Деревья и балконы

Инкубов ощущал себя снова десятилетним пионером: он стоял, впервые за весь отдых, в шортах, но при неизбывном шейном платке, с небывалого размера зубом в ладони и изо всех сил молился всем ведомым и неведомым богам, чтобы те, к кому он с этой ношей направился, не слишком его ругали. Естественно, напрямую к Кире Анатольевне он не пошёл — кожей ощущая, какой взвинченной и нервозной была его директор, Инкубов решил поступить мудрее: отправил Марину, пытавшуюся было увязаться за ним, отдыхать в номер (поцеловав напоследок так изобретательно, что от стона, изданного русалкой, из соседнего номера высунулась сонная, перепуганная отдыхающая), а сам, вооружившись находкой, двинулся к человеку, которого в какой-либо критике в свою сторону ни разу еще не замечал — к Ивану Степановичу.  — Заходите, не стойте столбом! Иван Степанович, хоть и казался привычно мягким, ощущался таким же натянутым и нервным, как и его жена.   В номере заместителя директора по науке к огромному удивлению мага-инкуба находилось еще двое: представитель от министерства, товарищ Морошкин, расстегнувший на своей волосатой груди рубашку уродливо-апельсинового оттенка почти до пупа, и немолодой щуплый мужчина, которого Инкубов еще не видел, но энергия от которого исходила странная, отталкивающая, будто противоестественная всей его инкубовой магии. — Валентин Яковлевич, знакомьтесь, — Киврин небрежно указал гостю на незнакомца, — это Евгений Петрович Ракин, пострадавший от аномалии еще до нашего приезда.  Инкубов прищурился: Ракин выглядел на первый взгляд заурядно — прилизанные редкие волосы, свежая рубашка с чуть заломанным воротником, джинсы, чересчур плотные для крымского лета. Но вся эта ординарность полностью разбивалась о взгляд, который «пострадавший» кидал на Киврина. Все стало совершенно понятно — и тяжелая энергия, и неприязненное ощущение, возникшие у Инкубова от близкого нахождения к этому человеку. Инкубы ведь не занимаются однополым соблазнением. Этот спектр человеческих отношений с деторождением связан не был, а потому инкубов отвращало от гомосексуалистов, как от мощного аллергена. Пытаясь справиться с нахлынувшей нервозностью, Инкубов кашлянул и, стараясь не смотреть на улыбающегося во весь рот Ракина, встал аккурат между ним и Кивриным (не нравились ему эти сальные взгляды). — Мы кое-что нашли там, в пещере на змеином острове, — он протянул клык на раскрытой ладони. — «Мы» это кто? — лениво отозвался Морошкин, — с кем это вы с утра пораньше без согласования по изучаемым объектам ползаете? Инкубов приложил неимоверное усилие, чтобы не покраснеть. — Моя практикантка, русалка по происхождению, осматривала подводный вход в пещеру и пригласила меня для консультации, когда нашла нечто странное. Товарищи, ну в самом деле, какая разница, как мы это нашли, если нашли мы настоящий огромный драконий зуб?! — С чего вы взяли, что драконий? — влез в диалог Морошкин, двумя пальцами, будто небрежно, но с опаской беря у Инкубова артефакт. — Есть полость для прохода яда, — кивнул Киврин. Клык без сомнений принадлежал рептилии — уж Киврин-то за эти годы прекрасно научился отличать всё, что было связано со змеями. Ученые замолчали, каждый по-своему анализируя происходящее, и через несколько секунд пространство номера сотряслось от громогласного, произнесенного нестройным квартетом: — Горыныч!!! Киврин рухнул в кресло, сжав пальцами переносицу под очками. — Подождите, давайте рассуждать логически, — проговорил он, не давая разверзнуться дискуссии без конца и без края, — если мы будем до кучи учитывать и тот факт, что предыдущая вспышка любовного настроения произошла в этих краях ровно семьдесят лет назад, что полностью совпадает с возрастом нашего общего знакомого, теория о том, что Горыныч, который, судя по сказочным записям, имел в своем арсенале и любовные чары тоже, может подтвердиться. Но мы не можем исключать и того, что змеиный остров на то и змеиный, что мог быть назван в честь абсолютно любого змея из имеющихся в человеческих легендах и приданиях. В конце концов, это может быть клык обыкновенного морского чудища. — Так уж и обыкновенного, — жеманно протянул Ракин, и Инкубова так перекосило от интонации, с которой он пытался обратить на себя внимание, что он не смог не вмешаться: — Если это любовные чары Горыныча, они должны исходить от него. Но я не ощущал рядом с ним никаких магических колебаний! Другое дело, что, возможно, силы эти пробуждаются, когда кто-то из рода Горынычей приближается к острову.  — И как нам это понять? — хмыкнул Морошкин. — Сожем провести эксперимент, — Инкубов развел руками, — если Горыныч хоть ненадолго приблизится к острову, а я буду рядом, я смогу отследить, происходят ли в этот момент колебания энергий.  — И как вы это провернете? — недоверчиво продолжил Морошкин, — схватите его за руку под предлогом водной качки? — Это обсуждаемые нюансы, — прервал начинавшийся спор Киврин, вставая со своего места и давая понять всем остальным своим «гостям», что импровизированный симпозиум окончен, — я обсужу всё вышеперечисленное с Кирой Анатольевной, и уже она будет решать, стоит нам развивать эту идею или нет. Инкубов тяжело вздохнул, поежившись, Морошкин театрально закатил глаза, а Ракин как-то болезненно скривился. Впрочем, Киврин был слишком погружен в размышления, чтобы это заметить. Обычно люди вызывали в нём хоть какие-то эмоции — отрицательные ли, положительные ли, — при первом же взгляде, но Ракин, этот невнятный, будто вечно неумытый доходяга, не вызывал в нём ровным счетом ничего. Его собственный мозг будто отчаянно пытался принять этого человека за пустое место. Они вышли в узкий, никем не посещаемый коридор с открытой крышей, соединявший два жилых корпуса. Так уж вышло, что кроме ученых никому его использовать было без надобности. Морошкин откланялся первым, сославшись на «острую необходимость помочить пяточки в морской воде», вторым улизнул Инкубов, почему-то продираемый нервной дрожью, и Киврин уже был уверен, что и Ракин, ляпнув что-нибудь, испарится из его поля зрения, но тот почему-то, резко развернувшись у входа, встал к заместителю директора НУИНУ по науке вплотную. — Вы что-то хотели? — спросил без особого энтузиазма Иван, хотя уже прекрасно понимал, что что-то было во всей этой ситуации неправильное. — Мой бедный, мой несчастный, — протянул Ракин, и от того, как елейно это прозвучало, у Киврина отвисла челюсть, — ты так мучаешься в браке с этой мегерой… Но я же знаю, чего тебе на самом деле хочется… — Что вы несете? — разозлился Киврин, но невнятный Ракин оказался куда сильнее, чем он, пытавшийся отстранить его от себя рукой: странный маг прижал оторопевшего временщика к стене, почти полностью закрыв собой. — Я слышал, о чем вы спорили, — мерзко, жарко зашептало ему в ухо, — тебе понравилось то, что она позволила себе лишь один раз с тобой сделать, а теперь стыдится тебя, бедного… А ты такой великолепный, я сразу это понял, как увидел тебя! И я могу дать тебе то, что твоя дура-жена никогда не… Киврин перехватил руку, пытавшуюся залезть в его летние брюки, и сжал с такой силой, что, наверное, мог бы переломить незадачливому соблазнителю кости, но даже это не объяснило бы того, что Ракин, закричав, отлетел на несколько метров в сторону. — С-с-с-сука ты, Ракин! — загремело змеиным шипением, и Киврин, от неожиданности потерявший ориентацию в пространстве, понял, что перед ним, возвышаясь над Ракиным, меняющая от гнева состояние тела с человечьего на рептилье, стоит его жена. — Кто из нас еще сука?! — обиженно завыл Ракин, и так сжался, что показался размером с кролика перед удавом, — Ни во что своего мужика не ставишь, изводишь его, а сука — я?! И тут же взвизгнул, потому что Кира,потеряв самообладание, ринулась на него с распростертой ядовитой пастью. — Кира, стой! — успел в последний момент перехватить ее Киврин, — Он того не стоит! Кира, пожалуйста! Если ты сожрешь его, проблем будет куда больше! Сухое поджарое женское тело в его ладонях исходило судорогой. — У тебя три секунды, чтобы убраться и никогда не попадаться мне на глаза! Ракин, даже не оборачиваясь, засверкал пятками по коридору. — Кира… — хотел было успокоить жену Иван, но та обернулась к нему и снова грозно зашипела. Тело её изогнулось, завибрировало, и чародей не сразу смог осознать, что гигантская змея не просто обняла его в порыве, а резким рывком утащила куда-то вверх, отрывая от земли и больно ударяя о ветви гигантского платана, растущего над коридором.  — Родная моя, — попытался звучать спокойно Киврин, поймав с трудом освобожденными от змеиных пут ладонями острую морду черной гадюки, — всё в порядке, ничего страшного не случилось… — Не случилос-с-с-сь?! — грозно зашипела змея, прижимая его к огромной ветви платана (такой широкой, что Киврин лег на нее без страха упасть на землю), — тебя лапает мерзкими ручонками этот говнюк, а ты и рад!!! Киврин скривился от потока брани из любимой пасти, но пересилил себя и, изловчившись, вновь поймал руками острую разгневанную морду. — Милая моя, я сопротивлялся как мог, но он застал меня врасплох! — он подался вперед и прежде, чем Кира успела бы снова зашипеть, поцеловал её в нос, — я тебе очень благодарен, что ты меня спасла, ты была совершенно великолепна… Но Кира вдруг резко отстранилась, сворачиваясь на плотном расширении ветки клубочком. — Я с-с-с-слышала, что он сказал, — буркнула она, пряча нос в сплетения своих колец. — Мало ли каких гадостей он наговорил! — тут же отозвался Киврин, продвигаясь ближе к жене и кончиками пальцев поглаживая чувствительную чешую, — Ты же не думаешь, что это все правда?! — Нет, — зашипела она и посмотрела ему вдруг резко прямо в глаза, — но так считаешь ты. У Киврина похолодело сердце. — Не отпирайся, — вздохнула змея, сжавшись плотнее, — я обидела тебя разговорами о нашем браке… Мне правда очень стыдно. Я не хотела тебя расстраивать. Я вообще-то шла сказать тебе, что… ну…. Что не против сделать его публичным. Носить кольца, приходить на работу вместе, ходить за ручку в столовую… — Ты себя хорошо чувствуешь? — не на шутку встревожился Иван, сжав ладонью голову змеи там, где у человека могла бы прощупаться температура, — Кира, это на тебя не похоже… Она посмотрела на него огромными, как у игрушки, полными влаги глазами. — Не бросай меня, пожалуйста, — всхлипнула она, и Киврин закусил губу, чтобы не прыснуть от нервов. — Змейка ты моя глупая, — улыбнулся он и безапелляционно притянул к себе тяжёлые плотные кольца, — ну что ж ты раз за разом идешь по одной и той же методичке… Сколько раз мне нужно еще сказать, что я не брошу тебя, чтобы ты перестала думать об этом после каждой ссоры, которую сама и затеваешь?  — Нисколько, — заворчала Кира, — больше никаких ссор не будет! — Будут, — вздохнул с улыбкой Иван, — мы будем ссориться с тобой и препираться из-за всего на свете! Из-за цвета обоев, научного прогресса, рабочего расписания и стрелок на моих брюках… Но тебе нужно запомнить, милая, что ссора это не конец. Если я с тобой спорю, это не значит, что я собираюсь, не дай бог, бросить тебя! Это значит, что я пытаюсь найти способ, чтобы остаться с тобой навсегда в еще более приятных условиях для нас обоих! — Прекрати говорить со мной, как с ребенком! — зашипела Кира, но всё-таки поддалась под ласковые поглаживания, осыпавшие ее голову: вытянулась, расслабилась, и вскоре тело Ивана Степановича оплели мягкие, легко перекатывающиеся кольца змеиного тела.  Киврин ощущал себя настоящим заклинателем: только что безжалостная, как тиски, огромная туша вдруг податливейшим теплом окутала его ноги, обернулась вокруг талии и приятной тяжестью легла на плечи, позволяя чародею успокаивающе касаться поцелуями чувствительного места под острой челюстью. — Так хорошо… — пробурчала Кира, зажмурившись, будто не сверкала ядовитыми клыками еще пару минут назад, и Киврин вдруг отчетливо почувствовал, как она призывно потерлась о пояс его брюк. — Прямо здесь? — удивился он, но сильно возражать не стал, когда юркий хвост расстегнул одним движением его брюки, забрался под белье и обхватил начинавший твердеть орган с весьма конкретным намерением. — Мы упадем, — предупредил Киврин, но Кира вдруг, хитро зашипев, резко выкрутилась, и чародей даже понять ничего не успел, как оказался не только «связан» по рукам и ногам, но и прочно прижат к гладкому стволу платана, будто прометей к скале. — Ни в коем случае, — зашелестело у него над ухом, и в ту же секунду он почувствовал совершенно ультимативное, однозначное прикосновение к своему возбуждению такого же готового влажного