Часть 3

      Катафалк свернул с главной дороги и, минуя парадные ворота, въехал в тихий, укрытый от посторонних глаз задний двор поместья Альберихов. Здесь, в самом сердце владений, не было помпезности. Была лишь частная, выстраданная тишина. Али Йылдырым возвращалась в свои земли хозяйкой, немного припозднившись. С ее появлением привычно взвились ввысь птицы, а потом напугано застыли в ветвях деревьев.       Плакучий клен, тот самый, под сенью которого они часто сидели в редкие часы покоя, стоял, как немой свидетель. Его листва, обычно алая, как кровь, казалась сегодня особенно густой и темной, почти багровой. Под его раскидистыми ветвями, словно в объятиях дерева-стража, зияла свежая могила. Земля, сложенная аккуратным валом рядом, пахла сыростью и неотвратимостью. Рядом с ямой был раскинут траурный шатер из плотной ткани, убранный серебряными вышитыми звездами. Он укрывал от неба только одно – открытый гроб, выставленный на деревянных козлах, и пространство вокруг него для прощания.       Когда крышку осторожно сняли, Кэйа, наконец, посмотрел.       И словно прозрел.       Теперь же, в этой интимной тени шатра, он увидел спокойные, мягкие черты, не лишенные достоинства и властности. Она утопала в цветах, которыми ее укрыли, словно одеялом, рыцари. Алые, белые, на саване они игрались красками друг с другом.       Смерть все же не исказила ее. Она словно запечатлела тот самый момент, когда ее душа углубилась в созерцание самой великой из тайн. И в этом была невыносимая, пронзительная красота. Процессия прощания началась тихо, без церемоний. Подходили по одному.       Одна из ее знакомиц, которая практически одновременно с ней перебралась из Сумеру в Мондштадт, приложила ладонь к ее щеке и, почувствовав знобящий холод, вскрикнула и выбежала из-под шатра, приговаривая: «Не могу…».       Альбедо, которому Али безвозмездно помогала с расшифровкой сумерских текстов, хранивших в себе секреты алхимического искусства древней цивилизации, вцепился в бортик гроба. Он глядел на нее с немым обожанием и благодарностью, перемешанным с отчаянием и грустью. Ученый смотрел пристально, возможно, чересчур долго, чтобы в одно мгновение поклониться усопшей и удалиться в остальной толпе.       Подошел Дилюк. Он двигался тяжело, как будто его плащ был отлит из свинца. Он остановился у изголовья, его алые глаза, обычно пылающие, сейчас были притушены, как тлеющие угли. Он смотрел на нее оценивающе, будто читая в ее чертах последнюю главу книги, которую они все вместе не успели дописать. Потом он наклонился. Не быстро, не резко. Медленно, с почтительным благоговением. И коснулся ее холодного лба своими губами в беззвучном, почти братском поцелуе. Холод лба обжег губы. Отпрянув, он встретился взглядом с Кэйей. В его взгляде не было сочувствия – было признание. Признание одинаковой тяжести утраты. Он молча кивнул и отошел, его мощная фигура растворилась в тени благородного дерева.       Вперед вышел Варка. Его массивная фигура, обычно излучавшая силу и жизнерадостность борца с мечом, сейчас казалась согнутой под невидимым грузом, более тяжелым, чем вес любого двуручного меча и неподъемных доспехов. Он подкрался к раскрытому гробу как старый, поседевший волк, потерявший щенка из своего первого помета.       Его грубоватое, изборожденное шрамами, лицо смягчилось выражением такой глубокой, почти отеческой скорби, что окружающие невольно отводили глаза. Для Варки Али была не просто женой его лучшего рыцаря. Она была тем редким тихим светом, который мог растопить лед в душе Кэйи, якорем, удерживавшим самого блестящего и опасного из его людей от полного ухода в тень. Она была частью его неродной, но бесконечно дорогой семьи, хоть и довелось ему узнать ее лично в совсем короткий срок. Кэйа нечасто писал ему, но в последние несколько лет неизменно в своих коротких опусах рассказывал о ней, затем – и о их сыне. Варка даже просил присылать фотографии. Карточки копились у него во внутреннем кармане мундира, поближе к сердцу, и согревали в особо морозные дни северных земель.       