Родственные вопросы

Киврин медленно, борясь с все еще не отступившей дрожью, мазнул губами по шее Киры и с удовлетворением отметил, что и она все еще не отошла от неги. — Змейка моя несравненная, — улыбнулся он ей в шею, даже не пытаясь пошевелиться, — если мы сейчас не встанем, боюсь, наши конкуренты из соседних кустов нас здесь застанут… Я слышу, как они суетятся. Кира забавно зевнула, обнажив заострившиеся от пережитого удовольствия клыки, но так и не двинулась с места. — Мы с ними в одинаковом положении, — улыбнулась она, целуя жмурящегося чародея в краешек губ, — и наверняка они тоже нас слышали, так что уходить будут в другую сторону… И наклонилась было ниже, чтобы утянуть разморенного мужа в глубокий, благодарный поцелуй, как вдруг кусты за ними затряслись, будто кто-то неловкий не удержался в них и рухнул, переломав кучу веток, и прямо под парапет беседки, взвизгнув низким голосом, прилетела высокая, худая фигура. Кира отшатнулась было, вскакивая мгновенно с удобных коленей своего заместителя, бросилась к фигуре, чтобы предложить ей помощь, и вдруг замерла, открыв рот: У фигуры были рыжие, подернутые сединой волосы, и глаза, которые нельзя было спутать ни с чем — зеленые, с вертикальным зрачком. Такие же глаза, как у нее самой. — Мама?! — в голос завопила Кира, вытягиваясь по струнке и с неверящим выражением лица наблюдая за тем, как Вальпурга Серафимовна Шемахнская, грозная ведьма, наследница Бабы Яги, весомый чиновник государственного совета, вальяжно поднимается с земли и отряхивает под летним платьем колени, которые явно не от обильного солнца раскраснелись и стёрлись. — Ой, доченька, здравствуй, — протянула Вальпурга, и Кира окончательно потеряла связь с реальностью. Никогда за всю ее долгую жизнь мать не обращалась к ней «доченька». Она вообще не использовала уменьшительно-ласкательных слов, считая их «мещанством». — Мама, ты что тут делаешь?! — заревела Кира, подскакивая к родительнице и стараясь не думать о том, как двусмысленно выглядело её появление, — Ты вообще как тут оказалась?! Ты же… Но тут обломанные ветви куста закачались, и в пустырь перед беседкой, флегматично подняв брови, высунулся тот, кого Кира и вовсе не была готова видеть — Степан Киврин. Гладко выбритый, отчего казался сильно моложе, аккуратно причесанный и в дурацких шортах, протертых у завязки.  Уж отца собственного мужа, поправляющего явно секунду назад расстегнутые штаны, Кира в последнюю очередь ожидала застать, вылезающим из курортной зелени ночью следом за её раскрасневшейся матерью. — Живая? — без особого энтузиазма спросил Степан, протягивая Вальпурге руку, и та — о, тут Кира и вовсе почувствовала, как теряет падающую на пол челюсть! — мягко приняла её, подходя ближе и демонстрируя в очередной раз свое ростовое превосходство: миниатюрный Киврин-старший едва доставал ей до груди. Ситуация выглядела нелепо, странно и до крайности смущающе. — О, привет, жена моего сына, — совершенно не испытывая никаких мук ошарашенности выплюнул Степан, оглядывая взлохмаченную невестку, — а сам мой где? Киврин, все еще не отдышавшись, подлетел к компании и замер с таким же идиотским выражением лица, как и его жена. Вывод из стоящего перед глазами напрашивался сам собой, и был он до крайности нереалистичным. — Вы что… Вы…. Вместе?! — выдохнул Киврин, ощущая, как лезут у него на лоб глаза. Киврин-старший всё также флегматично кивнул. Вальпурга, изящно поправив спутавшиеся на лбу волосы, оказалась более многословной. — Не смотрите так на нас, как на врагов народа, — фыркнула она и машинально ткнула дочь в плечо, чтобы та не сутулилась, — мы, может, сорок лет держались, чтоб вот… Не это…. Не того самого!