чтобы знать, что сам живой. Для неё он чужак, неспособный помочь, ведь сам нуждался в помощи… Девять, десять. Расстёгивая пиджак, Ксандр заметил, что пальцы снова подрагивали. Это раздражало. Это слишком напоминало папу, а они совсем не были похожи. Как и Райна не была похожа на маму… Встряхнув кистями, он оглядел столовую. Украсили искусственными розами стены, окна, небольшую сцену, где сироты выступали со стихами и песнями. Живые, привезённые отцом, поставили в вазы, разместили на столах. Воспитатели суетились, малыши носились, а те, кто постарше, уплетали изысканные для этого места блюда. Уже почти все получили подарки. Для папы тоже сделали подарок, присвоив его имя приюту за бесценную поддержку и помощь в виде полного финансирования. Праздник в честь дня Розы близился к концу. Всё шло хорошо, но не было главного. Ксандр не мог найти Райну. За тот долгий месяц, что она провела на больничной койке, он принял решение только лишь подойти, не более… Ничего не изменилось бы, узнай она его имя, ведь свою привязанность он сохранил бы в тайне. Сберёг, как сокровенное, драгоценное, что её бы лишь напугало… Но не мог её найти. Часом ранее предположил, что она готовилась к выступлению с другими ребятами, но те менялись, а она не появлялась. Следил за сценой, за каждым сидящим за столами, сдвинутыми в три длинных ряда. Искал чёрную косынку, искал синяки… снова встряхнул руками под столом. Постучал пяткой. Выпил несладкого пунша. На него пялились. Но… Её здесь не было. У входной двери он заметил нескольких мальчишек, среди которых был тот самый взлохмоченный. Его имя он тоже, разумеется, знал давно, но игнорировал, ведь вмешиваться не собирался. Было ли это ошибкой? Ксандр качнул головой, поднялся с места. Последовал в коридор, потому что те, озираясь, сбегали с праздника. Стены приюта не были серыми. Всё было жёлтым, будто бы таким образом хотели добавить тепла. Солнечного? Возможно… у Ксандра было иное представление о солнечном свете, поэтому он скривился, а вскоре вышел на улицу. В октябре рано темнело, поэтому вдалеке небо было лиловым, больше синим, напоминавшим синяки. Он вздохнул, прислушался… — …мерзавка! Дрогнуло внутри, дёрнулись руки в карманах и голова в направлении голосов. Соскочил с крыльца… поторопился. Притаился за углом теплицы, как в тот самый раз, потому что мальчишки толпились у входной двери. Холодало, а за матовым тентом, натянутым на каркас, скользил желтый свет фонаря. — Что ты на себя нацепила, уродина? Ветер ударил Ксандра по лицу. Услышал шлепок. — Считаешь, заслужила подарки? Затрясло. — Хотела праздник? Зажмурился. — Думаешь, можешь спокойно жить, а другим всё портить? На щеке дёрнулся нерв. Он огляделся, сжав челюсть так, что та щелкнула. Поднял с грядки лопату… — Ты слабая, мерзкая тварь. Такие, как ты, заслуживают только ненависть! Прозвучал треск. Хрип. Ксандр знал, что такое злость. Но контроль он потерял впервые… их было пятеро. Двое стояли у входа, глядели внутрь. Одного пнул в поясницу, замахиваясь, чтобы второго ударить лопатой по затылку. Прежде, чем первый успел бы подняться, он приложил ему по виску. Перешагнул. Казалось, зрение подыгрывало, и всё вокруг краснело… он видел лишь силуэты. И бил. Не раздумывая о безопасных местах, целился в головы, чтобы наверняка. Ему прилетело тоже… Ксандр сглотнул кровь. Прозвучал хруст… визг. Снова хруст, но будто внутри… будто трескался лёд. Потасовка закончилась быстро. Ксандр не смотрел на трёх мальчишек, лежащих без сознания среди помидор. Он уронил окровавленную лопату и поднял голову… матовый тент смазал лиловые краски заката. На толстой балке под крышей привязали верёвку… не толстую, но вполне плотную. Конец затянули на тонкой шее, с которой текла кровь, пачкая воротник с белыми птичками… Моргнул. Увидел звезды. Моргнул. Колени