Мужчина не целовал ее – такой интимный и слишком личный жест был ему непозволителен. Вместо этого он протянул свою огромную, покрытую мозолями и старыми ожогами ладонь и очень, очень бережно обхватил ее сложенные на груди руки. Его большой палец совершил один плавный, уважительный жест, проведя по костяшкам – жест отца, утешавшего спящее дитя.       - Дитинко… – прошептал он хрипло, на старом, почти забытом мондштадтском говоре. – Прости меня, дурака старого. Не уберег.       Он замолчал, сглотнув ком в горле. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в глотке. Вместо них он просто еще раз, с невероятной нежностью, сжал еехолодные пальцы в своем теплом, могучем кулаке – последнее, защитное рукопожатие. Потом медленно отпустил, выпрямился, и его плечи снова осели под тяжестью не только лет, но и этой новой, вечной ответственности. На Кэйю он смотреть не мог. Дилюку казалось, будто рыцарь хотел бы лечь в гроб вместо Йылдырым.       Гуннхильдр так и не подошла к гробу – застыла где-то за пределами шатра в удушливом ужасе, сгрызая ногти в кровь. Пока каждый желавший отдавал дань последней памяти усопшей, она малодушно надеялась, что ее ужасное поведение не станет всеобщим достоянием, а Кэйа, так поглощенный своей утратой, просто ее не заметит.       - Прости… – вырвалось у нее, не звучное, а прерывистое, словно ее душили.        Они снова остались вдвоем. Наедине среди странно увеличившейся толпы пришедших проводить ее в последний путь.  Кэйа подошел вплотную. Звуки мира – шепот ветра в листьях клена, сдержанные всхлипывания, скрип натянутых тросов – все это отступило, затихло, умерло. Для него существовали только он, она и бесконечная тишина между ними.       Сначала он просто смотрел. Впитывал каждую деталь, которую раньше, в суете жизни, мог упустить: форму ее бровей, тень ресниц на щеке, едва заметную родинку у мочки уха. Он запоминал ее настоящей, а не идеализированной памятью. Он старался впечатать в себя ее облик, чтобы даже спустя десятки лет, когда он сам станет дряхлым обезображенным временем стариком, ее навеки молодое лицо всплывало перед его помутневшим взором.       Он снял с мизинца своей левой руки простой серебряный перстень с темным сапфиром – не обручальное кольцо, а свой личный фамильный знак, который носил всегда. Взяв ее безжизненную, холодную руку, он надел кольцо на тонкий и заострившийся мизинец. Сапфир, цвета его мундира, цвета ночи, цвета его души, которая плескалась в непокрытом повязкой глазу, теперь оставался с ней. Это был не дар. Это был знак принадлежности. Она уносила с собой часть его самого.       Он наклонился, его губы коснулись ее – в целомудренном поцелуе, словно они снова находились в стенах Собора и, после произнесенных клятв, сплелись в первом супружеском поцелуе. Он был таким же нежным, лишенным жадности, фальши и похоти. В этом жесте глубокой покорности было все – вся нежность, что он ей когда-то дарил и еще хотел бы подарить, вся любовь, что грела его сердце как самый яркий свет от факела, леденящая ясность, что будоражила его естество каждым зимним утром. В этом одном касании было все: и первая встреча, и последний взгляд, и все не прожитые «завтра».       Мужчина выпрямился. Его лицо было по-прежнему каменным, но в единственном глазе, отражавшем ее черты, стояла не слеза, а нечто иное – бездонная, кристаллизовавшаяся решимость.       Решимость наконец ее отпустить ее тело – не душу, оставляя себе малодушное право на самоуничтожение.       Это самоуничтожение неподъемной печатью отразилось на его лице, во всем его образе. Сердце Дилюка ныло и беспомощно болело – как-либо помочь брату он был не в состоянии: ни словом, ни делом – любой его порыв мог бы быть воспринят как насмешка, оскорбление и даже унижение. От собственного бессилия Рагнвиндр бесконечно страдал. Но страдания Кэйи были сродни пытке.       Не оборачиваясь и продолжая пристально вглядываться в ее лицо, выпивая последние мгновения их ушедшего в могилу счастья, он сделал едва заметный жест рукой. Гробовщики осторожно подняли крышку гроба. Раздался тихий, окончательный стук дерева о дерево. Гроб опустили в яму. Земля падала на гроба глухими толчками. Каждый комок был как удар молота по его душе. Очень скоро зияющая дыра обратилась холмиком, который утонул в мареве цветов – охапки, реки цветов укрыли одеялом сырую взрытую землю. Букеты стекались вокруг могилы, почти разрастаясь в небольшую поляну.        