Глава 27. Дым и коньяк

Дача Саши Белого оказалась не пафосным замком с золотыми куполами, как у бывших «союзных» выскочек, а крепким, ухоженным деревянным домом на опушке леса в Подмосковье. Место дышало спокойствием и простором. Из открытых окон дома неслось запахом жареного мяса, свежей зелени и звуками смеха. Ксения приехала на своей «шестёрке», чувствуя лёгкий мандраж. Но Оля, встретившая её на крыльце в растянутом свитере и джинсах, сразу обняла её за плечи, как старую подругу: — Иди уже, чего стоишь! Мясо на мангале, Валера командует, как генерал. Мужики уже коньяк открыли. Во дворе, под раскидистой старой яблоней, царила несуетливая деятельность. Валера с невозмутимым видом полководца переворачивал на решётке огромные куски свинины и баранины, изредка цыкая на Космоса, который норовил полить мясо пивом «для вкуса». Космос сам был душой компании, разливая из графина что-то золотистое по стаканам и отпуская колкости на все стороны. Саша сидел за простым деревянным столом, нарезая чёрный хлеб крупными ломтями. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, дремала Тома, укутанная в плед. Картина была настолько обычной, бытовой, что снова сбивала Ксению с толку. И Витя. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу берёзы, и курил. Он был в тёмных джинсах и простой серой водолазке, которая делала его менее «офисным». В одной руке — сигарета «Ява», в другой — не бокал, а тяжелый гранёный стакан с темным коньяком. Он смотрел на всю эту суету спокойно, отстранённо, но не неприязненно. Скорее, как наблюдатель, который позволяет себе немного расслабиться. Ксению усадили за стол, вручили стакан с холодным домашним квасом. Оля принялась накладывать ей салаты: «Попробуй, это мои огурчики, сами солили». Разговоры текли легко, о погоде, о грибах, о том, как Тома пыталась научить Валеру танцевать (все фыркнули, представив эту картину). Ксения постепенно отпускала зажим. Эти люди умели быть нормальными. Пугающе нормальными. Мясо оказалось идеальным. Ели с громким чавканьем, прямо с решётки, обжигая пальцы, запивая то квасом, то ледяной водкой. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые тона. Стало прохладно. Саша развёл во дворе костёр в старой металлической бочке, и все переместились к нему, усаживаясь на пни и складные стулья. Ксения оказалась на краю круга. Рядом, на соседний пень, опустился Витя. Он поставил между ними на землю почти полную бутылку армянского коньяка «Арарат» и свой стакан. Молча налил и ей, чуть меньше, чем себе, и протянул. — Согреет, — сказал он просто. Она взяла, кивнула в благодарность. Коньяк был терпким, обжигающим, с долгим послевкусием. От него по телу разливалось тепло. Они сидели молча, слушая, как Космос рассказывает какой-то невероятный анекдот про академика, в котором было больше правды, чем вымысла. Остальные смеялись. Витя лишь усмехнулся уголком губ, затянулся сигаретой и выпустил струйку дыма в прохладный воздух. Дым смешивался с дымком костра и висел в свете пламени невесомой дымкой. — Не похоже на корпоратив в «Гранд-Капитале», да? — тихо, так, чтобы слышала только она, спросил Витя. Ксения вздрогнула от неожиданности. Он редко затрагивал её прошлое напрямую. — Там были фонтаны из шампанского и горы икры. И все боялись сказать лишнее слово, — ответила она, глядя на огонь. — Понты, — отрезал Витя, сделав глоток коньяка. — Дорогие, глупые понты. Потом они же и душат. Когда денег на эти понты уже нет, а привычка осталась. — А здесь? — рискнула она спросить. — Здесь — просто жизнь, — он пожал плечами. — Какая есть. Без фанфар. Зато своя. Помолчали. Со стороны костра донёсся спор Валеры и Космоса о футболе. Оля что-то шептала Саше на ухо, и тот улыбался своей редкой, по-домашнему мягкой улыбкой. — Тебе не страшно? — вдруг спросила Ксения, не глядя на него. — Сейчас? Нет, — он покачал головой. — А вообще? Страшно. Не так, как им, — он кивнул в сторону леса, где, она знала, по периметру дежурили несколько его же людей. — Страшно ошибиться. Не в цифрах — там всё