подкосились. Моргнул… под её белыми туфлями стоял табурет с треснутой ножкой. Она цеплялась носками… руки были за спиной. Вдох. Льдистые глаза были полны ужаса. Дикого ужаса. Она не хотела умирать… она не оставит, как оставила мама… Выдох. Потратил несколько секунд, чтобы в косом луче брошенного кем-то фонаря найти секатор. Рывком запрыгнул на табурет, щелкнул над косынкой… белой с какими-то узорами. Райна повалилась на него. Он упал, ударился затылком о металлический бортик грядки, но обхватил тощее туловище двумя руками так крепко, что снова прозвучал хруст. Вблизи она оказалась совсем маленькой… хрипела ему в ключицу, содрогаясь всем телом и пытаясь дышать. Ксандр ждал, прижавшись щекой к гладкой ткани косынки. Её кожа была настолько холодной, что он удивился, насколько горяча его собственная… Когда притихла, попробовал сесть, но она вдруг завопила: — Нет, нет! — зашевелила завязанными за спиной руками. — Нет! Пожалуйста! Пожалуйста… нет… Взвизгнула ему в подбородок. Ксандр зажмурился, нащупал её запястья, но не получалось развязать узел. Зарыдала, дёргаясь сильнее… он стиснул зубы, оттолкнулся от земли одной ногой, чтобы перевернуться с ней на бок. Выкрутился, кое как присел, опираясь на бортик грядки, но её не отпускал. Прижимал к себе, трясущейся рукой коснулся мокрой, грязной щеки. Она извивалась, плакала навзрыд с закрытыми глазами… Ксандр не придумал ничего лучше, как шепнуть: — Считай, Райна, считай со мной. Раз, два, — вертела головой. — Три, четыре. Пять, шесть. Завизжала так сильно, что в ушах заложило. Он гладил впалую щеку… повторял цифры… ещё раз попробовал развязать руки, но её попытки высвободиться только мешали, а секатор упал слишком далеко. Он качался с ней, будто с младенцем, не понимал, что предпринять, пока не осенило… давно-давно он тоже боялся… темноты. Казалось, будто монстры поползут из углов, вцепятся, утащат… услышал голос мамы. Затараторил, некоторые слова на ходу придумывая, потому что вой Райны был громче: — Раз, два. За спиной… тень, — большим пальцем стёр влагу под глазом, — она просит обнять. Три, четыре, тень — это боль, она жаждет, — почти прижался лбом к её лбу, — убить. Пять, шесть, возьми тихо спичку, а пламя прогонит тень… Перестала дёргаться и открыла глаза, двигая губами. Повторяла только цифры вслед за ним, а Ксандр, ощущая, как внутри сильнее трещало из-за её пустого взгляда, продолжил чуть тише: — Семь, восемь, тень — это страх, его нужно поджечь. Девять, десять, если темнота вновь коснется плеча, — провел ладонью по дрожащей челюсти, — не стой, поджигай. — Раз, два. Три, четыре, — шепнула. — Убить… тень. Взгляд стал проясняться, а Ксандр посмотрел на раненую шею. Наверняка поперёк передней части останется шрам, потому что веревка впилась прилично… но она жива. Успел. В льдистых глазах появился какой-то неправильный, неуместный покой. Как жалкая девочка стала потребностью юного незнакомца, неспособного на жалость… жалел ли её? Не знал, но она заслуживала шанса. Заслуживала тепла, хотя сама вряд ли смогла бы стать солнцем… но после заката ведь восходит луна… и светит тоже ярко. Ещё раз провел пальцами по щеке. На улице зашумели. Оглядевшись, Ксандр тоже начал приходить в себя… увидел, что один из мальчиков не дышал. Облизнул разбитую губу, припоминая, что в него кто-то кинул фонарь. Райна прикрыла глаза, но продолжала шептать про тень, про спичку и цифры… — Ксандр! — кричал папа. Кто-то из пострадавших очнулся. — Ксандр! В теплицу папа вошёл в сопровождении нескольких… была воспитатель, фельдшер и один из сбежавших в суете, пока Ксандр размахивал лопатой. — Господи, сын, что произошло?! Он молчал, опустил взор к Райне, снова смотревшей на него… невесомо провел пальцами по кровавой верёвке. — Ксандр? — спросила шёпотом. Он кивнул. Позже передал её фельдшеру. Его