К Кэйе подходили. Брали его за руки, перебирая ледяные пальцы, мужчины хлопали по плечам, кто-то даже несдержанно обнимал – каждый по-своему хотел разделить с ним миг боли, обозначить, что кавалерист мог рассчитывать на поддержку каждого из них. Альберих формально благодарил, кивал, неохотно поддерживал короткие разговоры-воспоминания. Давиться слезами, против ожиданий, ему уже не хотелось. Внутри вдруг стало совершенно пусто, но от того, тяжелее. Он почти что ногами врос в землю чуть поодаль от могилы.        Людей становилось все меньше. Он уже давно отправил восвояси рыцарей своего отряда, но несколько человек все никак не желали оставлять его в траурном одиночестве и кучковались где-то в стороне.        - Провожать не буду, - беззлобно и устало проговорил он задержавшейся мадам Хельге. Мученическая улыбка тронула его губы – впервые за долгое время.        Мадам Хельга – ей было немногим за восемьдесят – была женщиной исключительного благородства, достоинства и даже величия. Про таких было принято говорить – «порода!». Титул баронессы обязывал.       Худая, даже почти костлявая, она была облачена в черное платье в пол, простроченное кружевом. На голове – широкополая шляпа с вуалью – тоже из дорогого фонтейнского кружева. Из-под головного убора не выбивалось ни одной лишней пряди – красивая седина ярким акцентом искрилась на фоне мрачных одежд. Морщинистые руки не скрывали привычные перчатки – их теплотой она старательно пыталась отогреть замерзшие пальцы мужчины.       - Не утруждайте себя, Ваша светлость, - женщина мотнула головой, чуть прикрыв голубые глаза, - будьте покойны, ее душа найдет свой путь.        Им не требовалось много говорить – за них говорили их жесты, взгляды, даже звук и ритм дыхания. Она словно в успокоении шептала ему о своей безграничной поддержке и благоволению.        Кэйа перевернул их сцепленные руки, поцеловал тыльную сторону ее ладони в жесте глубокого уважения и снова улыбнулся.        Женщина покинула территорию герцогства не оборачиваясь.       Проследив ее удалявшуюся прямую спину вдруг охладевшим взглядом, Альберих шумно выдохнул. Последние силы, с таким трудом собранные для церемонии, стремительно оставляли Кэйю – а вдруг образовавшаяся пустота заполнилась раздражением на всех тех, кто еще оставался у свежей могилы. Он громыхнул глубоким басом:       - Кто ты, Бездна тебя дери, такой?       Слова, почти выплюнутые, были обращены к мужчине, что изо всех сил старался оставаться до последнего мгновения оставаться незамеченным, но все же не мог не утолить свое самое искреннее желание засвидетельствовать в последний раз глубокое почтение и уважение госпоже Йылдырым. Ответа не последовало.       - Я спрашиваю: кто ты, блять, такой? – кавалерист медленно обернулся, безошибочно находя взглядом незнакомца в сером плаще.       - Это Флинс. Кирилл Чудомирович Флинс. Он из Нод-Края, - проговорил Варка.       - Я не с тобой разговаривал, - грубо отвесил Альберих. Смертоносное напряжение сгущалось между ними как тучи где-то высоко в небесах. Дилюк предусмотрительно сделал несколько шагов к брату, готовясь в любой момент оттаскивать его от молчаливого мужчины.       - Флинс. Ратник из Нод-Края, - подал он, наконец, голос. Он оказался тихим, немного сиплым, будто его обладатель часто болел ангиной.        - И что же ты здесь забыл, Флинс, ратник из Нод-Края? – Кэйа глумливо передразнил его, прищуривая глаз.       Нутро его уже давно кипело. Казалось, в любое мгновение он готов был взорваться и разнести по кусочкам все вокруг на ближайшие несколько лиг. Этот бледнолицый раздражал одним своим видом: с виду был до жути болезненным, но сложенным довольно крепко, рослый, немногим ниже Варки, широкоплеч. Тусклые желтые глаза виновато глядели из-под длинной челки, а высокий воротник прикрывал рот, так что любые слова доносились до окружавших глухо и невнятно.       -… проститься, - проговорил он.       - ЧТО?! – рявкнул Кэйа, в два шага преодолевая расстояние между ними.       - Я пришел проститься.        Словно щелкнул предохранитель. Ярость поглотила Кэйю как волна цунами в Инадзуме сносила своей стеной целые деревеньки, погребая их под своей тяжестью и безжалостностью.       - ПРОСТИТЬСЯ?! ТЫ?! ДА КАКОЕ ПРАВО ТЫ ИМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ МНЕ ТАКИЕ СЛОВА?! – рев Кэйи разносился далеко за пределы поместья – с верхушек деревьев взмыли в панике стаи птиц, разлетаясь из чернеющего провала леса.       Он был похож на разъяренного волка, вот только совсем не загнанного охотниками в ловушку и прижатого в тупике, а напротив – волка, который почувствовал чужаков на территории, которая принадлежала ему.        - КАК ТОЛЬКО У ТЕБЯ НАГЛОСТИ ХВАТИЛО ЯВИТЬСЯ В МОЙ ДОМ?! – Альберих распалялся все больше и больше. Дилюк же продолжал в настороженности просто наблюдать. Пожалуй, он готов был бы вмешаться, если бы почувствовал, что дело принимало совсем дурной оборот, рискуя обернуться смертоубийством. До тех пор он позволял брату излить всю свою обиду и боль на незнакомца. Рагнвиндру, в целом, было на него абсолютно плевать, но все же доводить то потенциального дипломатического скандала ему не хотелось – все же было неизвестно, кем он был у себя там, на родине. Но судя по обнажившейся из-под невзрачного плаща полы пиджака из дорогой плотной ткани, возможно, незнакомец ходил при титуле. Варка попытался что-то сказать, но Кэйа перебил его, сделав шаг к Флинсу.       - КТО ТЫ ЕЙ?!       - Я был с ней, когда она испустила дух, - не эти слова рыцарь хотел услышать.        Альберих в непонимании раскрыл рот. «…был… с ней». Он… был… с ней… с ЕГО Али. Он. Был. С. Его. Али. Он был с ней, когда она умирала. Он… был… с ней… Он отпустил ее. Она умерла… умерла…       - Ты… - крик Кэйи сорвался в змеиный шепот, казалось, из его белых клыков в любой момент мог прыснуть яд, - чудовище, порожденное дыркой в земле. Ты… был… с ней? Смеешь мне говорить такое?       На этот надрывный сип, куда страшнее, чем самый его громкий крик, Флинс уже не отвечал. Он склонил голову, уставившись на носки своих ботинок. Отчего-то Флинс побледнел еще пуще, боль на его лице сменялась стыдом. Молчание было для Кэйи хуже любой дерзости.       - Молчишь теперь, тварь? Молчи-и-ишь. Отчего же теперь? Или же сказать мне более нечего? Может, поведаешь мне о том, как она умерла? М? Ну же, не молчи. НЕ МОЛЧИ, ТВОЮ МАТЬ!       - Кэйа… - позвал его Варка, снова поморщившись от надрывного визга.       - ЗАВАЛИСЬ! – рявкнул Альберих, не отводя взгляд от Флинса, который, казалось, только больше съежился под его гнетом, - он стоит здесь! Здесь, на этой земле! Ее земле! Дышит ее воздухом! Только теперь она лежит в могиле – под толщей земли!!! Ее скоро начнут жрать черви, она вся исчезнет, будто ее и не было никогда в этом мире! А эта тварь будет жить?! Почему?! Почему не Али, а не эта гнилая земляная коряга?!       - Кэйа, хватит! – Дилюк почувствовал, что герцог начал стремительно утопать в своем безумии, уже потеряв над собой всякий контроль. Таким он своего брата видел, пожалуй, впервые. Оттого страшнее Дилюку было осознавать, что вскоре растворенный в ярости и муках рассудок более не будет подлежать восстановлению.        - ХВАТИТ?! – взревел он, оборачиваясь, - НИКОГДА НЕ БУДЕТ ХВАТИТ, ТЫ СЛЫШИШЬ, ДИЛЮК?! НИКОГДА НЕ БУДЕТ! ПОКА ЭТА ТВАРЬ НЕ СГНИЕТ В ЗЕМЛЕ! Мужчина рванулся всем телом обратно к Флинсу, почти сбивая его с словно вросших в землю ног.        - Я желаю лишь одного, - голос упал до могильного шепота, который Кэйа почти что вдалбливал в лицо Кириллу, схватив того за воротник плаща, - чтобы ты вернулся на свою проклятую родину, в свой Нод-Край. Чтобы ты нашел какую-нибудь бесконечно глубокую расселину и шагнул туда. Чтобы падал ты на самое дно, гния заживо в этой могиле, в этой пытке. Чтобы твой последний крик, если ты вообще способен кричать, а не блеять как паршивая овца, никогда и никем не был услышан. Так же, как я не услышал ее последних слов.       Перед взором снова блеснула серьга. Она как маяк связала Кэйю с призрачным ощущением, что дражайшая супруга где-то рядом. Рядом, но словно, как и в последние мгновения своей жизни, не принадлежа ему. Тогда он снова сделался страшным.              