Часть 4

      Рагнвиндр не спрашивал, готов ли он, все ли в порядке – не было места таким словам. Он знал, к такому невозможно быть готовым, а в порядке Кэйа не был с момента, как повозка с телом его жены вкатилась в городские ворота.       Дилюк мельком отметил забинтованную на скорую руку ладонь – кажется, в порыве особого отчаяния Кэйа обратился к боли физической, лишь бы заглушить стройный набат душевного раздрая. Сквозь бинты на внутренней стороне ладони проступила кровавая полоса – «порезался», - пронеслось в мыслях винодела. Впрочем, комментировать этот жест исключительной слабости он не стал.       Они ехали в карете все также молча. Альберих, сложив перед собой руки, безучастно рассматривал пейзаж за окном – медленно пробегали еще зеленые деревья, пестрели в закате необъятные луга, а озеро, которое еще помнило восторженные детские крики, переливалось стоячей водой. Дилюк же наблюдал за ним – за равнодушным взглядом, потерявшими силу плечами, за редко вздымавшейся грудью – казалось, Кэйа уже начинал забывать, как дышать.        На безымянном пальце его левой руки все еще блестела тонкая нить обручального кольца.       Когда они въехали на территорию поместья Рагнвиндра, забытие разом покинуло Альбериха. Мужчина отнюдь не преисполнился решимостью и непоколебимостью намерений, но мутный лед взгляда вдруг обрел очертания, будто он что-то уже для себя принял. Герцог с поразительной скоростью выскочил из кареты, твердым шагом преодолел виноградники и вот, уже поднимался по парадной лестнице, не оборачиваясь в ожидании на брата – казалось, он вообще забыл, что приехал сюда в его сопровождении. Впрочем, Дилюк понимал – обернись Альберих сейчас и более он не решится посмотреть сыну в глаза и открыть ему страшную правду его нахождения в доме дяди. В глубине души он все еще настаивал на том, что Кэйе необходимо пройти и через этот кошмар самостоятельно.       В дверях их встретила Аделинда – главная горничная в доме Рагнвиндра и женщина, которая на своих руках воспитала его и капитана кавалерии. Она словно совсем не изменилась за эти годы, только в волосах ее появилось больше седин, а рядом с глазами и в уголках губ появились едва заметные морщинки. Кэйа помнил ее как женщину исключительно сильного характера и крутого нрава – бойкую, живую – тем страннее для него было видеть уже высохшие на ее щеках слезы. Она молча подошла к нему, притянула в свои объятия с материнской лаской и любовью – почти как они были, там, у порога. Ее рука взметнулась и мягко легла ему на голову, перебирая жесткие волосы. Горничная хранила в своем сердце боль утраты после смерти Крепуса, невероятную тяжесть ей доставил внезапный уход Дилюка и его долгое странствие. Затем – вселенское облегчение его такое же внезапное возвращение. Она настороженно приняла его супругу, с подозрением относилась к ней, но, конечно, вида не подавала и тайно радовалась, когда спустя год брака Рагнвиндр с ней развелся. Конечно, выплатив компенсацию. И, конечно, попросив более не докучать ему.       Возвращение в семью Кэйи не случилось – Крепус Рагнвиндр, словно предчувствуя свой скорый уход, позаботился даже о приемном сыне, поспешно передав ему герцогский титул, а также большую территорию поместья в несколько гектар на берегу Пепельного моря – то, что оставалось в наследство от слишком рано почившего отца Альбериха.       Кэйа уже готов был отказаться от наследства, полагая, что не достоин ни титула, ни, тем более, быть хозяином на землях, исторически принадлежавшим их приемной семье. Однако Дилюк, тогда еще не воспылавший вновь братскими к нему чувствами, в весьма грубой форме настоял на том, чтобы Альберих «прекратил маяться дурью и проявил хотя бы крупицу достоинства и принял последнюю волю отца».        