в больничный корпус не пустили… обнаружили, что умерло двое, поэтому папа спешно увез Ксандра домой. Больше он не рисковал приближаться, ведь стало по-настоящему страшно. Не сколько за Райну, сколько потому, что чувствовать, оказалось, больно. Себя не пересилил, конечно, поэтому учебные ведомости проверять не перестал, а все тетради по арифметике сберёг. Ещё своровал фотографию из медицинской карты, когда исполнилось семнадцать… С возрастом он проникся отцовским идеям о спасении, ведь вера значила, что он тоже заслуживает шанса… и немного света. Даже если не солнечного. Даже если нечестно. Даже если стены навсегда останутся серыми.

***

Приходит в сознание резко. Распахивает глаза, но сразу жмурится из-за яркого белого света. Подле мельтешат. К носу подносят нечто дурно пахнущее… спирт обжигает обоняние, заставляя скорчиться и дёрнуть головой, из-за чего от шеи до поясницы стреляет спазм. Много раз моргает, чтобы сфокусироваться и обнаружить себя сидящим на том же месте у железной двери, где пролежал… сколько? Ксандр не впервые борется с помутнением рассудка, поэтому довольно быстро соображает: семьдесят второй сектор, девятая палата, пациент тридцать шесть. Обводит рассредоточенным взором безвольно лежащие на бёдрах руки… без наручников. Потёртости на запястьях, как и другие глубокие царапины на предплечьях, намазали чем-то синим. Освобождённые от металла лодыжки тоже. Опустив треснутые углы губ вниз, морщит лоб и ощущает стянутость — раны заклеили. Поднимает глаза к севшему на корточки рядом санитару: смуглая кожа, огромные губы и широкий нос… Этан орудует кисточкой в виде комка ваты на палочке, раскрашивая синим расчёсанный до крови рубец поперёк груди, который когда-то криво зашили тощие, исписанные похожим цветом девичьи ручки… Погладив нижний ряд зубов сухим языком, сипло спрашивает: — Сколько валялся? Взгляд санитара лишь мельком касается его лица. Напрягает надбровные дуги… молчит. Ксандр щурится. — Десять дней, — звучит женский голос будто в голове. — Как самочувствие? Скребя бинтом на затылке, поворачивает голову влево. Из-за огромной башки Этана, может, и не заметил бы… Койка застелена белым постельным бельем. Райна, закинув ногу на колено другой, сидит на краю изножья во всём чёрном: пиджак, водолазка, брюки и туфли с округлым мыском. Правой, той, что в воздухе, неритмично качает. Спина прямая, плечи напряжены, но дыхание ровное, а лицо не выражает эмоций. Ему всё равно понятно, что волнуется: глаза по-детски покрыты льдом. — Доктор Рейн, — поднимает подбородок, угол рта, — разве волнуетесь? Ухмылка трогает её губы, на которых зависает его рассеянный взгляд. — Разве должна? Этан перемещает кисть на разодранный ногтями шрам на косой мышце слева, который штопала тоже она. Маленькая, хрупкая… жалкая. Ту, что видит сейчас, себя жалеть не позволит. Впрочем, он не жалел. Ни в детстве, ни после. А она, в общем-то, вполне оправданно его тоже не станет. Не должна. Тем более, если теперь подозревает во всех смертях… Каждое убийство он совершил по-настоящему зрелищно, руководствуясь нездоровой одержимостью, именуя ту верностью, о которой Райна даже не подозревала, поскольку к его ужасу не помнила самые значимые минуты, когда выжили оба. Это злило… злило невыносимо. До трясучки, до морозной боли там, где принято искать сердце и душу. — Я же пациент, — с нахальством вскидывает бровь. — Ваш пациент. Райна дёргает верхней губой, прицокнув. Ксандр беззвучно усмехается, ощущая скованность в грудной клетке, и дважды осматривает её от завязанных в хвост серебряных волос до лакированных туфель… каблук качается, а под глазами плохо закрашена усталость. Лацкан пиджака с левой стороны чуть топорщится, а возле бедра на белой простыни лежит с открытой крышкой пачка сигарет. Красная папка отсутствует… неужели