Всего одно точное движение, и правая рука взвилась к уху Флинса. Стальной захват, несколько мгновений – и серьга уже была у него в руке, а из разорванной мочки Кирилла хлынула густая кровь. Всяправая половина его лица окрасилась алым, несколько капель брызнуло и на Кэйю. Молчаливый мужчина тихо простонал, на его холодном лице проступили эмоции оглушительной боли. Варка обеспокоенно крякнул.       Герцог силой сжал в руке серьгу – она была еще теплой от крови Флинса и холодила ладонь словно лед. Альберих сжал ее с такой силой, что острые края впились ему под кожу, смешивая теперь их кровь: его – горячую, живую, и кровь этого чужака – холодную, казалось даже, вонючую и черную.        Кэйа силой оттолкнул Флинса от себя. Тот пошатнулся, почти оступился, но все же устоял на вдруг задеревеневших ногах. В его глазах глубоко запала вся неотраженная желчь, ненависть и злость. Он покорно принял этот гнев, эту ярость, на которую только был способен обручившийся с горем под сенью унылого клена вдовец.        Осознание снизошло до Дилюка вместе с первым раскатом грома: в отсутствие возможности, наконец, утолить свою печаль, Кэйа искал себе врага - врага живого, осязаемого, который мог бы принять в себя всю немыслимую боль, которую только готов был на него обрушить вдовец. Флинс был идеальным исполнителем второй главной роли в этой трагедии: он, глубоко виноватый, молчаливый, свидетель, опрометчиво ломанувшийся на чужую землю, со всей покорностью принял на себя эту в чем-то несправедливую атаку. Малодушно винодел про себя выдохнул: такой жертвой траурного гнева мог стать и он, и малолетний Альрик – Кэйа бы точно нашел, на ком заземлиться, так что такой расклад был наилучшим из всех возможных – на незнакомого странника ему, по большому счету, было глубоко наплевать.        Альберих странно дернулся, словно ломаясь теперь уже снаружи как марионетка, которой обрубили нити.       Спотыкаясь, он унесся в дом, напрочь забывая о том, что хотел выгнать оставшихся «сочувствовавших» и остаться наедине с могилой – сесть под клен, протянув ноги, открыть заранее припасенную бутылку вина и, распивая алкоголь, предаться очередным разговорам с эфемерным духом и любимыми сердцу воспоминаниями.       Кэйа влетел в особняк, не как хозяин, а как ураган, поглотивший все на своем пути. Двери хлопали о стены, с них сыпалась штукатурка, оставляя сколы и дыры. Он не видел ничего вокруг. Он несся по лестнице, заваливаясь на ступеньках, по знакомому до боли коридору, и ворвался в спальню.       Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задрожали стекла в окнах. Он остановился посреди комнаты. Здесь все еще пахло ею – легкими духами с ноткой сандала, несмотря на то, что ее здесь не было уже давно. На прикроватной тумбе осталась раскрытая книга – она уже никогда не продолжит ее читать. Их семейный портрет – конечно, менее официальный, чем тот, что висел у него в кабинете в Ордо – отражавший их счастье, которое они делили на троих, висел над комодом. Они улыбались на нем как-то по-новому: слишком нежно, слишком открыто и безгранично счастливо. Вдвоем они держали на руках мальчика – далеко уже не младенца, что также ярко улыбался детской непосредственностью.        Кэйа остановился посреди комнаты, как завороженный уставился на картину. Он пил глазами ее улыбку, пытался испить досуха, но всего ему было мало.       И тогда последние остатки сил покинули его. Не рыдая, не крича, он просто обрушился на край их кровати, сгорбившись. Он сидел, уставившись в пол между своих сапог, плечи напряглись до дрожи, пальцы вцепились в волосы так, что, казалось, могли снять скальп. Все его существо было сжато в один тугой, невыносимый узел боли. Перед его внутренним взором снова и снова проносилось лицо Флинса. Безмолвное. Живое. Дышавшее. И с каждой новой картинкой желание внутри Кэйи кристаллизовалось, становилось чище, острее, неотступнее. Убить его. Не как акт мести за Али. А как акт гигиены. Стереть с лица земли это живое напоминание о собственной беспомощности, о провале, о том, что кто-то видел ее последние мгновения и выжил, чтобы молчать. Это желание было пожирающим черным пламенем в его груди. Он уже продумывал, как это сделать. Грязно, чтобы было так грязно, как только возможно. Чтобы даже у Варки волосы на голове встали дыбом от осознания жестокости, на которую способен его ученик.       