Для Аделинды, впрочем, он так и оставался ее мальчиком. Своих детей у нее не было, всю жизнь она посвятила служению семьи Рагнвиндров, о чем, впрочем, ни дня не жалела. Заменить мать ни Дилюку, ни Кэйе она, конечно, не могла. Но почти сыновья преданность была для нее слаще нектара цветка-сахарка. Она была искренне счастлива, когда Кэйа привел к ней знакомиться свою будущую супругу – Али Йылдырым. Отношение Аделинды к ней было прямо противоположным отношению к Донне – бывшей супруге Дилюка. Женщина с открытым сердцем приняла сумерскую воительницу, искренне восхищаясь ее умом и благородством. В отличие от отношения Донны к старшему «сыну», она отмечала преданность и любовь, которые сквозили в каждом взгляде, в каждом слове, действии и жесте Али в адрес Кэйи. Она никогда не выставляла свои чувства напоказ, всегда «была», а не «казалась», на людях вела себя одновременно скромно и подчеркнуто вежливо, не позволяя себе лишнего или неправильного.        Вместе с тем, безмолвной куклой она отнюдь не была. Свой характер она проявлять умела, явно очерчивая свое положение в обществе.        Потом – меньше чем через месяц после свадьбы Кэйа окрестил ее «бабушкой». Аделинда едва не лишилась от счастья чувств и в нетерпении вместе со всеми ожидала этого сокровенного чуда.        Альрик и правда стал для нее внуком – она в нем души не чаяла, против обыкновенного излишне баловала его и потакала детским капризам, не желая видеть на его лице ни грусти, ни, Архонты упаси, хотя бы даже слезинки. Мальчик обожал бывать в поместье дяди, а это только одновременно грело Аделинде душу.        То злосчастное письмо заставило ее разразиться такими рыданиями, что Эльзеру – управляющему винокурни – казалось, что она испустит дух прямо так, сжимая желтый пергамент конверта. Ей стоило невероятных усилий собраться с силами и сдерживаться от слез хотя бы на виду у Альрика. Мальчик, против обыкновения, совсем не был рад внезапному визиту домой к дяде. Его пугал мрачный вид прислуги, но больше всего его пугало то, что никто так ничего ему и не объяснил. Только Аделинда была совсем печальна. Она старательно отвлекала его любимым десертом – запеченными яблоками с медом – и новыми книгами в библиотеке Рагнвиндра. Эти дни с «возвращения» госпожи в Мондштадт стали для нее сущим кошмаром.       Теперь же, стоя в простом форменном платье, почти вжимая себе в грудь вдруг почему-то показавшегося таким маленьким герцога, стараясь сглотнуть подступивший к горлу комок, она вдруг осознала реальность трагедии. Этой светлейшей семье пришел конец.       - Я пойду к нему, - это было первым, что сказал Кэйа за несколько часов непрерывного молчания. Голос был совсем тихим, как будто доносился из каменного склепа, бесцветным и мертвым.       Продержав в своих руках его еще несколько мгновений, Аделинда отступила, кивком головы указав на лестницу, которая вела на второй этаж.        - Он в детской.        Детская… Ранее, действительно, детская комната Дилюка, а ныне – гостевая для его дражайшего племянника. Любые самые диковинные игрушки, самые редкие книги, самые лучшие платья. Рагнвиндр и сам обратился безграничной любовью к этому ребенку, готовый подарить ему весь мир, чего уж говорить об этой комнате в родовом поместье.       Лестничный пролет казался Альбериху бесконечным. В другой день он бы летел к сыну на всех порах, только у самого входа в комнату нацепив на себя маску хладнокровного достоинства. Теперь же ноги словно налились свинцом, все тело будто тянуло вниз неподъемным грузом. В голове глухо выла скорбь. Он остановился перед дверью. Рука, поднятая, чтобы постучать, замерла в воздухе. Его забинтованная рука вдруг задрожала. Боль была далекой, незначительной. Главная боль была внутри, огромная и немая, словно ледник, раздавивший ему грудь. Как сказать? Какими словами? Нет таких слов в языке Тейвата, нет таких молитв, нет положений в уставе Ордо Фавониус. Он – мастер отравленных фраз и холодных намеков – был разоружен окончательно.       Он толкнул дверь, не постучав.       