сегодня не будут играть? — Мой, — произносит бесцветно, замедляя его пульс. — Но не поэтому ты ещё дышишь. Сука… потрясающая сука. Быстрее циркулирует кровь из-за вспышки адреналина, поэтому в конечностях усиливается покалывание. Ксандр переводит взор на санитара, уже торопливо убирающего принадлежности в медицинскую сумку. Хоть и хрипло, но властно произносит: — Выйди. Этан обращает к нему красноречивый взгляд из-под бровей. — Останься за дверью, — поддерживает доктор. — Посплетничаете позже. Из-за улыбки, которую ван Хейс себе позволяет, трескается в середине верхняя губа. Гладит тонкую ранку языком, опершись затылком на стену, и по-другому расценивает женскую невозмутимость… она знает. Наверняка его к стенке прижала, ведь Этан напряжен, потому что в курсе её осведомленности. Вряд ли, конечно, он сознался, что таскал запрещенку на продажу, однако информаторство подтвердил… Интересно, а то, как раньше откачивал его от приступов ломки в сто шестьдесят первом, поведал тоже? Или о том, что сам здесь по приказу? Дверь открывается, затем запирается на замок с внешней стороны под трель сигнализации, оставляющей длинное эхо в голове. Минуту Ксандр осматривает грязные спортивные штаны: бурые брызги, синие пятна. Сглотнув слюну, уточняет: — Давно поняла? Райна достает из пачки сигарету. — Он не включил себя в список персонала, кто обслуживает твою палату, — прикуривает. — Он родом из сто шестьдесят первого сектора, где ты занимал должность коменданта год, — затягивается. — Два дня назад он пытался тебя обезболить. Следила… опирается левой ладонью на скрипучий матрас. Наводила справки… дым вьётся к потолку. Разумеется, знает ещё… сколько? Он опускает подбородок, смотрит исподлобья: — Помешала? Склонив голову к плечу, детка продолжает провоцировать холодным тоном: — Следовало. Проверяет, насколько в себе. Наблюдает, словно хищник, спустя выматывающую погоню загнавший жертву в угол. Полагается на туман в сознании, уязвимость в теле. Подкупает смелостью остаться наедине, основываясь на безошибочном выводе, что он не причинит вреда… физического. То, что калечит психику, способна вынести только потому, что он подготовил почву преждевременно. Держится стойко, чем в очередной раз восхищает, поэтому Ксандр спрашивает прямо, царапая лёд внутри: — Не дала заслуженно подохнуть ради ответов? Райна придерживает напротив рта сигарету, глядя на него сквозь сизый виток. — Если ты будешь честен, — слегка щурится, — я освобожу тебя. На щеках вспыхивает румянец… Это умиляет, а торг откровенно смешит, хотя настроение далеко от веселья. О свободе не может идти и речи, он обречён: за серыми стенами — расстрел, внутри — холод, который она не сможет понять, не увидев, как психиатр, красок заката… Ксандр роняет взор к голым пальцам ног. Разминает стопы круговыми движениями, шаркая пятками по бетону, и пробует на вкус странное слово… честен? Он не лгал… ей — никогда. Только себе регулярно, чтобы лишиться крупицы сомнения в разумности преданности, которую всю жизнь возвышал на столько, на сколько сам падал. — Выпустишь на свободу? Прикусывает язык. — Выпущу. Она длинно затягивается, а Ксандр задерживает дыхание до тех пор, пока перед глазами не проносятся звёзды. — Проблема не в том, что я заперт, — смотрит на синие пальцы. — И свобода — не то, в чём нуждаюсь. Он умирал слишком часто… От пули, которую ему случайно всадили в учебном центре Нулевого отдела в первый год службы. От вспоротых вен когтями Горгона в Диких землях. От ломки, возникшей вследствие привыкания к сильным обезболивающим из-за того, что долго срастались нижние рёбра после очередной служебной вылазки. Выживал лишь потому, что никогда не был один… но после крушения на Зевса, когда выручал свой отряд под эгидой отцовской веры в праведность спасения, не смог узнать девочку в