Глава 38. Возвращение домой

После встречи с Еленой Петровной Ксения решила съездить к родителям. Не по делу, не для отчёта — просто повидаться. Ей хотелось побыть в том простом, понятном мире, где пахло пирогами и не было сложных схем. Где она была просто дочкой, а не стратегом «Бригады». Витя остался в офисе — нужно было готовить документы по клинике. Он проводил её до машины,где её уже ждал водитель. — Позвони, когда доедешь, — сказал он, закрывая за ней дверь. — Обязательно, — она улыбнулась ему через стекло. Родители встретили её как всегда — мама с объятиями, отец с тихим, но тёплым «ну, здравствуй». За чаем она рассказала про работу, опуская, конечно, детали. Сказала, что проект удался, что её похвалили. Мама сияла, отец кивал с одобрением. — А Виктор как? — спросила мама, разливая чай по чашкам. — Хорошо. Занят. Он сегодня документы готовит. — Солидный человек, — заметил отец. — Руки золотые. И к тебе, я смотрю, хорошо относится. Ксения только улыбнулась в ответ. Было приятно сидеть за этим столом, слушать привычные разговоры про соседей, про огород, про то, что отец хочет поменять карбюратор в «шестёрке». Простой, ясный мир. Она задержалась до вечера. Когда начало темнеть, собралась обратно. — Может, Виктор заедет? — спросила мама на прощание. — Нет, он, наверное, уже дома. Я на автобусе доеду. — Тогда звони, как доедешь! Автобус был полупустым. Ксения сидела у окна, смотрела на проплывающие в сумерках улицы. В голове роились мысли — о клинике, о Елене Петровне, о том, что Саша назвал её стратегом. Но больше всего — о Вите. О том, как он сегодня смотрел на неё, когда она вышла из кабинета после разговора с Белым. Гордо. Как на равную. Она вышла на своей остановке, прошла пешком до его дома. Поднимаясь по лестнице, вдруг ощутила лёгкое волнение — как будто возвращалась не просто в квартиру, а домой. Настоящий дом. Открыла дверь своим ключом — он отдал его неделю назад, без лишних слов, просто положил в её ладонь. И обомлела. В квартире было приглушённое освещение — не верхний свет, а несколько ламп, расставленных так, чтобы свет падал мягко, создавая островки тепла. В воздухе витал аромат — не просто еды, а чего-то сложного, вкусного. Жареного мяса, трав, свежего хлеба. Витя стоял на кухне, спиной к ней. На нём были простые джинсы и тёмная футболка, на столе лежали нарезанные овощи, в духовке что-то шипело. — Я дома, — тихо сказала Ксения. Он обернулся. Его лицо было сосредоточенным, но когда он увидел её, оно просветлело. — Вовремя. Как раз почти готово. — Что это? — она подошла ближе, заглянула в духовку. Там жарилось мясо — не просто отбивные, а что-то вроде ростбифа, с травами и чесноком. — Пытался повторить то, что мы ели у Саши на даче. Получилось не совсем то, но… — он развёл руками, и в этом жесте было что-то непривычно неуверенное, почти трогательное. — Ты готовил? Сам? — Ну да. Оля дала рецепт. Говорила, что это несложно. Ксения посмотрела на стол. Там стоял салат из свежих овощей, нарезанный хлеб, бутылка красного вина. Всё просто, но сделано с явной заботой. — Зачем всё это? — спросила она, хотя уже догадывалась. — Чтобы отметить, — он выключил плиту, повернулся к ней. — Твой успех. Ты сегодня сделала то, что многие не смогли бы. Ты заслужила праздник. Он говорил это не как комплимент, а как констатацию факта. Но в его глазах светилось что-то тёплое, почти нежное. Они накрыли на стол вместе. Витя достал мясо — оно оказалось идеально прожаренным, с розовой серединкой. Разлил вино. Сели не напротив друг друга, а рядом, чтобы было видно окно, за которым уже совсем стемнело. — За тебя, — сказал он, поднимая бокал. — За нас, — поправила она. Бокалы тихо звякнули. Ели медленно, почти молча. Иногда их взгляды встречались, и тогда они улыбались — не широко, а слегка, как будто делились секретом. Мясо действительно было похоже на то, что готовил Саша, но с каким-то своим, Витиным акцентом. Более пряным, может быть. — Вкусно, — сказала Ксения, откладывая вилку. — Очень. — Правда? — в его голосе прозвучала лёгкая неуверенность, которая была ему совсем не свойственна. — Правда. После ужина они не стали сразу убирать. Просто сидели, допивали вино, смотрели в окно. Витя положил руку ей на колено, и она накрыла её своей. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — он повернулся к ней. — Просто хотел, чтобы ты знала. Что я вижу. Что ценю. Он наклонился и поцеловал её. Сначала легко, почти нежно. Потом глубже. В этом поцелуе не было страсти вчерашнего дня — была благодарность, признание, какая-то особая, тихая нежность. Когда они наконец разошлись, он взял её за руку. — Пойдём. Он повёл её не в спальню сразу, а в гостиную. Там на диване он усадил её, сам сел рядом, обнял. Они сидели так, прижавшись друг к другу, слушая тишину. Потом он начал целовать её шею — медленно, осторожно, как будто боялся вспугнуть момент. — Витя… — прошептала она. — Да? — Я... я тебя люблю. Он словно ждал этих слов. Его объятия стали крепче, поцелуи — увереннее. Он встал, взял её на руки — легко, как что-то хрупкое и драгоценное, — и понёс в спальню. Там было темно, только свет из гостиной падал полосой на кровать. Он положил её, сам опустился рядом, не отпуская из объятий. Они раздевались не спеша, помогая друг другу. Каждое прикосновение было осознанным, значимым. Когда они остались без одежды, он не сразу продолжил, а просто смотрел на неё — как будто видел впервые. — Ты красивая, — сказал он тихо. — Шикарная, моя. Она потянула его к себе, и их тела встретились — уже знакомые, но каждый раз как впервые. Он был осторожен, нежен, каждый его жест говорил о бережном отношении. Когда он вошёл в неё, это было не страстное вторжение, а скорее возвращение домой — медленное, неизбежное, правильное. Они двигались в унисон, без спешки, погружаясь в ритм, который знали уже наизусть, но который каждый раз открывался по-новому. Он шептал ей что-то на ухо — не слова любви, а что-то более простое, более важное: «Ты моя», «Я здесь», «Всё хорошо». И она отвечала ему тем же — не словами, а каждым движением, каждым вздохом. В этот момент не было ни работы, ни схем, ни «Бригады». Были только они двое — два человека, которые нашли друг друга в этом сложном, жестоком мире и теперь создавали свой, маленький и тёплый. Когда волна накрыла их, это было не буйство, а глубокое, спокойное освобождение. Он прижал её к себе, и они лежали так, слушая, как бьются их сердца — сначала часто, потом всё медленнее, пока ритмы не совпали в одно, ровное биение. Долго никто не говорил. Он лежал на спине, она — на его груди, её голова под его подбородком. Его рука медленно гладила её спину, изредка останавливаясь на шраме от пули — том самом, о котором он никогда не рассказывал. — Ксюш, — наконец сказал он тихо. — М? — Я тоже тебя люблю. Она подняла голову, посмотрела на него. В полутьме его лицо казалось мягче, моложе. Он обнял её крепче, и они так и заснули — неразделённые, неотрывные, как два куска одной разбитой когда-то вазы, которые наконец-то нашли друг друга и склеились так, что швов уже не было видно. А за окном медленно плыла ночь — тихая, тёплая, обещающая, что утро снова начнётся вместе.