… — Не переспать, — подсказал всё с тем же выражением лица абсолютной отстраненности Киврин-старший и даже не шелохнулся, когда Вальпурга, зашипев, со всей мочи пихнула его с высоты своего роста поддых. — Мы с войны еще друг про друга забыть не могли, сами знаете… — пожала ведьма плечами, — А тут что-то, Кира, отец твой, совсем страх потерял: в дом к нам бабу свою притащил! Какую-то плюгавую девку из научного секретариата! Ну, я не сдержалась, надавала ему оплеух и… Ну и поехала сгоряча к Степану. Адрес-то вы мне сами с Иваном дали после того нового года, который мы вместе отпраздновали! Ну и… закрутилось, в общем. А здесь мы по профсоюзной путевке! Точнее, я, а Степан за компанию… — А в кустах-то вы что делали?! — воскликнул, не выдержав, Киврин, — То есть, я понимаю, конечно, что делали, но… Почему в кустах, черт возьми?! Вы взрослые люди! Очень взрослые, я бы сказал!.. Степан сделал пару шагов к сыну. — А ты вообще знаешь, как сложно найти место, где эта оглобля бы ничего не сшибла, и где её стометровые ноги не грозились тебе в глаз заехать?!… — он покосился на красную, как рак, Киру, — А, ну да, Ванька, ты-то знаешь…. Иван икнул, давясь смущением, а Кира смотрела на женщину перед собой, разрумянившуюся и болтливую, которая совершенно не была похожа на грозную и застегнутую на все пуговицы ханжу-чиновницу, какой была всю жизнь, видела рядом с ней этого крошечного деревенского мужика, который в прошлую их встречу едва не насадил её, Киру, на вилы, а теперь казался с трудом сдерживающим довольную улыбку, и с удивлением поняла, что не испытывает ничего, кроме странного, правильного тепла, расползающегося по сердцу. Это было правильно — чтобы двое, навсегда, казалось, друг друга потерявшие, наконец дали себе право быть счастливыми. — Ну мы пойдём, — пробормотала Вальпурга, вновь превращаясь в привычную Кире строгую даму, — завтра увидимся, мы к вам перед завтраком зайдём…. Какой у вас номер? — Четыреста десятый, — протянула Кира. — Угу, — кивнул Киврин-старший и вдруг, совершенно по-хозяйски взял огромную женщину рядом с собой за руку. Совершенно по-собственнически, заявляя права — безапелляционно и недвусмысленно. — Вань, — пробормотала севшим голосом Кира, все еще неверяще смотря в дыру в кустах, где скрылась странная пара, — у меня юридический вопрос… — Какой именно? — так же тускло отозвался Киврин, подставляя локоть: Кира едва не ногах держалась. — Если моя мать и твой отец решили… кхм… завести интрижку, не наделяет ли это нас с тобой автоматически родственным статусом?  Киврин, на секунду задумавшись, вдруг громко хохотнул. — А у тебя есть какие-то возражения к этому статусу, моя красивая сестричка? — Дурак, — фыркнула Кира, но, впрочем, не отстранилась, когда отдышавшийся Киврин поцеловал её во все еще красную от укусов шею. *** Утром, до завтрака, решено было навестить Ракина — о нем, бедолаге, слегшем в изоляторе, едва ступив на крымский берег, все совершенно забыли. — Я его лет десять не видела! Он наверняка не узнает меня!— рассуждала вслух Кира, то и дело опираясь на плечо мужа. Новые модные сандалии на высоком каблуке натирали пытку, из-за чего Кира злилась, еще даже не дойдя для того повода. — Тебя, если один раз увидишь, нельзя забыть, — мягко улыбнулся Киврин. Кира скривилась. — Ты не видел меня десять лет назад! Это было жуткое зрелище! — фыркнула она, — Я была на десять килограммов толще и без челки! А без чёлки я похожа на волосатую коленку с этим моим огромным лбом! И с силой толкнула дверь в больничную палату. Ракин — тощий, субтильный очкарик болезненного вида — полусидел на подушках, из-за чего пижама его задралась над плечами и делала весь его образ комичнее некуда. — Ой, Шемаханская! — просиял он, — Сколько лет, сколько зим! А почему такая тощая? Гладенькая же такая была…. А кто это с тобой? Заместитель, да? Я угадал? Киврин поджал губы. То, каким был этот «старый знакомый» — худеньким, близоруким — отчего-то вызывало в нём тревогу. Он очень — в крайней степени этого «очень»! — напоминал Киврину себя же самого. Кира, почти презрительно прищурившись, вдруг взяла его за локоть. — Это, Женечка, мой муж! Познакомься! И еще раз назовешь меня тощей — получишь в глаз от нас обоих! В оба глаза! Ракин перестал улыбаться и вдруг впился в Киврина таким