Споры и подозрения

      Морошкин, подперев голову рукой, сидел и ковырял вилкой явно передержаный омлет, который по бокам даже немного посинел. Он мог поклясться, что даже если бы перед ним поставили не этот пыточный завтрак, а тарелку лобстеров, которых днём с огнём не сыщешь — ему бы и при таком раскладе кусок в горло не полез.       Что-то такое творилось вокруг, от чего у него начинала болеть голова всякий раз, как только кто-то начинал говорить об этих таинственных событиях. Он отчаянно не понимал, что происходит, почему все будто с ума посходили — а в том, что это было именно так — он не сомневался. Иначе как объяснить, что он перманентно заставал разновозрастные парочки, предающиеся любовным утехам? Ладно Кира с её этим новым мужем Кивриным, даже их загадочного Инкубова с этой юной Мальвиной можно было понять, но Вальпурга Серафимовна? Уважаемая женщина в министерстве, железный кулак, можно сказать — несгибаемая дама, которую он благодаря Кире знал ещё и как строгую тёщу, — разве могла она так неосторожно позволить себе быть уличённой в совершенно непозволительном разврате, да ещё и с кем! С отцом своего нынешнего зятя…       Застав их вчера под вечер на безлюдном пляже, он здорово растерялся, завидев Шемаханскую-старшую, плавящуюся в объятиях пожилого колдуна. Это ж надо — даже никакого заклинания невнимания не додумались накинуть ради приличия… Но когда сегодня ночью, мучаясь от бессонницы, он вышел подышать воздухом в сад и услышал весьма однозначные стоны, а потом и увидел, кто стоял за этим безобразием — решил, что у него явно какие-то галлюцинации. Потому что увидеть Вальпургу Серафимовну, глупо хихикающей и одёргивающей летний сарафан, под который то и дело норовил запустить свои руки всё тот же Киврин-старший, Морошкин, оказывается, был совершенно не готов.       — Не спится, Глеб Иванович? — совсем уж доброжелательно спросила его тогда Шемаханская.       — Да вот что-то… — он запнулся, глядя, как старый колдун, который впрочем по колдовским меркам, старым ещё не был, ладонью вытирает блестящий влажный подбородок. — Покурить вышел.       — Ты же не курил, — удивилась ведьма и всё-таки незаметно, как ей думалось, шлёпнула Степана по руке. — Бросал бы ты это дело, Глебушка. Вредно.       — Вредно… — повторил Морошкин, глядя на удаляющуюся пару. — У меня с вашим семейством год за три. Попробуй тут не закурить…       И действительно достал сигарету из помятой пачки — той самой, которая выпала из кармана Горыныча, пока он тащил его на себе до санатория.       Глебу всерьёз казалось, что все сошли с ума, и только он один отчаянно не понимал, где начиналась эта сексуальная лихорадка и когда ей придёт конец.       Он и пещеру-то приказал опечатать не столько из-за риска заражения, сколько из-за нежелания выслушивать миллион докладов Киры о том, какие именно чары там могут быть. Ему теперь и так всё было ясно как день — старая зараза, с которой боролся и его дед, и его отец — и заразу эту разносили только Змеи. Вот только не было больше тех древних змеев, которые могли бы такое провернуть. Всех богатыри сгубили — они одни чарам этим неподвластны были. А те немногочисленные потомки Змеевы, которые ещё остались — вроде Горыныча, да и самой Киры — те уже так очеловечелись, что силы свои растеряли. Вот и получалось, что сила — та, что якобы пробудилась и теперь кошмарила эту часть полуострова — не более, чем остаточный эффект. И никаких змеев рубить не придётся. А то, что рубить их пришлось бы лично Морошкину — он не сомневался — иных недоброжелателей эти твари к себе чарами не подпускали — одурманивали, речами завораживали.       За этими размышлениями его и застал Горыныч, который с таким же презрением глядя на неаппетитный омлет, опустился на соседний стул.       — Что, славный молодец, не весел, отчего голову повесил? — нараспев произнёс он и с ухмылкой взглянул на министра.       Морошкин скривился и пододвинул к себе кружку с остывшим чаем. Взгляд его невольно упал на открытые двери столовой, за которыми виднелась стойка регистрации. Горыныч этот взгляд расценил по-своему.       — Что, не поддаётся барышня? Экий ты, Глеб Иванович, неловкий, — он цокнул языком и стал методично нарезать омлет. — С дамами надо ведь как… подход найти! Вот Кира, например, строптивая до ужаса — сам знаешь. А стоит к ней только ласку проявить, да за ушком почесать…       — Да что ты знаешь, — фыркнул Морошкин, вспоминая, как самолично однажды после проверочной комиссии в НУИНУ застал Киру с Иваном за бурной страстью прямо на директорском столе — он тогда зашёл попрощаться, и совершенно не ожидал увидеть, как всегда флегматичный заместитель по науке, задрав до талии директорскую юбку, сжимает пальцами шею этого самого директора и с грязными словечками ритмично впечатывает её в стол. — Тоже мне, обольститель. Тебе самому-то сколько уже? Семьдесят небось? Горыныч оскалился.       — Я и в сотню любую завалю, — хмыкнул он.       — Завалит он, как же… — фыркнул Морошкин и всё-таки отодвинул от себя тарелку с ненавистным омлетом.       — Да ты что, мне не веришь?! — Змей прямо-таки взвинтился, весь подбоченился, словно ему бросили вызов этими словами и сощурившись, цепко посмотрел на министра.       — Да ладно, Никифор Святославович, не кипятись. В твои-то годы…       — Какую?       Морошкин непонимающе уставился на Горыныча.       — Чего «какую»?       — Покажи мне, какую барышню надо завалить, чтоб стереть эту нахальную мину с твоего еб… лица.       Глеб удивлённо вскинул брови, но всё-таки невольно окинул взглядом столовую. «Барышень», как выразился его товарищ, было не так уж и много — две юные студенточки, три уставшие матери с орущими детьми и одна пенсионерка, впрочем, как раз Горынычу по его реальному возрасту подходящая.       — Да брось, Горыныч, — отмахнулся от него Морошкин, понимая, что идея заранее обречена на провал. — Ну дурачество, ей-богу. И жена у тебя тут…       — А что, товарищ министр, испугался? — ухмыльнулся Горыныч, кривя свои тонкие изящные губы. — Только языком чесать умеешь.       — Кто? Я? — изумился Глеб. — Да мне вообще… — он запнулся, завидев, как в столовую вальяжной походкой почти что вплыла расфуфыренная дама — та самая, которую он вчера наблюдал обнимающейся с деревом вечером в саду, и та самая, которая несчастному доктору философских наук, который вот уже вторую неделю пытался завязать с Морошкиным за завтраками нудный диалог о вечном, рассказывала, что мужчин нынче впускать в своё личное пространство женщине нельзя — энергетику портят. — Её.       Горыныч обернулся, разглядывая потенциальную жертву, которая должна будет пасть от его природного обаяния и недовольно цокнул.       — Н-дэ… Старовата…       — А тебе только студенточек подавай? Не-е-ет, Никифор Святославович. Студентку любой дурак завалит.       Змей дёрнул бровью, на секунду сверкнув своими жёлтыми глазами с узким зрачком и вновь возвращая им привычный вид, протянул Морошкину ладонь.       — Ладно. Спор! Я с этой фифой разберусь быстрее, чем ты со своей Ларисой!       Морошкин, который уже протянул руку в ответ, вдруг попытался её отдёрнуть, но Горыныч успел крепко в него вцепиться.       — Такого в условиях задачи не было! — возмутился он.       — Не было, а теперь будет! У меня, между прочим, задача со звёздочкой — жене попадусь, она мне эту самую звёздочку и открутит…       — Чёрт с тобой! — согласился Морошкин, пожимая такую же огромную, как и у него самого, мужскую ладонь.       — И если я выиграю — ты не мешаешь мне окучивать Киру, — добавил Змей.       Министр скривился — эта идея ему совсем не нравилась, потому что как бы там не было, а нынешний муж его бывшей жены был ему симпатичен — хотя бы тем, что любил её без остатка. А уж быть сообщником в этих грязных делах Горыныча он хотел в последнюю очередь.       — Но если выиграю я — ты будешь без штанов кукарекать в этой самой столовой за ужином. При всех. Понял?       Заметив, как дёрнулась нервно ладонь Горыныча в его, Морошкин победоносно оскалился, но тут хватка стала твёрже, соперник его кивнул и недолго думая разбил ребром свободной руки их рукопожатие.