Альрик сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. Книга лежала рядом, раскрытая, но нечитаемая. При звуке двери он вздрогнул и обернулся. В его широких глазах – его глазах, таких же холодных –вспыхнула смесь надежды и страха.       - Отец! Где мама? Почему мы тут? Почему ты…, - он замолчал, всмотревшись. Взорвавшаяся надежда угасла, сменившись леденящим ужасом. Он увидел не капитана, что с жаром и взрывом несся в бой. Не аристократа, что в достоинстве и присущем благородстве посещал светские мероприятия. Не герцога, что всего себя отдавал на благо семьи. Он увидел Призрака, некогда бывшего его отцом. В черном мундире, с впалыми щеками, с диким, горящим глазом, в котором не осталось ни капли привычной насмешливой глубины. Только пустота и что-то невысказанное, такое страшное, что Альрик инстинктивно отодвинулся к стене. Кэйа вошел и закрыл дверь. Он не знал, как стоять, куда деть руки. Он прислонился к притолоке, будто не в силах удерживать собственный вес.       - Альрик, – его голос был чужим, скрипучим, будто не использовался днями, – нужно поговорить.       Мальчик молчал, сжимая в кулаках ткань брюк. Он продолжал не понимать, что происходит. Детское сердце в беспокойстве тряслось и болело в груди. Взгляд синих глаз жадно выискивал причину.        Кэйа сделал шаг вперед, потом еще один, и опустился на колени перед сыном. Не в позе просителя, а потому что ноги больше не держали. Он оказался ниже, смотря на мальчика снизу вверх.       - Альрик…, – он выдохнул, пытаясь выловить хоть какие-то слова из каши в голове. – Мама… она была в экспедиции. В Нод-Крае… ты помнишь? Она рассказывала о тех снежных горах?       Кэйа старательно подбирал слова, судорожно пытаясь понять, что же сказать следом, поэтому глупо пытался заполнить душившую пустоту каким-то странным бредом и совсем ненужными словами. Альрик замер, не дыша. И глядя в его напуганные слова, Кэйа наконец произнес то, что гнал сам от себя.       - Она не вернулась, Альрик. Она умерла. Ее больше нет.       Он сказал это резко, настолько резко, что испугался сам себя. Словно одним движением снял револьвер с предохранителя и выстрелил себе в висок. Правда от выстрела в голову разом выносило мозги в неприглядного вида кашу, принося одномоментное облегчение и небытие, растворяя в нем боль. Да и боль даже не чувствовалась, просто мир вокруг вдруг переставал «быть».        А эта боль не уходила совсем.        Он произнес это. Просто, без прикрас, без «ушла в лучший мир» или «уснула вечным сном». Просто – больше нет. Тишина в комнате стала абсолютной, густой, как смола. Потом лицо Альрика исказилось. Не для плача. Сначала это была просто гримаса непонимания, будто он услышал фразу на мертвом языке.       - Что… что значит «больше нет»? – прошептал мальчик, нахмурившись. Не от непонимания значения слов, а от невозможности осознать происходившего.       - Она не вернется, – повторил Кэйа, и его собственная боль, прорвавшись через ледник, зазвучала в этих трех словах с такой силой, что Альрик наконец понял. Понял по-настоящему.       - НЕТ! – это был не крик, а вопль, вырвавшийся из самой глубины маленькой, разрывающейся души. Альрик сжался в комок, зажав уши ладонями, зажмурившись. - Нет, нет, нет, нет! Ты врешь! Ты всегда врешь! Где она?! ВЕРНИ ЕЕ!       Кэйа не пытался его обнять, утешить правильными словами. Правильные слова уже давно закончились. Оставались просто сухие и уродливые факты. Он сидел на коленях перед своим рыдающим, бьющимся в истерике сыном, и сам внутри выл от той же боли. Он видел, как рушилась вселенная мальчика, и был бессилен ее починить. Он был причиной и безмолвным свидетелем одновременно.       - Я не могу ее вернуть, – прошептал он, и голос его окончательно сломался. – Я бы… я бы отдал все. Но я не могу.       