тела. — Ты с ума меня сведешь… — простонал Киврин и тут же вздрогнул, когда Кира насадилась на него, издав над ухом совершенно потрясающий, сдавленный, первобытный рык. Снова он не имел никакой возможности воздействовать на процесс, обреченный получать удовольствие от умелых движений раззадорившейся ведьмы, и на долю секунды он хотел было возмутиться — перенять инициативу, повести так, как бы того хотелось ему, маленькому человечку, обделенному способностью обращаться неведомым зверем — но все эти бунтарские настроения разбились о нежный, прозвучавший у него над ухом шепот «Ванечка…», полный такой невыносимой любви, что всякое желание спорить с Кирой отпало. Как можно было спорить, когда эта величественная змея отдает себя, свои силы и свою власть в угоду его удовольствия? Ведь в конечном счете, все ее умопомрачительные движения, толчки и сокращения были продиктованы желанием доставить наслаждение ему. Они всегда приходили к финалу одновременно, когда Кира была в змеиной форме — такова была её анатомия, — и, в последний раз зашипев в унисон, они сползли по стволу на широкую ветку, так и не отстранившись друг от друга. — Нам нужно что-то с этим делать, — шепнула Кира, касаясь раздвоенным языком его шеи и постепенно вновь принимая человеческое обличие. — С чем именно? — лениво протянул Киврин. — С тем, что мы постоянно ругаемся, а потом глушим ссору развратом, — фыркнула Кира, и сделала это до того комично, что Киврин от смеха едва не свалился с ветки. — Милая, сложно обучить старую собаку новым трюкам! Мы уже лет десять с тобой существуем исключительно в этой динамике! — он ткнулся ленивым поцелуем в напряженное женское плечо и, дождавшись ответного ласкового выдоха и крепкого объятия, прижал Киру к себе сильнее, — лучше послушай, что я узнал. Это касается небезызвестного тебе змея… *** Змей вышеупомянутый же тем временем совершал самую настоящую охотничью вылазку: Женщина, на которую он поспорил с Морошикным, увиливала от его безоговорочного обаяния, как рыба из сетей крупной вязки. Не помогало ничего: ни широкая улыбка со стандартным «мадам, разрешите составить вам компанию?», ни томные вздохи вслед даме на экскурсиях по местному дендрарию, ни топорно-пацанский метод «случайного» наплыва на объект преследования в открытой воде. Из всех своих махинаций Горыныч только и смог сделать вывод, что объект его зовут Раисой Захаровной, что родом она откуда-то из Сибири, а в Крым приехала по профсоюзной путевке. — Если вы еще раз меня потревожите, я позову охрану! — пригрозила ему вилкой с наколотой сарделькой Раиса Захаровна, когда Горыныч, пригладив свои волосы, в очередной раз попытался привлечь к себе внимание. — Ну что ж вы сразу… — развел театрально руками Никифор Святославович и собирался уже было вновь отступить, но тут произошло непоправимое: кожа сардельки, коей грозно тыкали в его сторону, вдруг зашипела (очевидно, переваренная), лопнула, и обжигающий сок, составлявший основную часть неповторимого вкуса вареных столовских деликатесов, с ускорением отлетел прямо Горынычу в щеку. Тот зашипел, ухватившись за травмированную кожу рукой, и хотел было уже окончательно плюнуть и капитулировать, оставив эту невыносимую женщину и дальше куковать в полном одиночестве, как та вдруг сама подошла к нему — с полными восторга огромными глазами. — Какие у вас зрачки… — зашептала она, заглядывая в его лицо, — а цвет радужки… Они желтые?! Вот это да! Горыныч не сразу сообразил, что от неожиданности, очевидно, на секунду отпустил свою истинную природу наружу. — Извините… — стушевался было он и хотел было откланяться, но цепкая женская ручка со свежим перламутровым лаком на ногтях вдруг крепко сжала его предплечье. — Скажите, дорогой товарищ, — звговорщически зашептала Раиса Захаровна, — научный термин «рептилоиды» вам о чем-нибудь говорит?… **** Степан, подперев рукой щеку, с тоской смотрел на свою даму.  