***

      Иван Степанович воровато дёргал ромашки, растущие вокруг беседки и глупо, как мальчишка, оглядывался по сторонам — не идёт ли кто. На улице стояло пекло, работать совершенно не хотелось, да и непонятно пока было, над чем именно им предстоит работать. Наведавшись вчера вечером в Ялтинский чародейский институт, они почти два часа выискивали в библиотеке нужную им информацию, и в итоге в санаторий вернулись нагруженные двумя тяжеленными стопками книг о сказочных змеях, островах и чарах соблазнения. От Инкубова с Мариной теперь толку было мало — единственные соблазнители, которые хоть что-то в этом понимали, теперь были так увлечены друг другом, что совершенно не замечали ничего вокруг.       Вернувшись почти в полночь в санаторий, Киврин с Кирой застали их упоительно целующимися за машинами на парковке и Шемаханская, как строгий директор уже открыла было рот, чтобы напомнить им об их рабочих обязанностях, но её заместитель, кряхтящий под тяжестью книг, боднул её лбом — единственным, что не было занято, — в плечо и сделал такие большие глаза, с плещущимся в них ни то осуждением ни то предостережением, что Кире ничего не оставалось, кроме как сцепив зубы, проглотить свой так и неозвученый выговор.       — Ты плохо на меня влияешь, — возмутилась тогда она, зайдя в номер, на что чародей, сбросив на пол две тяжёлые связки, только хмыкнул самодовольно и утянул её в абсолютно безаппеляционный поцелуй.       И теперь они вдвоём сидели в тени беседки, перебирая первые пять примерников про местные острова. Точнее Кира отчаянно делала вид, что работает, а Киврин, нахватав охапку мелких ромашек, навалился на скамейку сзади и сунул свой импровизированный букет жене под нос.       — Это тебе!       Кира саркастично дёрнула бровью, забирая у него из рук это чудо флористики и едва успела увернуться от игривого поцелуя в шею.       — Дурак! — фыркнула она. — Белый день на дворе, если кто увидит?       Иван Степанович перемахнул через оградку беседки.       — Ну и пусть. Мы женаты, Кира!       — Не пусть! — Шемаханская недобро сверкнула змеиными глазами и на секунду показала клыки. — Не пусть, Ваня. У меня и так вон подчинённые с ума сходят, уже не стесняясь никого и ничего, зажимаются по углам!       — Кто бы говорил… — буркнул Киврин, усаживаясь рядом и подтянул к себе книгу.       Кира вспыхнула и оглянулась.       — Вот именно! — с нажимом прошипела она. — Я даже замечание им сделать не могу, потому что сама шашни кручу с заместителем…       — Кира, мы женаты! — раздражаясь, повторил Киврин и выставил между ними правую руку, демонстрируя кольцо.       — Я же просила снять!       — Зачем? Пусть видят, что я женат.       Шемаханская хотела было возразить, но так и не придумала чем.       В конце концов мало ли на ком мог быть женат её заместитель? К таким умозаключениям, как ей казалось, должны были прийти все, кто хоть однажды задался бы этим вопросом. Ей и в голову не приходило, что практически все её подчинённые, за исключением, может быть, только одного Сатанеева, знали о её бурном романе с Иваном Степановичем ещё задолго до того, как они этот роман подкрепили штампами в паспорте. Как и знали, что Кира Анатольевна — эта невыносимая, гордая женщина — отчего-то не хотела эти отношения выносить на всеобщее обозрение — а раз на то была воля директора, то и перечить ей никто не смел — усиленно ей подыгрывали, делая вид, что и знать не знают о «таинственной» жене заместителя по науке. И неважно, что за последние семь лет заставали их в не самом деловом положении не только Ковров и Морошкин.       — Вань… — Кира выдохнула тяжело и всё же ткнулась лбом в плечо насупившегося супруга, который не очень успешно создавал видимость чтения. — Ну прости меня, ну ты же знаешь, что я переживаю и о твоей репутации тоже.       Киврин закатил глаза, и отстранившись заглянул в зелёные глаза.       — Кира, моя репутация… — он оглянулся на всякий случай и вздёрнув бровь, заговорил чуть тише. — Моя репутация после того, что произошло у пещеры имеет все риски вообще разрушиться навсегда, если кто-то об этом узнает. А ты говоришь о браке, который в нашем советском обществе, между прочим, имеет очень важное значение.       — С ума сошёл?! — воскликнула Кира и тут же перешла на шёпот, ошарашено глядя на Ивана. — Как об этом вообще могут узнать?       — То есть ты согласна с тем, что это постыдное занятие? — Киврин сощурился.       — Естественно! — не задумываясь выпалила Кира и тут же прикусила язык. — То есть… Ваня, ты же понимаешь, как к этому относятся в нашем обществе, я не имела ввиду, что ты… что мы… — она тяжело выдохнула и посмотрела в деревянный потолок беседки. — Это ведь не то, что нужно выносить за рамки семьи.       — Какой семьи? — Киврин саркастично вздёрнул бровь.       — Нашей семьи, Ваня!       — Но ты же не хочешь признавать, что мы семья!       Воцарилось тяжёлое молчание. Кира нервно теребила изящную золотую серьгу в ухе и смотрела куда угодно, только не на супруга.       Киврин же наоборот — не отрывал от неё своего тяжёлого взглядя.       — Ты стыдишься меня?       Ведьма обернулась к нему так резко, что едва не свернула шею.       — Как тебе только в голову такое пришло?! — возмутилась она и автоматически смахнула с плеча Ивана Степановича невидимую пылинку. — Ваня…       — Кира, я ведь уже не просто любовник, я муж. Разве это не достаточное основание, чтобы заявить о нашем статусе?       Кира прикрыла лицо рукой, зажмурилась и вдруг посмотрела на Киврина с острым раздражением.       — Зачем тебе это вообще нужно? Хочешь, чтобы весь НУИНУ восторгался тем, какой ты находчивый — раз сумел директора не просто в постель затащить, а в целый брак? Или наоборот — чтобы смотрели как на жертву?       Она заметила как потускнел взгляд Ивана Сьепановича и прикрыла глаза. Зря она это сказала…       — Прости. Ваня, прости, я не знаю, что на меня нашло, ей-богу… Просто это всё так невовремя, вся эта чертовщина с чарами, с этими… со всеми! Ещё и Морошкин с Горынычем перед глазами мельтешат каждый божий день.       Киврин на это только вымучено улыбнулся. В самом деле, разве мог он что-то предъявить женщине, которую так любил? В конце концов он ведь изначально знал, на ком женился и кому семь лет упорно делал предложения.       — Давай лучше подумаем, где нам теперь искать источник этих чар… — он перевернул путеводитель по Крыму и ткнул пальцем в маленькую точку посреди моря, которая находилась как раз недалеко от их санатория. — Это Змеиный остров. Как думаешь, почему он так называется?       Кира в задумчивости прикусила губу и потянулась за увесистым томом на краю стола. С виду — обычный сборник мифов и легенд, обычный обыватель никогда бы не отнёсся к нему, как к серьёзной научной книге, но Кира обычным обываетелем не была, а потому прекрасно знала, что в каждом мифе и легенде скрывается вполне правдивая информация.       — Здесь написано, что двести лет назад на этом острове обитал Змей Горыныч…       — Уж не родственник ли твоего Горыныча? — усмехнулся Иван.       — Вероятнее всего так и есть. И он не мой, — Кира фыркнула и пробежалась взглядом по тексту. — Но Змея, по приданию, давным-давно зарубил богатырь русский… Так что маловероятно, что мы ищем именно этого Змея.       Киврин о чём-то задумался, покрутил в руках путеводитель и что-то неразборчиво буркнул себе под нос.       — Прости? — Кира вопросительно вздёрнула брови.       — Да так, мысли вслух… — пробормотал Киврин, но заметив, как выжидательно косится на него жена, всё же сказал. — Я просто думаю, а может ли быть так, что Горыныч оказался здесь… не случайно?       Кира нахмурилась.       — Ты думаешь, он… Ну нет, Ваня, бред какой-то.       — Ну почему бред? — было видно, что Киврин и сам уже верил в свою не до конца озвученную теорию. — Посуди сама: все сходят с ума, без разбору запрыгивают друг к другу в постель, а после даже и предъявить-то никому ничего не могут, потому что были под чарами! Ты ведь сама говорила, что он жадный до женского внимания.       — Он им и так не обделён, — фыркнула Кира. — Не всё так просто, Ванечка. Это ведь древняя магия, чтобы её пробудить, да ещё и полуостров целый отравить — тут силы нужны не абы какие. А у Горыныча только часть этих сил осталась, как впрочем и у меня. Тем более ты же слышал, что Герган сказал — семьдесят лет назад было тоже самое, а Горыныч тогда вроде только в утробе матери был…       Киврин вздохнул тяжело, кивнул, соглашаясь, но вдруг глаза его расширились, будто в них мелькнула какая-то догадка и он начал судорожно пролистывать архивные записи.       — Кира, это ведь происходит каждые семьдесят лет! Сколько отцу Горыныча теперь?       — Нашёл о чём спросить… — протянула Кира. — Никифор как-то хвастал, когда я ему заявила, что он староват, что отец уже в преклонном возрасте его заделал, мол гены у него не простые, — и лицо её вдруг, как и Ивана минуту назад, вытянулось в догадке. — Боже, Ваня, ты же не думаешь, что они устраивают это всё, чтобы наследника родить?       Киврин скрипнул зубами и Шемаханская с волнением заметила, как он сжал кулаки.       — И ты для этого, Кира, самая подходящая кандидатура.       — Потому что моложе его жены? — Кира закатила глаза. — Нашёл бы кого плодовитее…       — Потому что змея!       А тем временем два влюблённых мага-очарователя, которые кроме друг друга последние дни вообще ничего не замечали, совершали небольшое морское путешествие недалеко от берега.       Инкубов вёслами разрезал воду, пока очаровательная русалка то выныривала из воды, то снова погружалась в блестящую водяную гладь, являя на поверхность свой роскошный, переливащийся в солнечных лучах чешуйчатый хвост.       Утром, пока все были заняты завтраком, они успели ускользнуть едва ли не из-под носа Шемаханской и Киврина, которые о чём-то быстро переговаривались. От них явно исходила некоторая энергия взаимного недопонимая, и Инкубов, который обычно такие энергии между ними не любил и всячески старался помочь, напуская на них шлейф чар вожделения, в этот раз даже не обратил на это внимания — схватил Марину под локоть и утащил за колонну, чтобы лишний раз не попадаться начальству на глаза. Он прекрасно понимал, что таким своим поведением, рушит всю дисциплину, а заодно и свой авторитет руководителя перед своей юной практиканткой, но ничего не мог с собой поделать: во-первых назвать Марину своей практиканткой у него больше язык не поворачивался, а во-вторых, он впервые чувствовал себя свободным глупым мальчишкой, которому вопреки всем и всему хотелось совершать какие-то безрассудные поступки.       Оправдывал себя Валентин Яковлевич только тем, что это морское свидание действительно имело и некоторое рабочее значение — он вспомнил, что видел на карте Змеиный остров — и что-то ему теперь подсказывало, что именно там мог скрываться основной источник чар. А ещё, судя по карте, этот остров каким-то странным образом должен был соединяться с той самой пещерой, с которой они начинали своё исследование и которую в последствии опечатал Морошкин.       Инкубов ойкнул и счастливо улыбнулся, пытаясь стереть с лица прохладные морские брызги: Марина, влюбленная и оттого еще более очаровательная, плескалась вокруг его лодки, взметая в высь радужные всплески своим огромным хвостом.       — Не пойму, ну чего ты сидишь на жаре? — прострекотала она, вынырнув и повиснув на бортике, подставляясь под солнечные лучи и ласковые поглаживания улыбающегося инкуба, — иди ко мне в воду! Я тебя покатаю!       — Как дельфин? — рассмеялся Инкубов, проводя кончиком большого пальца по костяным наростам на девичей скуле.       В ответ Марина плюнула в него струей.       — Лучше, чем дельфин! — хихикнула она, чуть не переворачивая лодку, — я знаешь, какую скорость могу развить? Дельфинам и не снилось!       — Охотно верю, душа моя, — Инкубов свесился с борта лодки и перехватил ее перепончатые в морском обличие пальцы, — но вот какая незадача: я совершенно не умею плавать… Утону тут, как топор, будет довольно обидно…       Марина округлила свои потусторонние раскосые глаза.       — Как так не умеешь? Не может быть! Все умеют плавать!       — Ты забываешь, что там, где я вырос, не было ни рек, ни моря, — вздохнул колдун, — мне негде было научиться.       Марина на секунду задумалась, отчего чешуя у нее на лбу забавно собралась складками.       — Никогда не поздно начать, верно?       Тон у нее был такой заговорщический, что Инкубов заинтересовано дёрнул уголками губ.       — Что ты задумала, цихлида моя?       Марина подтянулась на локтях, отчего лодка под её весом чуть не перевернулась, и ласково поцеловала чародея в кончик носа.       — Раздевайся и лезь ко мне. Я буду тебя держать и ни за что не отпущу! Ты ни в коем случае не сможешь утонуть! Ну пожалуйста! Ну давай поплаваем! Я так хочу… Так хочу вместе! И чтобы ты понял, как это здорово!       Чародей, тяжело вздохнув, взглянул в эти умоляющие глаза с потусторонним сиянием, погладил сияющую на солнце чешую на обнимавших его ладонях и, прокляв всё, что можно, в особенности свой здравый смысл, медленно стянул с себя рубашку и брюки, параллельно накладывая на лодку заклинание невидимого якоря.       — Ну, была ни была… — только и успел произнести он, как Марина, застрекотав, точно и впрямь дельфин, схватила его с нечеловеческой силой за талию и потянула за собой в воду.       Прохладная толща сомкнулась над его головой, и Инкубов уже почти смирился с тем, что скончается от удушения через минуту из-за своей великой любви, как вдруг ощутил, как лицо его окутывает нечто вроде вуали, и холод воды постепенно перестает касаться лба, щек, носа, и вскоре лицо его полностью оказалось в некоем подобии воздушного пузыря.       — Не бойся дышать спокойно, — прошелестело у него в голове голосом Марины, и Инкубов недоуменно уставился на перепончатую ладонь, сомкнувшуюся на его запястье, — это особое русалочье заклинание. С ним ты можешь дышать под водой больше часа!       — Как ты со мной говоришь? — изумился чародей, — Я слышу твои мысли?       — Ты уже сравнивал меня сегодня с дельфином, — вновь захихикало у него в голове, — русалки умеют точно также передавать ультразвуковые сигналы!       Инкубов с восторгом и замирающим сердцем смотрел на это восхитительное морское создание, так доверчиво погладивавшее его ладонями с острой чешуей по обнаженной груди, и вдруг поймал себя на мысли, что даже в таком виде — полурыбьем, хтоническом — Марина казалась ему до крайности привлекательной.       — Поплыли туда? — предложила Марина, кивая на уходящую в море острыми зубцами скалу, — там, кажется, подводная пещера!       — И зачем нам пещера, драгоценная моя? — попытался было возразить Инкубов, но Марина уже призывно подставила ему спину — на той, шипастый и костяной, торчал плавник, за который, видимо, предполагалось ухватиться.       — Ну как же? Там может быть выход на остров! Ты же сам хотел его изучить!       И чародей, десять раз проклявший свой длинный язык, предпочел подчиниться.       Они плыли между зеленоватых расщелин, сквозь которые пробивался свет, сквозь узкие арки подводных скал, заросли водорослей и стаи бесцветных, движущихся, как единый организм, рыбешек, и Инкубов, крепко вцепившийся в плавник своей русалки, в какой-то момент и вовсе забыл, почему так не хотел погружаться в этот дивный мир.       Ноги его то и дело задевали ритмично движущийся хвост, и ему казалось, что вся его жизнь шла именно к этой точке — преодоление страха перед водоемами ради нежного соприкосновения кожи с чешуей.       Выход на остров оказался спрятан в просторной пещере — голубой от света, падавшего под нужным углом на воду, и гулкой, а потому, когда Марина, рвано выдохнув, вытащила их обоих на поверхность, Инкубову показалось, что из её груди донёсся настоящий звериный рык.       — Ну, как тебе прогулка? — улыбнулась русалка и вдруг вскрикнула, потому что ошарашенно смотрящий на нее чародей вдруг резко подался вперед и поцеловал её зубастую, широкую пасть.       — Валентин, ты… Ты что?.. — смутилась она, но не отстранилась: слишком ласково её лицо обнимали чужие тонкие ладони.       — Ты такая красивая… — шепнул чародей, будто не замечая ни пещеры вокруг, ни собственной усталости, ни холода, — самое красивое создание на свете… Марина икнула, смутившись.       — У меня же… у меня же хвост… — прошептала Марина, поддаваясь под руки, аккуратно уложившие её на каменный выступ пещеры и осторожно проходящиеся по спине, чтобы проверить, не задет ли большой плавник.       — Очаровательный хвост, — улыбнулся в поцелуй Инкубов, вылезая следом и нависая над морским созданием, — такой сильный и крепкий… и блестящий… как жемчужина… ты сама, как жемчужина, Мариночка!       Ему показалось, что румянец смущения проступил даже сквозь чешую.       Ладони чародея, аккуратно, не настаивая, прошлись по покрытому содрогавшимися от частого дыхания чешуйкам животу, по бокам, огладили плотные наросты там, где у человеческого тела должны были бы оказаться бедра, и вдруг замерли, наткнувшись на характерные, горячие складки, запульсировавшие под чешуей на передней стороне хвоста.       Инкубов замер — он был одновременно готов и не готов к этому опыту.       И Марина заметила его замешательство.       — Прости, — запищала она, мгновенно обращаясь человеком и пытаясь отвернутся, но её все еще продолжали удерживать крепкие, хоть и очень худые ладони, — неприятное зрелище, да?.. Извини, прости, но я не могу по-другому реагировать, когда ты касаешься меня… ты….       Договорить ей не дало тесное, ласковое объятие, мгновенно заставившее её забыть о том, что в пещере, вообще-то, было холодно.       — Жемчужная моя, — промурлыкал Инкубов, потираясь носом о пылающие румянцем девичьи щеки, — ты великолепная в любом из своих видов, и в любом из них я тебя… Я был бы счастлив быть с тобой! Я просто не знаю, как это делается… у русалок. Могу ли я быть с тобой, когда ты русалка?       Марина перестала часто дышать — задумалась.       — Да, чисто биологически, можешь, — кивнула она, — мы же размножаемся, как млекопитающие…       — А удовольствие? — осторожно спросил Инкубов, продолжая обнимать свою возлюбленную, — удовольствие ты можешь получить, находясь в русалочьем обличие?       Марина на секунду отстранилась, сверкнув глазами.       — Мне бы очень хотелось это узнать.       