Мужчина испугался того, что его шепот глушил детские рыдания, которые разгорались все с новой и новой силой, перерастая уже в истеричный ор. Альрик соскочил с подоконника, с кулаками набросился на отца, забивая его частыми и слабыми тычками. Альберих не старался остановить апофеоз детской скорби, принимая на себя весь гнев и обиду, на которые только был способен его ребенок.  Силы оставили мальчика очень скоро. Он внезапно обмяк, свалился на пол рядом с Кэйей. Его тело продолжало трястись в беззвучных рыданиях, рот был открыт в крике – но из него не доносилось даже задушенного писка. Мокрые от слез глаза были страшно распахнуты. Скрюченные пальцы судорожно сжали на груди рубашку, комкая белый хлопок. Каждая слеза, каждый крик – били ножом по сердцу. Прокручивая, выворачивая, разрезая.       И только тогда Кэйа протянул руку. Не чтобы остановить, а просто взять худое тело и перенести весь его вес себе на колени.       - Я знаю, – пробормотал он, глядя в пустоту перед собой, – я знаю, как это больно.       Альрик, услышав этот сдавленный голос отца, притих. Он поднял заплаканное, опухшее лицо и увидел – по-настоящему увидел – этого сломленного великана рядом.       - Мне тоже невыносимо, - простонал мужчина, - внутри… все разбито.        В этой короткой исповеди было лишь мимолетное признание собственной слабости. Но не было ни объяснений, как он будет держаться. Как они будут жить дальше – теперь вдвоем. Он просто признавался. Признавался в общей боли, которую они делили между собой. В этой уютной комнате, сплошь заваленную теперь ставшими ненужными подарками.       Альрик медленно поднялся с отцовских колен, неуверенно, будто спрашивая разрешения, обнял его за шею, уткнувшись ему в плечо заплаканным лицом. И вновь дал волю горячим слезам, заливая отцовский мундир влагой. Герцог потакал столь открытому проявлению эмоций – он ведь и сам тогда взвился на глазах у всей толпы на главной площади города, так что порицать за скорбь он точно не имел никакого права.               В нос мальчику внезапно ударил незнакомый запах – не запах отцовского одеколона. А запах мокрой земли, воска, ладана, еще чего-то горького, чем раньше отец никогда не пах. Альрик кашлянул, еще не осознавая, что герцог вот так на себе принес запах похорон.       Его взгляд, скользя по резному деревянному карнизу, наткнулся на небольшое изображение в нише. Это была не икона, а изящная гравюра, привезенная Али из Сумеру много лет назад – образ Анемо Архонта, державшего крылатый шар с переплетенными линиями. Просто украшение. Сувенир. В нем не было святости, только память о ее улыбке, когда она вешала его: «Пусть ветер удачи всегда дует в наши паруса».       Сейчас на эту безделушку было невозможно смотреть. Но Кэйа смотрел. Он уставился на эти распахнутые крылья, на этот круг, символ свободы, которая теперь казалась насмешкой. Свобода от чего? От нее? От этой боли?              И внутри него, в той самой ледяной пустоте, что сковала душу, зашевелилось что-то древнее. Не вера. Отчаянная нужда. Нужда в точке опоры, в крюке, за который можно зацепиться, чтобы не сорваться в небытие и не утянуть за собой сына.       Он не шевельнулся. Не сложил руки, продолжая ими вжимать в себя притихшего сына. Не прошептал ни слова. Его молитва была абсолютно беззвучной, струящейся из самой глубины развороченной души прямо на тот бездушный кусок бумаги в рамке.       - Услышь. Не как слугу. Не как рыцаря. Как отца. Мне не нужна твоя благодать или прощение. Мне не нужна справедливость – ее уже не будет. Дай мне… дай просто не сломаться. Дай сил держать спину прямой, когда все внутри кричит и рвется наружу. Не для себя. Для него. Он не должен видеть, как я разваливаюсь. Дай мне тишину внутри, чтобы слышать его, когда он захочет говорить. Дай мне холодный, ясный ум, чтобы решать, что делать дальше. Дай мне… просто выдержать следующий час. И следующий день. Помоги мне вытащить его из этой Бездны. Хоть на шаг. Хоть на полшага. Сам я… я уже ничего не чувствую. Кроме пустоты. Наполни ее хоть чем-то. Хоть этой силой. Дай. Просто дай. Ради нее. Ради него. Или оставь меня. Но помоги ему.       