синяках, когда пришла в затхлый бункер, чтобы вытащить из тела осколки и зашить глубокие раны. Она обрабатывала поврежденный глаз, не стирая со своих щек слёз, а он никак не мог её вспомнить… не мог, и тогда умер по-настоящему. Она всегда была с ним, а он уязвил верность… себе не простил. И никому — тоже. Мертвец вернулся в Зеро, чтобы исправить ошибку. Как умел. Как привык… с особой жестокостью вспорол глотки каждому, кто был причастен к предательству. Спасся только полковник. И только в первый раз. Райна произносит так тихо, что приходится напрячь слух: — Тогда что мне сделать? Месть не возымела нужного результата… девочка перестала навещать. Она простила ему всех: профессора Майера, преподававшего в училище и слишком сблизившегося с лучшей ученицей, которого он вздёрнул в аудитории психологии; сестёр Хофман, смеявшихся над ней из-за внешности на первом курсе института, которых он вздёрнул в женской спальне общежития; паренька Беккера, пригласившего её на свидание, которого вздёрнул в туалете того самого ресторана… но его не простила. Это было слишком, чтобы вынести. Слишком… холодно. Ксандр не сразу замечает, что сжимает зубы чересчур сильно. Щелкает челюсть, он жмурится. — Останься навсегда, — собирает в замок дрожащие пальцы. — Ты — всё, что мне нужно. Около года терпел, перестав принимать обезболивающие препараты, потому что физическая боль успешно глушила внутреннюю. Топила, выкручивая кости и путая разум. Он даже взывал к её жалости, свернувшись клубком в пыльном углу собственного кабинета… безуспешно. Новость о сыворотке «руно» зажгла мокрую спичку… однако девочка не оценила и эту попытку исправиться. Не пришла, когда золото боролось с зависимостью. Не пришла, когда скорлупа раскололась надвое. Не пришла даже тогда, когда контроль был окончательно утерян. Не приходила до тех пор, пока сама не назвала его по имени. Стоит ли это всего? Однозначно. Повторил бы? Ни за что! Разлука чересчур мучительна. — Остаться, — звучит вдумчиво. — А как долго мы вместе? Глаза открывает, но голову держит низко. — Мне было десять, когда впервые увидел тебя. С возрастом он понял, почему привлекла её слабость и беззащитность… был таким же, но внутри, а она только снаружи. В ней есть настоящая сила, о которой предупреждал папа, и которой Ксандру недоставало, наверно, всегда. Или же после того, как засквозило? Трудно сказать. Психика — впрямь сложная штука… Райна ставит правую ногу на пол и наклоняется, чтобы потушить окурок о бетон, а после прячет смятый фильтр в неполную пачку. Поднимается неторопливо, оставив сигареты на белой простыни. Ксандр видит боковым зрением, как одёргивает края пиджака, а затем с несвойственной опаской поднимает взор. — И присвоил себе, — лёд в её глазах мерцает. — Оставался в стороне, чтобы не отвергла. Убивал, чтобы не лишиться, — вздыхает, хмурится. — Резня в Нулевом — моя вина? Руки прячет в карманы брюк, некстати напоминая отцовский жест волнения, по принципу которого и сам до побеления стискивает в замке пальцы. Он чуть щурится, потому что веки отчего-то зудят. — Я пошел в армию, потому что отец убеждал, будто спасая других, спасаешься сам, — произносит сипло. — Я пытался. Много раз. Но рядом была только ты. Помогала, жалела, лечила. Спасала. Всегда только ты, — хрустит сустав. — Но тогда в Диких землях я не узнал девочку в косынке с разноцветными руками. Не узнавал, — кивает на рубцы, — когда зашивала. Не узнавал единственную, кому был нужен. Я пожертвовал собой ради других, и потерял, — усмехается, — тебя. Та резня — моё искупление. Едва заметно косится уголок рта, однако Райна держит эмоции под контролем… хлипким. — После сто шестьдесят первого тебя вернули в Нулевой из-за «руно». Ты надеялся, будто сыворотка восстановит психику? В подражании, дернув верхней губой, Ксандр цокает. — Я