Тихо, без стука, дверь приоткрылась. Одиночество Кэйи снова разрушилось с приходом Дилюка. Он закрыл дверь за собой и, не говоря ни слова, опустился перед братом на колени. Дотронуться до него он даже не пытался.       - Ненависть – плохое чувство, брат, – начал Дилюк тихо, но твердо. Его голос был грубым от усталости и собственной боли. - Оно сжигает все быстро, оставляя только пепел. И ты останешься сидеть в этом пепле. Один.       Кэйа не ответил. Он даже не пошевелился.       - Ты хочешь убить его, – Дилюк озвучил это не как вопрос, а как факт, стараясь не произносить даже имени, - я видел это в твоих глазах. Это было в каждом сказанном тобой слове. Но это не вернет ее. Это только превратит тебя в монстра, который ей был бы противен. Ты это знаешь.       - Заткнись, – прошипел Кэйа, не поднимая головы. Голос был глухим, как из склепа, - Ты не знаешь, что у меня внутри.       - Знаю, – отрезал Дилюк безжалостно, - я носил у себя в сердце долгие годы то же самое. После смерти отца. Только у меня был конкретный враг – Урса. И знаешь что? Его смерть не потушила этот огонь. Она его только раздула. Я мечтал отомстить даже тебе, Кэйа. И я до сих пор с ужасом вспоминаю ту ненависть, которая наполняла мое сердце после сказанных тобою слов. Я начинал ненавидеть тебя, когда ты опоздал, когда ты позволил… моему отцу умереть. Я возненавидел тебя еще сильнее, когда ты решил мне вдруг признаться о прошлом своей семьи в ту ночь. Мой разум помутился. Я помню, как лишил тебя глаза…, - Дилюк вдруг захлебнулся воспоминаниями – слюна вдруг стала такой густой, что сдавила горло, от чего он закашлялся. Мужчина протянул руку к смуглому лицу, почти коснулся пальцами повязки, но так и не решился тронуть старую рану, - но это сделало только хуже. Все те годы, что я странствовал по Тейвату, убивал самым жестоким образом прихвостней Фатуи, я ни на день не переставал думать о том, что сделал с тобой. С нами. Во снах мне являлся ты: рыдающий кровавыми слезами, молящий о пощаде, о том, чтобы я отпустил тебя. Иногда, в периоды самого тяжелого бреда, я видел твое мертвое тело, что было для меня хуже самой страшной пытки. Я знал, что по возвращении я сам буду инициатором все исправить. Но когда вернулся… я испугался… я не смог. Смог ты. Ты простил меня, хотя я до сих пор думаю, что за такое мне нет прощения. Джинн рассказывала: тебе пришлось заново учиться фехтовать, стараясь двигаться так, чтобы твоя слепая зона не была тебе помехой. Мое решение… моя воля и мои действия – все это могло не только лишить тебя карьеры и того положения, которое есть у тебя сейчас, но и жизни.       Прошло уже пятнадцать лет со дня возвращения Дилюка из его странствий. А со дня смерти Крепуса Рагнвиндра – все восемнадцать. И лишь сейчас винодел осмелился на эту исповедь. Открыть душу человеку, который стал для него ближе кого бы то ни было.        Кэйа резко поднял голову. Его глаз был красным от лопнувших сосудов, сухим и безумным.       - Он был там! – выкрикнул он, и голос сорвался на хрип – казалось, все произнесенные Рагнвиндром слова пронеслись ветром мимо его ушей. - Он стоял и смотрел! Он дышал, пока она умирала! Он… он теперь ходит по этому миру, и на его руках… на его руках нет даже ее крови, но он ее чувствовал, Дилюк! Он ее держал! И он молчит! Эта тварь из-под земли украла у меня даже ее последние слова!       - А ты уверен, что он украл? – спокойно парировал Дилюк. Его алые глаза не моргали. – А если она не сказала ничего? А если ее смерть была мгновенной? А если он просто… оказался рядом и не смог ничего изменить? Как мы все не смогли.       - Он должен был умереть вместо нее! – это был уже не крик, а животный рев, вырвавшийся из самой глубины затягивавшейся чернотой души, - вот его предназначение! Быть тенью, щитом! И он провалился! За что-то такое проваливаются ценой жизни!       - И ты хочешь эту цену с него взять, – Дилюк кивнул, все так же без эмоций, – Понятно. Я понимаю тебя, правда, понимаю. Но послушай меня сейчас очень внимательно, Кэйа. Если ты убьешь его, ты не станешь сильнее, ты не искупишь свою вину перед Али, не наградишь смыслом ее смерть. Ты станешь рабом. Рабом своего горя. Ты будешь просыпаться каждое утро и первым делом думать не о ней, а о том, что ты убил не того. И с каждым днем твоя настоящая боль, боль от потери ее, будет уходить все глубже, пока не окажется похороненной под горой отвращения к самому себе. Ты убьешь в себе все, что в тебе любила она. И пойми наконец, что его смерть не вернет тебе Али.       Кэйа смотрел на него, и в его взгляде бушевала война. Он не проиграл ни одного сражения в своей жизни – ни разу не отступил с поля боя, заставляя противника жалеть о том, что Кэйа Альберих стал его врагом. Но эту войну он нещадно проиграл по всем фронтам и с несвойственной ему покорностью принимал на себя саван безумия.       Желание убить было таким реальным, таким сладким обетом, который он уже успел дать самому себе, что он почти чувствовал вкус крови на губах. Но слова Дилюка, тяжелые, как свинцовые плиты, падали на это желание, пытаясь задавить.       - Оставь его, – сказал Рагнвиндр уже почти шепотом, – не потому что он этого заслуживает. Потому что ТЫ заслуживаешь большего, чем стать его палачом. Твоя месть должна быть другой. Найди того, кто выпустил стрелу. А не того, кто ее не поймал.       Он замолчал, давая словам осесть. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым, неровным дыханием Кэйи. Черное пламя желания убить Флинса еще пылало, но теперь его лизали холодные волны страшной, опустошающей правды. Он снова сгорбился, закрыв лицо руками. Он был загнан в угол – между невыносимой болью, которую невозможно излить, и чудовищным, но понятным позывом к разрушению, которое лишь ухудшит все.       - Уходи, – хрипло произнес Кэйа в ладони. – Просто… уходи. Оставь меня.       Дилюк не стал спорить. Он медленно поднялся, скорбно оглядел сгорбленную фигуру вдовца и направился к выходу.       - Я буду рядом. Даже если ты скажешь, что не хочешь этого.        Мужчина спустился вниз, оставив Кэйю наедине с призраком жены и с двумя невыполнимыми желаниями: воскресить мертвую и не убить живого.       Дилюк явственно ощущал: дом без хозяйки совсем опустел. Ее вещи, конечно, до сих пор попадались на глаза: то навешанное на крючок в гардеробной кашемировое пальто, то небрежно брошенный на подзеркальнике палантин, то приставленные у ковра в гостиной тапочки с острыми носами. По белоснежному ковру она ходила босиком.       На журнальном столике блестел длинный деревянный мундштук – кажется, подарок знаменитого архитектора из Сумеру. Али говорила: этот талантливый мужчина создавал захватывающие дух творения: из-под его руки родился сам Алькасар-сарай – легендарный дворец на вершине большого дерева. В нем сочеталась функциональность и нарратив, точность в деталях, совершенство каждой мельчайшей линии. Дилюк помнил: светоч даршана Кшахревар даже писал Йылдырым письма, непременно восхвалявшие ее гений – неоднократно он называл ее своей музой, а на рождение ребенка он против обычаев преподнес ей в дар мундштук. Женщина в жизни не вдыхала дым сигарет, но мундштук частенько крутила между пальцев, перебирая теплое дерево с янтарными прожилками.       Дилюк уселся в кресле. Он терпеливо ждал, когда очередная волна гнева иссушит Кэйю, оставив в нем апатичную опустошенность, и он, наконец, найдет в себе силы принести самые тяжелые вести и своему сыну. Ему не хотелось отвлекаться даже от самых тяжелых мыслей, так что он просто пялился в одну точку, пытаясь снова найти в себе силы на очередное непростое решение. Следить за Кэйей сутками напролет, чтобы тот не натворил чего опасного или подставил самого себя, он не мог. Хотел бы, но не мог. В его жизни все еще достаточно времени занимало управление делами винокурни и таверны, так что самоустраниться от бизнеса он никак не мог.       Кэйа подолгу не выходил из спальни. Дилюк продолжал смаковать воспоминания о невестке – о том, что несколько лет назад она просиживала у постели изнывавшего в агонии Кэйи, который попал в засаду на очередной вылазке. Казалось, при его положении в обществе он мог бы и думать забыть о том, чтобы носиться по тривиальным поручениям. Однако всякий раз герцог стремился неизменно проконтролировать, успеть, защитить, спасти… Арбалетный болт, выпущенный, видимо, особо удачливым расхитителем гробниц, нашел его сердце. Рыцарь почти отдал душу праотцам, метаясь в постели на пропитанных потом простынях в горячке.       