И тут же под ладонями чародея снова оказалась плотная серебристая чешуя.       Думать тут было не о чем — нельзя было разочаровать эту доверчивую русалку, смотревшую на него с детским вызовом, смешанным со страхом.       А потому, поцеловав глубоко зубастую хищную пасть, Инкубов, ни секунды не сомневаясь, вновь нашел начинавшие становиться все горячее складки на хвосте.       Перепончатые пальцы стянули с него и так бесполезное, насквозь вымокшее белье, притянули ближе, и Инкубов не успел даже решить для себя, совершает ли он акт любви или акт насмехательства над природой, потому что уже чувствовал, как его, неприлично возбужденного, обволакивает влажное, пульсирующее естество, ощущавшееся совершенно по-человечески, но в то же время настолько удивительно, будто это снова был их первый раз, и девушка, извивавшаяся от каждого его движения, снова была совершенно невинна.       Хотя, как казалось Инкубову, он отныне и на всю жизнь будет видеть в Марине исключительно чистоту.       Потому что в той любви, которую он испытывал к этой пленительной русалке, не было ничего, что можно было бы назвать нечистым.       — Мне так хорошо с тобой… — вырвалось из бледных синих губ и тут же смазалось стоном, когда Инкубов, подтянувшись на локтях, поменял угол, — ты чувствуешь меня… ты любишь меня, и я…       — Скажи… — не выдержал чародей, впившись поцелуем в соленую, колючую от чешуек шею.       — И я люблю тебя! — протянула тонким писком русалка и затряслась крупной дрожью под ним, сжимаясь, давая Инкубову право отпустить себя и в бешеном темпе за несколько секунд догнать её.       Она не отпускала его и когда дрожь спала — оплела чародея длинными руками с перепонками и вжала в себя, жмурясь довольно от того, что тот, и не думая вырываться, лениво целовал её ключицы, ямочки над подбородком и плотные костяные наросты на чешуе.       — Восхитительно, — замурлыкал Инкубов, — такая плотная кожа и такая чувствительная… Ты удивительное создание, моя дорогая, моя бесценная….       Марина, медленно принимавшая человеческий вид, наконец поцеловала его теплыми губами.       — Это всё ты. Ты делаешь меня чувствительной.       — А это хорошо или плохо?       Две ноги, появившиеся на месте роскошного хвоста, обняли его за спину.       — Это…. С тобой. И мне этого достаточно.       Они ещё минут пять лежали в объятиях друг друга, пока наконец прохлада пещеры не дала о себе знать — порыв ветра, взявшегося в этом закрытом пространстве непонятно откуда заставил их вздрогнуть и обернуться.       — Не нравится мне это, — пробормотал Инкубов и встал, протягивая Марине руку.       Та стыдливо прикрылась — несмотря на то, что они уже и так были ближе некуда, она всё ещё продолжала стесняться своей наготы.       Пещера была красивая — будто сошедшая со страниц сказок: откуда-то сверху рким лучом пробивался солнечный свет, заставляя бирюзовую воду небольшого озера, из которого собственно и выбрались русалка с инкубом, переливаться причудливыми бликами. Редкие сталактиты, свисающие с каменного потолка, мерцали странным розовым свечением, и если присмотреться, можно было заметить, что свечение это происходит из-за преломления света о красные, почти кровавого оттенка кристаллы, вросшие в эти наросты и чем-то напоминающие рубины.       — Красиво, — протянула Марина, с восторгом разглядывая пещеру.       Инкубов же отчего-то её восторга не разделял. Он настороженно прислушивался и принюхивался, будто хотел что-то учуять.       — Это обитель Змея… — наконец прошептал он и несмело шагнул вглубь пещеры.       — По преданию они ведь все уже давно вымерли.       — Я бы не был так уверен, Мариночка…       И в голосе Инкубова Марина услышала не то, что сомнение, а наоброт — полную уверенность в том, что никуда эти змеи не вымерли, и он по какой-то необъяснимой причине, знал об этом не понаслышке.       Она, с опаской оглядываясь, последовала за своим магом и вдруг вскрикнула, наступив босой ступнёй на что-то колючее — это что-то хрустнуло и больно впилось в кожу.       Валентин тут же склонился, осматривая не ранена ли нога его возлюбленной и поднёс к лицу причину её беспокойства — затупленный желтоватый зуб размером почти с ладонь.       — Не похоже на змеиные клыки, — Марина поморщилась, осознавая, что эта гадость чуть не проткнула ей ступню.       Инкубов осмотрелся и сжав в одной руке зуб, другой схватил Марину и потащил назад к озеру.       — Пойдём отсюда, — в голосе его послышались тревожные нотки и девушка почувствовала, как страх начинает невольно сжимать её горло. — Нам нужно вернуться в санаторий, дорогая. И желательно как можно скорее.