Ничего не изменилось. Комната не наполнилась светом. Гравюра не засияла. Альрик всхлипнул у него под боком, и это был единственный реальный звук. Но Кэйа, закончив свой беззвучный вопль в никуда, медленно, очень медленно выдохнул. Воздух снова пошел в легкие. Ледяная пустота внутри не исчезла, но в ней появилась четкая, как клинок, линия – воля. Не к жизни. А к тому, что он потом назовет обетом.       Он наконец опустил голову, посмотрел на волосы сына, и его рука на его спине слегка сжалась – не ласка, а подтверждение присутствия. Обещание.       – Я здесь.       И это «здесь» значило больше, чем все молитвы мира. Оно значило, что пустота может ждать. Сначала он должен быть здесь.       Тогда пальцы мальчика, вцепившиеся в мундир герцога, резко разжались, чтобы потом, спустя мгновение, ухватиться снова, но уже не в истерике, а в поиске опоры. Они не говорили более. Мужчина молча поднял вымотанного сына на руки и зачем-то вынес из комнаты – подальше от образа, подальше от игрушек. Ему вдруг захотелось оказаться в своей комнате – ее никто не занимал с тех самый пор. Только горничные исправно поддерживали там порядок, будто находились в перманентном ожидании возвращения молодого господина.        Альберих с благодарностью в душе отметил, что под дверьми никаких любопытных ушей не оказалось. Это, конечно, не означало, что никто в доме не слышал детских воплей. Но все благоразумно позволили им разделить момент боли только на двоих.        Кэйа, зайдя в свои покои, не зажигая свечей, не раздеваясь, как был, опустился на кровать, не выпуская сына из рук. Разморенный недавней истерикой, он уже провалился в болезненный сон. Мужчина, прижимая к себе Альрика, вдруг погрузился в воспоминания. О том, как этот мальчик своим рождением совсем растопил в его сердце лед и осветил все уголки его грязной души.       Он был с ней в тот момент, когда она подарила ему сына. Он знал: малодушно отсиживаться на первом этаже поместья, слушать ее утробные крики боли и ждать было не для него. Он – капитан, принимавший решения на поле боя, не мог прятаться за дверью, когда его личная битва разворачивалась здесь.       Он был с ней, когда она только решительно сказала утром: «Пора». В этом одном слове не было страха, только усталая готовность пройти через огонь. Он был с ней, когда волнами накатывала боль, отпускала, а затем снова поглощала в новом приступе своего апофеоза. Он знал: новая жизнь появляется через самые адские муки. Не раз сам принимал роды у женщин – по долгу службы, в душных крестьянских избах, а то и в полях, посреди кровавой сечи, когда некогда было думать о благоговении, лишь бы выжили оба. И хоть он и справлялся впоследствии о здоровье новоиспеченных мамаш и их отпрысков, они были для него статистикой, частью долга. Сейчас долг был иным. Бесконечным.       От нестерпимой боли, лишь немного приглушаемой дурманом благовоний, корчилась в кровати его супруга, его женщина, его Парадиз, его единственная тихая гавань в мире вечных бурь. Он бесконечно целовал ее мокрые от пота ладони, соленый лоб, позволял ей впиваться пальцами в свои предплечья до крови – готов был отдать всю свою плоть на растерзание, лишь бы вырвать из нее эту муку.       И сейчас он с ужасом вспоминал, как где-то в самой черной, подлой глубине своей души, под ревом ее страданий, начинал ненавидеть. Ненавидеть это слепое, жадное существо внутри нее, этот клубок жизни, рвущийся наружу ценой ее искаженного лица и сорванного голоса. Это была первобытная, животная ярость собственника, чье сокровище уничтожают на его глазах. Мысль, о которой он не смел проронить ни звука, даже самому себе, шепталась из самого нутра: «Умри. Прекрати. Оставь ее в покое». Он был бы готов в тот миг задушить это невидимое чадо собственными руками, лишь бы оно перестало разрывать изнутри плоть его возлюбленной.       