Йылдырым не отходила от него ночами, а днем неизменно бралась за рабочие вопросы, не упуская из виду ни малейшей задачи: закупки, подготовка к очередным переговорам, учетные книги, вопросы военной подготовки, даже отпуска сотрудников. Во все вникала самолично, четко отдавая соответствующие распоряжения. Казалось, необъятные стопки бумаг, высотой почти достигавшие потолков, уменьшались с невероятной скоростью, но каждой уделялось должное внимание и рачение. Альрик, будучи в возрасте шести лет, конечно, требовал родительского внимания, капризничал, рвался из рук прислуги, и Али приходилось удовлетворять его неспокойный интерес.       Дилюк восхищался этой женщиной, ее собранностью, холодным и ясным умом, внутренней силой. Перед ним была настоящая герцогиня, взявшая на себя ответственность за управление делами семьи. Титул герцогини обязывал игнорировать усталость. Вместе с тем, он видел, насколько истощили ее эти безумные недели, наполненные болью, предсмертным духом и агонией. Альберих долго не приходил в себя, и это было для Али настоящей мукой. Силы постепенно оставляли ее, но женщина продолжала исправно ночами сидеть у его кровати, сменив фамильного лекаря, заматывать холодное от пота тело в тугие бинты и напевать сумерские мотивы.        Когда Кэйа очнулся, он увидел ее изможденное лицо, казалось, постаревшее на добрый десяток лет: запавшие щеки, кор-ляписные глаза, превратившиеся в грязное болото, в омуте черных синяков. Смуглая кожа посерела совсем. Но потрескавшиеся губы все равно растянулись в улыбке облегчения, глаза блеснули в слезах, голос сорвался на задушенный писк искреннего счастья – то было одним из тех мгновений, когда женщина позволила себе потерять лицо холодной аристократки.       Сейчас Рагнвиндр малодушно радовался, что его брат страдал, не будучи униженным, оскорбленным и брошенным. Он страдал, поскольку познал самое настоящее счастье любви – любить и быть любимым, так что волны боли, которые его раз за разом накрывали, были больше похожи на обиду за самого себя – что такая жизнь, полная неподдельных чувств, разделенных с возлюбленной, подошла к концу.        - Ваша светлость, господин Рагнвиндр, - тяжелую тишину нарушил мягкий голос личного помощника Йылдырым, Дилюк немного повернул голову в его сторону. Мужчина, лет тридцати, не старше, тонул в глубокой печали по почившей герцогине. Он души не чаял в ней, неизменно следуя за ней словно тень – был рядом не как секретарь, а как тот самый близкий соратник, которому возможно доверить даже самые сложные поручения и секреты – такие, которыми совершенно невозможно поделиться даже с супругом, но которые непременно будут исполнены или унесены вместе с собой в могилу. Его и так худое лицо, казалось, было натянуто на скуловых костях, стекла очков плохо скрывали блеклые глаза, в руках появился тремор, - если Вам что-то нужно, господин, скажите. Я распоряжусь.       Дилюк молча махнул рукой в отказе и отвернулся. Он даже не заметил, как снова остался в гостиной в одиночестве. Слуги не сновали привычно по коридорам, расторопно исполняя поручения – практически всех либо отправили в отпуска, либо перевели на работы за пределами поместья – в доме остались лишь главная горничная со своей помощницей, дворецкий и секретари герцогской четы. Пусто.       Альберих тенью появился в гостиной. Военная выправка и положение герцога не давали ему погрязнуть в трауре и самобичевании окончательно – он осознавал весь груз обязательств, которые легли на его плечи вместе с толстым слоем черных одежд. Прежде всего, он был и оставался отцом, а значит, ему все еще предстояло не только найти в себе силы и объявить сыну, что его матери не стало, но и постараться сделать все возможное, лишь бы для Альрика это не ознаменовало конец беззаботной жизни. Кэйа не рассчитывал, что у него выйдет заменить сыну мать – это невозможно априорно, а о том, чтобы искать вторую жену не могло идти и речи. Но оставаться для него близким человеком, который отдаст все, что у него есть, ради его будущего – этот обет он готов был дать.       - Собирайся. Я поеду за ним.