поправимо. А в людях. Неправильно рассчитать человека — самая дорогая ошибка. Он говорил с ней на своём языке — языке расчётов и рисков. Но речь шла не о бизнесе. — И ты ошибаешься? — Раньше — да. Часто. Дорого. Теперь… стараюсь не торопиться. Смотреть не только на то, что человек может, но и на то, чего он боится. И чего хочет на самом деле. Часто это не одно и то же. Он посмотрел на неё, и его взгляд в свете костра казался менее пронзительным, более задумчивым. — Ты, например. Боишься до сих пор. Но хочешь… не просто выжить. Ты хочешь понять. Как всё устроено. Даже если это устройство тебе не нравится. Он попал в точку. Она молчала, потому что возразить было нечего. Она и правда хотела понять. И этот интерес перевешивал страх. — Мне мой профессор в универе говорил, — начала она медленно, — что экономика — это наука о выборе в условиях ограниченных ресурсов. Витя фыркнул, стряхнул пепел с сигареты. — Умно. А по-простому: ты всегда платишь за то, что выбираешь. Деньгами, временем, нервами, совестью. Главное — чётко знать цену. И не жалеть потом о сдаче. Это была его философия. Циничная, кристально ясная и, как ни странно, честная. Алексей обещал золотые горы и скрывал цену. Витя сразу говорил: «Вот цена. Решай». — А ты не жалеешь? О своём выборе? — спросила она. Он задумался, докуривая сигарету. Потом резко бросил окурок в костёр. — Нет. Потому что другого выбора у меня не было. Или мы, или нас. Мы выбрали быть теми, кто… — он искал слово, — …управляет обстоятельствами. А не наоборот. Жалеть — значит сомневаться. А сомнения в нашем деле — роскошь. Он снова налил коньяк в оба стакана. Его движения были точными, экономными. — А ты уже не сомневаешься? — его вопрос прозвучал тихо, но весомо. Ксения взяла свой стакан, покрутила его в руках, наблюдая, как огонь играет в тёмной жидкости. — Я сомневаюсь каждый день. В правильности, в морали, во всём. Но… — она сделала глоток, и смелость, пришедшая от алкоголя и его неожиданной откровенности, позволила ей договорить, — …но когда я работаю, когда решаю задачу, сомнения исчезают. Есть только цель и путь. И это… это лучше, чем считать чужие пенсионные вклады. Впервые за весь вечер Витя по-настоящему улыбнулся. Не усмехнулся, а именно улыбнулся. Это преобразило его строгое лицо, сделало моложе и человечнее. — Вот и ответ. Всё остальное — шелуха. Со стороны костра их окликнули. Оля звала к столу за пирогом. Все стали подниматься. Витя потушил о землю вторую сигарету и встал. Он посмотрел на неё, всё ещё сидящую. — Идёшь? Она кивнула, поднялась. И в тот момент, когда она сделала шаг, её нога слегка подкосилась на неровности земли. Он мгновенно, почти не глядя, протянул руку и взял её под локоть, чтобы поддержать. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. Контакт длился секунду. Она выпрямилась, он отпустил. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил он, и они пошли к столу вместе. Пирог был яблочный, ещё тёплый. Все ели, хвалили Олю, шумели. Ксения сидела и чувствовала на щеке тепло костра, а на локте — призрачное, но отчётливое воспоминание о прикосновении его пальцев. Она смотрела, как Витя, стоя чуть в стороне, снова закуривает, слушая, как Космос что-то горячо доказывает Валере. Он поймал её взгляд и чуть заметно кивнул. Позже, когда она собиралась уезжать, Оля, провожая её к машине, сказала: — Вижу, вы с Витей хорошо общаетесь. Он у нас… тяжёлый на подъём. Но если уж принял человека в свой круг, то это навсегда. Береги его. Он не такой жесткий, как кажется. Ксения ехала домой по тёмной лесной дороге, и в голове у неё звучали два голоса. Голос страха, который шептал: «Ты в паутине. Глубже, чем была с Алексеем». И голос её холодного, аналитического ума, который констатировал: «Он не предлагает тебе быть его. Он предлагает быть рядом. На равных. И это честнее». А где-то глубоко внутри теплилось третье чувство, простое и человеческое. Ей было интересно с ним. Спокойно. И после долгих месяцев тревоги и одиночества это спокойствие было дороже любой бравады или золота.