Йылдырым кричала, срывая горло в хрип, чувствуя, как кости таза неумолимо, с сухим внутренним хрустом, раздвигаются, освобождая путь чужаку. Она снова и снова хваталась за его руки, стискивала их так, что ее ногти впивались в старые шрамы, шептала сквозь стиснутые зубы извинения за причиняемую ему боль – и снова проваливалась в бездну крика. Повитуха что-то орала, ее команды «тужься!» и «дыши!» тонули в этом хаосе, как щепки в водовороте.       И вдруг... все прекратилось. Резко. Оборвалось на полукрике, перешедшем в стон полного изнеможения. Женщина затихла, обмякнув, и наступила тишина. Не благоговейная, а пугающая. Пустота длиной в одно-два удара сердца, но для Кэйи они растянулись в вечность. Это был Ад ожидания. Бездна, где кончились крики, но не было результата. Мир замер, и в этой паузе в его голове пронеслась леденящая мысль: «Все. Я потерял их обоих». И тогда – оглушительный, яростный, требовательный визг.       Красное тельце, липкое, в крови и первородной смазке, сморщенное и нелепое, выскользнуло в руки повитухи. Помощница, всхлипывая от восторга и усталости, выкрикнула: «Мальчик! У вас мальчик!» – и положила это крошечное, бьющееся в конвульсиях жизни существо на обмякшую, взмыленную грудь Али. И Кэйа увидел чудо.       Оно не было в ребенке. Оно было в ней. В ее лице. Измученное, посеревшее от боли, оно вдруг озарилось. Не просто улыбкой. Светом. Таким чистым, таким всепоглощающим, что ему показалось – в комнате стало ярче. Она посмотрела на это окровавленное, орущее чудо, и вся ее боль, весь ужас минувших часов растворились в этом взгляде.       Ее брови чуть дрогнули, когда тело вытолкнуло послед, но глаз она так и не отвела от сына.       – Ты посмотри, какой он прекрасный, – прошептала она сорванным, хриплым голосом, и в этом шепоте была вся вселенная.       – Да, – выдавил из себя Кэйа, и это было не согласие с ее словами. Это был ответ на ее взгляд. На этот свет. Он не видел в сморщенном личике красоты. Он видел последствие. Дорогую, выстраданную, кровавую цену.       Тихо, будто боясь спугнуть хрупкий миг, он опустился на колени у кровати. Его рука, та самая, что только что желала смерти этому младенцу, сама собой потянулась вперед. Он коснулся крошечной, пульсирующей макушки, покрытой редкими темными волосками, слипшимися от влаги. Кожа под его пальцами была невероятно горячей и живой. И в этот миг сердце в его груди не забилось сильнее – оно перевернулось. Словно огромный, замерзший камень, годами лежавший у него внутри, вдруг раскололся, и из трещины хлынуло что-то теплое и невыносимо острое.       Младенца унесли, обмыли, закутали в белую, мягкую ткань – в саван новой жизни – и вернули матери. Кэйа прилег на кровать, осторожно, как вокруг хрусталя, обняв Али, прижавшись щекой к ее волосам, все еще пахнущим болью и потом. Он чувствовал, как ее истощенное тело слабо вздрагивает, отдавая последнее напряжение.       Малыш на ее руках затих. Его синие, мутные еще глазки блуждали, а потом… будто нашли. Остановились. Не на лице, не на свете лампы. На нем. На Кэйе. Новорожденные видят расплывчатые тени, знал он. Но эта тень смотрела прямо в него. Сквозь кожу, мышцы, ребра –прямо в темный, израненный омут его души. В этот миг Кэйа Альберих понял окончательно и бесповоротно: прятаться кончено. Никакие маски, никакие ледяные стены, никакие тайны прошлого не спасут. Этот беспомощный, всевидящий комочек жизни навсегда стал его зеркалом и судьей.       Любовь нахлынула не как волна нежности, а как приговор. Тяжелый, сладкий, неотвратимый. Он породил его. Своим семенем в ее лоне. И теперь на его плечи легла не просто ответственность. Это была судьба. Быть отцом. Быть щитом. Быть тем, кто стоит между этим хрупким миром в пеленках и всем холодом, жестокостью и болью, которые Кэйа знал так хорошо. Он должен был стать лучше. Должен был выжить. Должен был быть.       – Спасибо. Спасибо тебе, мой Парадиз, – прошептал он, и это слово было обращено и к ней, уснувшей с ребенком на груди, и к нему, засыпающему с сосредоточенной морщинкой на лбу. Спасибо за этот приговор. За эту новую, страшную и прекрасную форму вечности, которую ему теперь предстояло охранять до последнего вздоха.       Поместье погрузилось в глубокую, благоговейную тишину. Даже привычный скрип половиц под шагами слуг казался кощунственным. Дилюк стоял у двери в спальню, превращенную в родильную палату, и не решался постучать. Он, чьи решения были тверды как сталь, чья воля гнула обстоятельства, сейчас чувствовал себя неуклюжим юнцом на пороге святилища. Из-за двери не доносилось ни звука, и эта тишина после многочасовой какофонии боли была страшнее любого крика.       Он приоткрыл дверь без стука, лишь настолько, чтобы заглянуть внутрь. В комнате, пропахшей благовониями, кровью и свежевымытым полом, царил полумрак. Единственная лампа отбрасывала теплый круг света на кровать. В нем, в запутанном гнезде из чистых простыней и одеял, спали Али и ребенок. Она, бледная и невероятно уставшая, дышала глубоко и ровно, ее рука защитным жестом лежала на крошечном свертке у ее груди. Младенец, закутанный в белую ткань, посапывал, его крошечный кулачок покоился у ее шеи.       А у края кровати, спиной к изголовью, сидел Кэйа. Он не спал. Он даже, казалось, не моргал. Его профиль в тусклом свете был резким, как у горной гряды на рассвете, но в его неподвижности не было привычной собранности. Была пустота после бури. Полное, почти оцепеневшее погружение во внутренний мир, границы которого только что перекроились навсегда.       Дилюк осторожно переступил порог, стараясь, чтобы половицы не скрипнули под его весом. Он прошел в комнату и остановился в шаге от брата, все еще не решаясь нарушить эту хрупкую ауру покоя.       – Кэйа, – его голос был тише шелеста листьев за окном. Герцог медленно, словно с огромным усилием, оторвал взгляд от супруги и сына и повернул голову. Его единственный глаз встретился с взглядом Дилюка. В нем не было ни усталости, ни торжества. Было нечто абсолютно новое – чистое, незащищенное, почти растерянное осознание.       – Все…кончено? – тихо спросил Дилюк, кивнув в сторону кровати. Не «как они?», не «кто?». «Кончено?» – как после долгой и страшной битвы.       Кэйа кивнул, едва заметно. Его губы были сухими, потрескавшимися.        – Кончено. Он… выжил. Она… выжила.  В этом коротком «выжила» был отголосок всего пережитого ужаса. Не «родила», не «подарила». Именно выжила.       Дилюк подошел ближе, внимательно всмотрелся в лицо брата. Он видел следы ее ногтей на его предплечьях, мелкие ссадины и синяки. Видел глубокие тени под его глазом, похожие на свежие раны.        – А ты? – спросил он, и в этом вопросе была не снисходительная жалость, а суровая констатация факта.       Кэйа сначала ничего не ответил. Он снова посмотрел на спящих, и его взгляд задержался на крошечном свертке.        – Я… не знаю, – честно выдохнул он. Его голос был хриплым от долгого молчания и сдержанных эмоций. – Кажется, я только что умер и заново родился. Или сходил с ума. Я… я ненавидел его, Дилюк. Пока он был внутри. Желал ему… исчезнуть. Лишь бы она перестала кричать.       Он произнес это без тени пафоса, с леденящей откровенностью человека, заглянувшего в самую темную бездну внутри себя и едва оттуда выбравшегося. Дилюк не моргнул, не осудил. Он лишь тихо кивнул, как будто услышал ожидаемое.        – Это естественно. Когда что-то угрожает твоему самому дорогому… разум отключается.       – Но потом… – Кэйа снова замолчал, подбирая слова, – потом она посмотрела на него. И в ее глазах… Ты не представляешь. Весь ад, через который она прошла… он просто испарился. Остался только этот… свет. – Он сглотнул ком в горле. – И я понял, что если она, вынесшая эту боль, может так смотреть на того, кто ее причинил… то кто я такой, чтобы ненавидеть?       