взглядом, что у него похолодели пальцы. — Ах муж… А куда ты Морошкина дела?! Ах да…. Как же резко у тебя поменялись вкусы… То, как он оглядывал Киврина, практически облизывал взглядом, было до того неприятно, что хотелось отмыться незамедлительно — хоть в луже. Мерзкий маленький очкарик в пижаме не по размеру смущал Киврина, и это ему не нравилось. Даже Морошкин с Горынычем, эти атланты, составлявшие ему явную конкуренцию, внушали ему меньше омерзения, чем этот заморыш с сальными темными глазками. — Потом поупражняешься в язвительности, — холодно шикнула Кира, бесцеремонно садясь к Ракину на койку, — ты лучше расскажи в подробностях, как ты сюда попал? Точнее, с чем? С каким недомоганием? Ракин состроил невыносимо масляную гримасу. — А ты расскажешь мне за это в подробностях сравнительный анализ твоих брачных ночей? У тебя же теперь есть, с чем сравнивать! Кира, ахнув от такой наглости, вдруг замахнулась — явно собралась залепить старому знакомому пощечину, — но Киврин вдруг удержал ее. Странная сальность Ракина его отрезвила. — Скажите, — серьезно начал он, — Вы трогали что-нибудь в районе аномалии? — Ничего я не трогал! — Ракин уставился на него коровьими влажными глазами, — Только ножки в озере помочил и все!… Киврин нахмурился. — Подробнее! — Какой вы нетерпеливый, — хихикнул по-девичьи Ракин, и Киврина передернуло от отвращения, — жарко было! А там озерцо: милое такое, светлое, такой формы… соблазнительной… Ну я и пошёл освежиться! Он как бы невзначай провел по руке склонившейся над ним Киры ладонью, и Киврин, будто зловонную тряпку, перехватил её брезгливо кончиками пальцев. — Ну всё понятно, — обратился он к Кире, — он заражен! Как и ты! — Да ну, не может этого быть, — хмыкнула ведьма, — он же не ранился! Всего лишь опустил в воду ноги. — У него могли быть трещины в пятках, мозоли после долгой дороги, что угодно, через что в кровь могла попасть магия! — настаивал Киврин, — тем более… Он вдруг хлопнул себя по лбу. — Кира, я забыл рассказать тебе очень важную вещь! Они оба покосились на Ракина: тот, будто ничего больше вокруг не замечая, по-дурацки пялился на свои брюки, под которыми росло, никак не скрываемое, не оправданное ничем, кроме магии, возбуждение. — Пойдем отсюда, — буркнул Киврин, утягивая жену за собой, — а то я сейчас ему врежу, а он этого не заслужил… Кира вдруг загадочно сощурилась. — Знаешь… Ты очень привлекательный, когда в шаге от ярости!… Иван Степанович лишь закатил глаза. Он хотел продолжить разговор в номере: сесть, спокойно переодеться к завтраку и обсудить сложившуюся проблему, а именно тот странный разлом в скале, пробитый изнутри, который он заметил, но о котором по какой-то очень странной причине забыл на целый день, будто что-то его околдовало, — но Кира, едва за ними закрылась дверь, припечатала его к стене требовательным поцелуем.  — Змеечка моя… — начал он неуверенно, но всё-таки застонал, когда шаловливый раздвоенный язык игриво прошелся по уздечке его нижней губы. Киврин хотел, конечно, продолжить мысль, сказать, что такими темпами они опоздают на завтрак, а ведь он еще хотел обсудить с ней важную находку, но Кира, истолковав его стон весьма однозначно, вдруг хитро улыбнулась прямо в поцелуй и вдруг, резко дернувшись, обратилась той самой «змеечкой», какой Киврин её назвал. — Как пожелаеш-ш-ш-ш-шь, дорогой, — прошипела она и, рванувшись вперед, даже опомниться чародею не дала: оплела его своими кольцами, ритмично сжимаясь, залезая под футболку, щекоча кожу напрягшегося живота и совершенно по-хулигански сбивая хвостом к коленям уже на последнем слове державшиеся летние шорты. — Вот прям так сразу? — попытался отшутиться Киврин, но уже чувствовал, как млеет от тугих колец, пульсировавших по всему его телу, как проходятся по его спине мурашки от прикосновения к шее раздвоенного язычка, и как его возбуждение реагирует на призывные поглаживания гладкой, блестящей чешуи. — Ч-ч-ч-что тебя не устраивает? — усмехнулась змея, боднула его по-хулигански