***

      Вальпурга Серафимовна лениво жмурилась на солнце, сидя на раскалённой гальке и с глуповатой улыбкой подставлялась под ласковые поцелуи своего внезапно расщедрившегося на нежности колдуна.       — Где только ты находишь эти безлюдные пляжи… — протянула она и повернула голову, натыкаясь губами как бы нечаянно на губы Степана.       Тот хмыкнул и игриво рыкнув, утянул её в глубокий поцелуй, заваливая на спину. Ведьма по-девчоночьи взвизгнула, пытаясь его оттолкнуть, но через секунду уже сама прижимала своего взбалмошного любовника к себе.       — Дурак ты, — беззлобно проговорила она, оглаживая его лицо ладонью. — Нашёл себе головную боль на старости лет. Сидел бы сейчас в своей деревне и горя не знал.       Степан на это снисходительно фыркнул.       — Я и теперь не знаю.       Вальпурга вытянулась, позволяя ему вредно укусить её за ключицы и зашипела, когда мужская ладонь вполне однозначно сжалась на её груди.       — Ну вот что ты делаешь…       — Любить тебя собираюсь, — мурлыкнул колдун, забираясь пальцами под купальник.       — Мы же только десять минут назад… — изумилась ведьма и охнула, когда тот прижался к её бедру своим возбуждением. — Колдун проклятый! Где ты силы берёшь в свои-то годы?       — А какие мои годы? — удивился Степан. — Я, между прочим, моложе этого вашего Горыныча. А силы… Да чёрт его знает. Видно, что-то таки есть в этом месте такое… змеево.       Шемаханская приподнялась на локтях и вздёрнув бровь посмотрела на своего престарелого любовника.       — И не боишься? Слышал, что Кира сказала — чары эти на деторождение направлены.       — Ну ты грешное с праведным не путай, — усмехнулся Степан, целуя её в красное от солнца плечо. — Мочь-то я могу, но чтоб дитятку заделать… Старые мы с тобой уже, чтоб детей рожать.       — Это я старая, — Вальпурга скривилась, вдруг уворачиваясь от его поцелуя. — А ты мужчина, тебе-то что. Вы до самой старости можете… это самое.       — Пусь, ну ты чего? — изумился колдун, перехватывая её запястье и поднося к губам. — Да на кой чёрт оно мне надо?! Я же тебя ну… люблю, — смущаясь проговорил он, но взгляда своего от ведьмы не отвёл. — И дети у нас уже есть, внуки небось скоро будут, а ты тут думаешь ерунду всякую!       И так испуганно посмотрел в змеиные глаза, что Вальпурга не сдержавшись всё-таки прыснула.       — Ну как есть — дурак!       Степан только и успел, что глаза закатить, прежде чем снова наброситься на ведьму с жадными поцелуями.       Но не успел он даже ничего сделать толком — только вновь ладонь на женской груди сжал, как со стороны послышались голоса.       Они отскочили друг от друга как ошпаренные и обернулись на звуки: там, сбрасывая с себя одежду, басовито посмеивались трое мужчин. Вальпурга сощурилась, вглядываясь и вдруг ахнула, хватая полотенце и прикрываясь.       Мужчины наконец обратили на них внимание и один из них, удивлённо подняв брови, подошёл ближе.       — Вальпурга Серафимовна! Надо же, какими судьбами?       — Борис Егорович, — Шемаханская кивнула в приветствии протягивая ему руку. — По путёвке. А вы?       — Тоже! — хохотнул тот и тут заметил Степана, который явно недовольно оглядывал его с головы до ног. — А вы, я смотрю, времени зря не теряете… Муж в Москве, а у вас тут…       — Я бы попросил, — встрял Степан, поднимаясь и оказываясь на одном уровне с неприятным мужчиной. — Не надо свои больные догадки на люди выносить. Вальпурга Серафимовна моя родственница, вот мы и… отдыхаем.       Борис Егорович неприятно улыбнулся и понимающе кивнул.       — Так теперь это в прогрессивном обществе называется, — протянул он и с явным удовлетворением отметил, как невзрачный колдун скрипнул зубами. — Ладно, не буду вам мешать, товарищи. Вальпурга, — он шутливо отвесил ей поклон. — Увидимся.       Степан видел, как тот подошёл к своим товарищам и что-то им сказал, на что они тут же обернулись и с мерзкими рожами посмотрели в сторону ведьмы.       — Пойдём отсюда, — шикнула Вальпурга, поднимаясь и поплотнее обмотав вокруг себя полотенце, направилась к раскидистому дереву, где они оставили свои вещи.       Степан послушно поплёлся следом.       — Кто этот упырь?       Шемаханская молча натянула свой сарафан и презрительно посмотрела в сторону компании.       — Коллега Толика и мой соответственно. Глаза б мои его не видели…       — Ну хочешь я ему по роже дам? — предложил Киврин и Вальпурга хмыкнула, будто задумавшись, а затем посмотрела на него сверху вниз, с явным неодобрением.       — Он того не стоит.       И как бы сильно ей не хотелось, чтобы предложение это действительно однажды воплотилось в жизнь — ведь именно этот «упырь», как назвал его Степан — и покрывал измены своего дружка, — она всё равно пыталась держать лицо.       В конце концов, какое ей было теперь дело до того, кто что подумает, если её наконец любили?