Дилюк молча придвинул тяжелый стул и сел рядом с братом. Теперь они оба смотрели на замученную женщину и мальчика рядом с ней.        – Он на тебя похож, – после паузы сказал Дилюк, всматриваясь в сморщенное личико младенца. – Тот же решительный подбородок. Или это мне кажется?        – Он на нее, – немедленно, почти ревниво возразил Кэйа. – Посмотри на форму бровей. И… и что-то в уголках губ. Это ее улыбка будет.       В его голосе прозвучала нежная, почти незнакомая нота. Дилюк краем глаза посмотрел на брата. На того, кто всегда носил маску легкой насмешки или холодной отстраненности.       – Как назовете? – спросил Дилюк.       – Альрик, – без колебаний ответил Кэйа. – Альрик Альберих.       – Просто Альрик?       – Для начала – достаточно. У него будет время заработать свои титулы и эпитеты. Сам. А пока… пока пусть будет просто Альрик. Наш Альрик.       Слово «наш» повисло в воздухе. Оно включало и его, Дилюка. Без всяких оговорок. Дилюк почувствовал, как в груди что-то екнуло – странная смесь гордости, ответственности и той же растерянности, что была на лице Кэйа.       – Ты понимаешь, что теперь? – тихо спросил Дилюк, и его голос приобрел ту самую стальную, бескомпромиссную ноту, которую Кэйа знал так хорошо.       – Что? – Кэйа насторожился, оторвав взгляд от сына.       – Что твои авантюры, твои ночные вылазки, твоя вечная игра с опасностью… все это теперь имеет цену. Не только твою жизнь. Их жизни. – Дилюк кивнул в сторону кровати. – Одно дело – рисковать собой. Другое – быть эгоистом.       Это не было упреком. Это был приговор. Констатация нового закона мироздания. Кэйа смотрел на него, и в его глазах не было гнева. Было понимание. Полное и безрадостное.       – Я знаю, – прошептал он. – Я только что это осознал. Задолго до того, как он сможет меня назвать… он уже отнял у меня право на глупую смерть.       – Не право, – поправил Дилюк. – Привилегию. Безответственную привилегию сироты, который отвечал только за собственную шкуру. Теперь ты – не сирота. Теперь ты – отец. И глава семьи.       – Он встал, положил тяжелую руку на плечо Кэйа. – Это самый тяжелый доспех, который ты когда-либо примешь. И снять его уже нельзя.       Кэйа кивнул, не отводя взгляда от Альрика. В его позе, в сжатых кулаках была не привычная бравада, а решение. Тяжелое, как свинец, и окончательное, как клятва на мече.       – Я буду его защищать, – сказал он, и это звучало не как обещание, а как обет, высеченный в камне.       – Не только его, – напомнил Дилюк, – и ее. Которая сейчас спит, потому что доверила тебе все, что у нее есть.       На кровати Али пошевелилась во сне, инстинктивно притягивая к себе ребенка. Альрик крякнул, но не проснулся.       – Встань и иди спать, – приказал Дилюк уже мягче. – Я посижу здесь. Тут тебе сейчас делать нечего. Только нервы ей мотать будешь.       – Я не могу их оставить, – слабо попытался возразить Кэйа.       – Оставляешь их со мной. Я посижу. Посмотрю. Принесу ей воды, если проснется. Ребенка покормят, когда надо будет. Ты же все равно сейчас ни на что не годишься, кроме как на пол упасть. Иди.       В голосе Дилюка звучала не грубость, а усталая практичность. Он был как опытный сержант, отводящий в тыл контуженного солдата, пока тот не натворил глупостей. Кэйа попытался подняться, оперся о край кровати, закачался. Дилюк молча протянул руку, помог встать.       – Ладно, – сдался Кэйа, его плечи обвисли под тяжестью невыразимой усталости, – только… если что… сразу меня.       – Если что серьезное – разбужу. Если просто проснется и заорет – справлюсь сам. Иди.       Кэйа, шатаясь, побрел к двери. На пороге обернулся, бросил последний взгляд на кровать. Его лицо в свете ночника было изможденным и потерянным. Не отца, не мужа. Просто человека, пережившего слишком многое за один день.       Он вышел, тихо прикрыв дверь.       В руках Кэйи Альбериха снова был целый мир – как и десять лет тому назад.