в подбородок острой мордой и прижалась еще ближе, так, что Киврин чувствовал, как твердеющий с каждой секундой орган все плотнее упирается в тугое мышечное тело. На блестящем золотом брюшке он на ощупь нашел уже привычные, набухшие от возбуждения складки. — Меня абсолютно все устраивает, — улыбнулся он, зажмурившись и наощупь толкнулся в податливое тепло, которое, вздрогнув от удовольствия, сжало его еще сильнее. Это всегда было волнующе — не понимать, кто кем командует в этой странной любовной игре. Обездвиженный почти полностью Киврин, хоть и покачивался в собственном ритме, ощущал, как перенимавшая его движения огромная змея вторит ему, сжимается и ластится тяжелыми кольцами так, будто сама его направляет, и от этой упоительной двойственности у него каждый раз кружилась голова.  Стальное, крепкое тело было идеально разгоряченным, движения все ускорялись, чувственная теснота становилась чуть ощутимее, и Киврин уже закрыл глаза, ощущая, как медленно подступает взрыв постыдного удовольствия, но вдруг входная дверь в номер подозрительно затрещала и — хотя Киврин точно помнил, что запер её! — отворилась. — Это что за…. — услышал он знакомый голос и тут же распахнул глаза. Его отец — все в тех же дурацких затасканных шортах и под руку с огромной женщиной — стоял в проходе, глядя во все глаза на полуобнаженного сына с недвусмысленно обвившейся вокруг него змеей.  — Стучаться не учили?! — фыркнул Киврин, непроизвольно дернувшись, так и не выйдя из Киры, от неожиданности, и это стало последней каплей. Степан Киврин, всегда флегматичный и сдержанный в выражении эмоций, за секунду побагровел, затем позеленел, а потом, нашарив на тумбочке у двери увесистую настольную лампу, грозно двинулся прямо на сына. — Ах ты… Ты… извращуга поганый! — заревел он, на глазах становясь абсолютно малинового оттенка, — Я тебя… Ты… При живой-то жене!… Змею!… Да ты… Да ты хуже фашиста!… Я тебя разве так воспитывал?!… Вальпурга, впрочем, слегка разрумянившаяся от конфузности ситуации, сперва  долго всматривалась в прижавшуюся от шока к Киврину черную змею, а затем, поняв что-то, шагнула вперед, протянув к Степану руку. — Степан, мне кажется, ты немного не понял…. — Потом поговорим, — отмахнулся он своей маленькой по сравнению с Вальпургиной рукой, — сейчас я этого зоофила отхожу, как следует, по хребтине, а потом буду тебя слушать!… — Да ты дурак совсем! — грозно рявкнула ведьма и вдруг, схватив Степана за шиворот, оторвала его от земли, не давая замахнуться на сына, — Ты не видишь, кто это?! — Это мой идиот-сын, который… со змеей! — орал не своим голосом Киврин-старший, трепыхаясь в воздухе, как болванчик. Вальпурга тяжело вздохнула. — Иван, Кира, — сделала она акцент на последнем имени, обращаясь к вжавшимся в стену дочери и зятю, — простите наше вторжение. Приведите себя в порядок. Мы ждём вас на завтраке. И утащила брыкающегося Степана, все еще удерживаемого, как нашкодивший щенок, за ворот рубашки, вон из номера, оставляя «молодежь» в одиночестве. Киврин, едва придя в себя, тяжело сполз вниз по стене, едва успев удержать в руках все еще обвивавшую его тело змею. Секунда — и перед ним снова оказалась человекоподобная Кира. — Ты чего? — по-дурацки спросил Киврин, глядя на её сотрясающиеся в судороге губы и та, промучившись еще с секунду, наконец расхохоталась, ткнувшись лицом в его шею.  — Я так испугалась, что на секунду забыла, как превращаться обратно, — прошептала она сквозь смех, — черт, я думала, твой отец убьет нас обоих… — Он может, — нервно выдохнул Киврин, прижимая жену ближе к себе, — и ведь чуть не убил… Кира, отчего-то еще больше развеселившись, лизнула его в щеку. — Кажется, у моей матери достаточно аргументов, чтобы его переубедить, — она погладила его все еще оголенное бедро, — а у нас достаточно времени, чтобы немного опоздать к завтраку… — Ты невыносима, — простонал сквозь смех Киврин, но совершенно не стал сопротивляться, когда к его телу снова прижалась нежная сияющая чешуя.