Вальпурга с самого утра — утра, чья магия так отвратительно была прервана министерскими чинушами — была сама не своя: отвечала невпопад, на шутки коротко, протокольно улыбалась, на прикосновения не реагировала и напоминала скорее огромную, сонную медведицу, чем ту грозную ведьму, к которой все так привыкли. — Пусь, ты, может, поешь чего? — предпринял последнюю попытку расшевелить женщину Степан, надеясь, что хоть жареная курица, которой по расписанию сегодня кормили в столовой, поднимет колдунье настроение, но Вальпурга лишь тяжело вздохнула, моргнула своими желтыми глазами и расстроенно погладила Степана по плечу. — Что-то мне не хочется… Степан мысленно застонал. Отказ от еды был крайней степенью отчаяния.  Еще на первых порах их странных, но очень правильных отношений, когда Вальпурга приезжала в его деревню каждые выходные, он заметил, как плохо она ела, хотя явно любила вкусную пищу. Зоркий глаз деревенского жителя не проведешь — то, как румянились щеки ведьмы от запаха жареной картошки, было ни с чем не спутать. Но Вальпурга, съев пару долек, всегда откладывала остаток на край тарелки. В какой-то момент, когда Степан, не выдержав, решил обидеться, она наконец призналась ему, что не ест почти всю жизнь из-за страха набрать в весе. — Я и так огромная, — грустно говорила она,  — представь, если я еще и буду толстая? Степан тогда, очень уверенно, долго и по несколько раз доступно объяснив в течение всей ночи своей вздорной ведьме, что хорошего человека должно быть много, и все её лишние килограммы, будь их хоть пять, хоть пятьдесят, он будет обожать в тройном размере, был уверен, что беда миновала. Но вот Вальпурга снова отказывалась от любимой еды по каким-то дурацким, одной ей ведомым причинам, а он никак не мог ей помочь. «И как тебя растормошить-то, царевна Несмеяна?» — думал он, с тревогой и любовью глядя на понурую ведьму, и вдруг в голову его пришла безумная, но, кажется, не совсем безнадежная идея.  — Ты иди отдыхай, а я скоро вернусь, — улыбнулся он приободряюще, вставая из-за стола. Вальпурга нахмурилась. — Куда это ты собрался? — Дела закончу и вернусь! — Какие у тебя могут быть тут дела?!— скривила ведьма бровь, но Степан, смазано погладив её по плечу, уже скрылся из виду. Вальпурга пождала губы, горделиво встала из-за стола и приняла  решение дверь этому несносному маленькому мужчине в номер не открывать до утра. Будет знать, как секреты от нее заводить! Тем более, дела какие-то! Но едва она вошла в комнату, до слуха её донёсся совершенно неожиданный для южного санатория звук несравненной, среднерусской гармошки, которую она однажды по незнанию в деревне у Степана обозвала баяном, а он устроил ей ликбез по музыкальному инструментальному сопровождению деревенской жизни длиной во все выходные. И мелодия — залихватская, задорная — лилась из этой гармошки, явно извлекаемая весьма определенными пальцами. И действительно: Стоило Вальпурге выйти на балкон, как перед глазами оказался Степан в обнимку с инструментом, совершенно не смущающийся того, что прохожие косились на него, как на сумасшедшего. Вальпурга украдкой улыбнулась, сдерживая радостное биение сердца, и произнесла почти бережно: — Ты совсем рехнулся, черт старый? Ночь на дворе! Что ты тут устроил?! Степан лишь охоче прищурился. — Правильно, ругай меня! Хоть последними словами! Только не грусти! И заиграл — виртуозно, со знанием дела — любимую вальпургину песню. На французском языке. «И когда только успел подготовиться» — вздохнула пораженная внезапным ребяческим порывом ведьма и, облокотившись о решетку балкона, пристроилась слушать этот странный, лишь для нее одной устроенный концерт. В конце концов, разве можно было хандрить из-за того, что еще даже не произошло, если ради тебя готовы на такие публичные жертвы? — Иди сюда, дубина ты моя, — грудным голосом наконец проговорила Вальпурга, протянула руку с балкона и, перегнувшись, сцапала своего чародея за воротник рубашки. Тот крякнул от неожиданности, вцепился в гармошку и так и поднялся в воздух, затягиваемый на балкон неумолимой женской рукой. — И где ты взял этот агрегат? — с кривоватой улыбкой спросила Шемаханская-старшая, удерживая Степана все еще в своих руках. Тот горделиво приосанился. — Я колдун или чего? Начаровал! Могу еще поколдовать, чтоб она сама играла, если у меня вдруг руки заняты будут…. И замолчал, прерванный ультимативным, больше совсем не печальным поцелуем. — Они совершенно точно будут заняты. Заколдовывай давай!