пытался вернуть свою девочку любым способом, но, — ведёт плечом, — слетел с катушек, когда увидел Торсена. Пристально разглядывает трещины во льду… ещё на первом допросе понял, что до сих пор не отпустила случившееся. Даже подумал, что и это — его вина, поскольку остался в тени наедине со стремлением обезопасить её всевозможным образом… несмотря на то, как отчаянно она нуждалась в знании, что не одинока. В тепле, которого не мог дать. В свете, который излучать не умеет. Эгоистично оставил преимущество только себе… ведь слабый. Трус. Ублюдок, неспособный на жалость, разве что на жестокость, которую детка не заслужила, как бы девочка ни принимала… — За все эти годы ты не тронул его, — полушёпотом. — Почему? Сжимает губы, напрягая желваки. Малолетний садист подарил её Ксандру. Слепил из синяков и ссадин, боли и страха… — Он перестал быть риском, — отвечает просто. — От прочих я… берёг тебя. У неё вспыхивает пунцовым лицо от возмущения. Взгляд зависает над его взъерошенными волосами, она молчит около минуты… неужели всё же считает, как раньше, но в уме? Качок подбородком, злое уточнение: — Для себя, — кривит губы. — Потому что ничего не было. Никого не осталось. Он непроизвольно дёргает головой, а в изгибе плеча и шеи клинит нерв. Во рту становится сухо. Знает больше… насколько больше? У него был отец… похожий на собственный призрак и помешавшийся на роли спасителя. С того самого праздника между ними что-то изменилось, хотя оба сделали вид, что это не так, потому как спасать, казалось, нечего. Однако стало очевидно, что слишком с ним отличаются: Ксандр — сын своей мамы. Неисправный, только вот его изъяны никому по вкусу не пришлись… кроме девочки, знавшей сожаление. Щёлкает мизинец. — Только ты. Райна вяло усмехается, отвернувшись к кровати. — В форме галлюцинации. Впивается в язык зубами, чтобы отрезвить рассудок. — Но это — всё, что у меня было. Стук каблуков сливается с пульсом, медленный, но громкий. Шесть шагов. — Шизоаффективное расстройство смешанного типа с преобладанием депрессивной фазы, — достает сигарету. — Доктор Вейсс не стабилизировал настроение, а глушил состояние нейролептиками, поскольку фиксировал бред, — чиркает шестерня зажигалки. — Ты вздёрнул его в его же гостиной девять лет назад? Или голова сильно кружится, или колотит от того, как внутри всё дребезжит? Почему? Из-за того, что Райна на него даже не смотрит? Курит бесшумно, уставившись на складки простыни. — Да. Дым ползёт по потолку. — Первое осознанное убийство? — тихо рассуждает. — Месть за неё. За то, как больно было потерять. Ксандр, вцепившись пальцами в брючины ближе к коленям, отрывается от стены. Сутулится, с угрозой смотрит снизу вверх и сбивает её с мысли грубостью: — Ошибаешься. Мне не было больно. Не было страшно, — жутко ухмыляется, — когда она повесилась. Я не чувствовал ничего, пока не увидел маленькую девочку, в которой было всё, на что я имел полное право. Райна обращает к нему фальшиво невозмутимый взгляд через плечо. Глаза выдают… паникует. Не знала… давай, детка, пожалей его, как не должна. Скажи, что больной, будто никто не в курсе. А лучше попробуй выпотрошить мозги, как обещала, чтобы стало хоть немного проще. Она мечется между его широкими зрачками, стиснув губы до побеления, словно вот-вот задрожат. Мечется по шрамам на теле. Мечется между противоречивыми мыслями на его счет… Глубокий вдох делают оба. — Не ошибаюсь, — пепел падает на пол. — Не я — твоё всё. Ксандр едва не давится языком от растерянности. — Нет, — улыбается с издёвкой. — Не говори глупости, — трясёт головой. — Вся моя жизнь принадлежит преданности тебе. Веки жжёт сильнее. — Ты ошибся, — пожимает плечами. — В самом начале. Не ждёт, пока он надумает, как оспорить. Не потушив сигарету, стремится выйти из палаты и, оказавшись у двери, стучит по железу. Ксандр бросается… обхватывает тремя пальцами мысок туфли, большой прижимает вдоль ступни, а указательный держит в воздухе, не позволяя себе прикоснуться к коже… первым. Вскидывает голову, она — руки. У него движется кадык, у неё — бровь. Как бы испуг не полз бледными пятнами по щекам, Райна до последнего держится хладнокровной, бесстрашной, вынуждая внутри гореть… пылать восторгом и гордостью за её успех быть сильной, что никто не сможет оценить так, как он — бессердечный подонок с похожими шрамами, сидящий в ногах, бесстыдно смотрящий в льдистые глаза и жаждущий сказать, что если многолетняя одержимость, это больная любовь, то он любит её до мозга костей. До трясучки. До безумия. Как может. Как получается. — Райна, — шепчет. — Не надо. Кажется, щеки что-то щекочет. Он позволяет себе зажмуриться всего на миг, чтобы вернуть мутное зрение в норму. — На меня у тебя нет никакого права. Она чуть выпячивает нижнюю, сжав сухие губы. Отрицательно качает головой… щёлкает замок, орёт сигнализация. Лишь на треть стлевшая сигарета падает, катится по засохшим следам крови. Тремор усиливается стремительно, поэтому пальцы против воли ослабляют давление на туфлю. Райна, чиркнув каблуком по полу, вырывает ногу и пулей вылетает в коридор. В грудной клетке трещит так сильно… Сука… сука, сука, сука! Глубоко и часто дышит дымом, собирая мысли в кучу… девочка, его милая, несчастная девочка вернулась, это хорошо, это правильно, это… этого недостаточно. Ксандр хватается за голову, подтянув колени, чтобы опереться локтями для твердости. Ей нужно время. Ей нужно ещё немного времени. Зачем вводить в заблуждение?! Их связь нерушима. Даже если принципы её профессии найдут сотню причин опровергнуть! Они созданы друг для друга… покалеченные судьбой дети, пережившие срастание каждой нанесённой травмы вместе… Вместе? Она — его маяк посреди покрытого льдом океана. Он — её потерянный якорь. Ей просто нужно чуть больше времени, чтобы переосмыслить буквально всю свою жизнь. Детка никуда уже не денется. Не сможет. С нажимом Ксандр проводит ладонями по мокрому лицу, когда снова звенит сигнализация. Шаги Этана узнать несложно: он никогда не отрывает пяток от пола, скребя подошвой. На его плече висит тряпичная сумка серого цвета, а в руках пластиковая бутылка с водой. Исподлобья смотрит на него, ощущая, как рот наполняется кровью из свежей раны в языке. Сглотнув, облизывает и пачкает красным губы. — Она угрожала навредить Элисон, — вздох. — Прости, у меня не было выбора. Смешок застревает в горле. Давление на него самого с помощью боли было вполне ожидаемо, однако ради информации она не постеснялась использовать грязные методы в отношении невинных. Элисон — девчонка семнадцати лет, которую Ксандр спас убийством заводчанина в сто шестьдесят первом секторе, когда тот в местном пабе насильно тащил её в туалет. Она же оказалась младшей сестрицей Этана, чью верность этим поступком и заполучил, однако на ту же слабость надавила и Райна… восхищает… даже совсем не к месту заводит, как тогда в допросной, пока сыпала угрозами, побуждая дуреть. Вздохнув, ван Хейс произносит раздражённо: — Мне похер. Что я пропустил? Этан откручивает крышку от бутылки, протягивает воду. Ксандр с подозрением отказывается, представляя, на что может быть способна разозлённая собственной уязвимостью женщина. Умная женщина. Весьма упрямая женщина. Его женщина. — Четыре дня доктор Рейн провела на больничном. Остальные дни работала в обычном режиме. Опирается спиной на стену и опускает взор к тлеющей сигарете. — Карвер приходил к ней? Дым вьётся. Рассеивается примерно на уровне его плеча. Ксандр обращает внимание на койку: пачка осталась в складках белой простыни. Впервые Райна попробовала курить, когда проходила интернатуру, однако сигареты — удовольствие не из дешевых, поэтому ввела в привычку уже будучи врачом. Он не понимал, как ей нравится запах химозного табака, пока не вдохнул по-настоящему полной грудью, сидя напротив курящей. — Нет, — санитар опускается на корточки сбоку. — Но тобой интересовался Альберт. У медсестёр. Поднимает сигарету большим и указательным пальцами, подносит к губам. С тёплым благоговением под рёбрами затягивается и, дёрнув бровью, на выдохе строго говорит: — От крысы давно пора избавиться. Этан прочищает горло. — Он под протекцией Шу. У Ксандра от презрения кривится лицо. Неужели нужно напоминать, под чьим влиянием сама Шу? — Он не должен приблизиться к Райне, — делает последнюю затяжку. — Убери проблему тихо. И быстро, — тушит окурок о пол возле бедра. — А лучше так, — усмехается, — как он сделал с бедняжкой Хлоей. Санитар недоумённо моргает, уставившись на него, как на полоумного, вынуждая закатить глаза. Было ведь очевидно, чьих рук дело. Так или иначе причины может быть две: или докторшу убрали из-за отказа подчиниться и навредить особому пациенту; или дело в ошибочном мнении, будто была Ксандру близка, раз неспроста хранила верность. На то у неё, конечно, была весомая причина в виде угрозы лишиться всего семейства Уилсон, проживающего в Первом округе. Так или иначе Карвер своего не добился. Ван Хейс жив, хоть и прилично помят от руки той, из-за кого запустилась цепочка смертей… попытку Зейна отыграться он, конечно, оценил. Неужели любил свою милую жёнушку? Не церемонясь с пояснениями, в направлении мысли спрашивает: — Кэрроу не тронули? Санитар стягивает с плеча тряпичную лямку. — Перевели из мягкой комнаты в сектор «Б». Его теперь тоже ведёт Рейн. Макс оказался не таким крепким, а жаль. — Проконтролируй, чтобы держал язык за зубами. И ты — тоже. По крайней мере, пока я здесь. Серую сумку Этан ставит между ними. На лбу Ксандра образуется несколько морщин, а ещё напрягаются бёдра и плечи. Легонько кивает подбородком, чтобы санитар показал содержимое. Секунда-две. На губах расцветает улыбка. Нежная, ласковая… похожая на ту, какие родители дарят любимым детям. Пальцы даже немеют от проблеска самых разных эмоций: удовольствие, возбуждение, ликование… тоска и сомнение. Укол паники в солнечное сплетение. «Сплетник» здесь не просто так. Райна… не договорила? — Она сказала, ты поймешь, что нужно сделать. Протягивает руки, чтобы забрать не толстую, но очень плотную верёвку. Такая может послужить страховкой при подъёме в гору. Такая может помочь отбуксировать машину. Такая без защиты режет кожу не хуже скальпеля. Такая оставляет шрамы. Кривые. Уродливые. Вечные. Ксандр разглядывает переплетённые нити заворожённо… перебирает дрожащими синими пальцами и едва контролирует мимику, улыбаясь скорее фанатично. Он ведь достаточно помотал ей нервы, чтобы основательно закрепить собственный образ? Достаточно постарался в игре слов, чтобы регулярно воспроизводила его голос? Достаточно стёр границу самообладания, чтобы оставить ей себя навсегда? — Ещё что-нибудь сказала? Она тоже понимает, что ей некуда деться. Предлагает выбор? Сука… зря недооценил в способности играть грязно. — Одиннадцатая палата, — санитар поднимается. Недоумение стискивает горло, делая голос зловещим: — Имя? Этан ударяет по железной двери. С той стороны палату снова стерегут вооружённые гвардейцы, только приказ у них… нестандартный. Безрассудный. Противоречащий всем протоколам безопасности. Звон сигнализации частично поглощает замысловатый ответ: — Тень. Поперхнувшись смешком, Ксандр кашляет. Несколько секунд пялится на вмятину, сделанную лбом в попытке заглушить шёпот и треск. Переводит взор на верёвку… у него, может, и не было никогда собственных тепла, света, сил. Но была она, а это — намного больше. Ошибся ли тогда, струсив? Неважно. Райна готова принять. Его. Как изъян собственный.