1.26. 1993-Й

Тадеушу снилась Москва. Не та Москва, которую он знал позже — суетливая, деловая, с пробками и стеклянными небоскрёбами «Москва-Сити», с сияющими витринами и вечно спешащими людьми. Не та Москва, где он бывал по делам уже в нулевых, когда страна понемногу приходила в себя. И уж точно не та открыточная, пафосная Москва, которую показывают иностранцам — с золотыми куполами Кремля, с широкими проспектами, с нарядными площадями и ухоженными парками. Ему снилась другая Москва. Москва октября 1993-го. Он стоял на Садовом кольце, и мир вокруг был выцветшим, серым, будто старый советский телевизор с плохой настройкой. Серое небо, низкое, тяжёлое, давило на плечи. Серые дома с облупившейся краской и тёмными провалами окон. Серые лица людей, которые бежали куда-то, прятались по подворотням, жались к стенам, закрывали головы руками. Воздух был густым, вязким, пропитанным гарью и чем-то металлическим, въедливым — так пахнет кровь, если её много, если она пролилась на асфальт и уже начала сворачиваться, смешиваясь с пылью и копотью. Вдалеке стреляли. Тадеуш знал этот звук. Он слышал его не в кино, не в учебных тирах, а вживую, и мозг намертво впечатал его в подкорку. Автоматные очереди — короткие, злые, очередями по три-пять патронов. Одиночные винтовочные выстрелы — более глухие, тяжёлые, от них эхо гуляло между домами. И иногда — глубокие, утробные хлопки, от которых закладывало уши и вибрировало в груди. Танки. Танки стреляли по зданию. Тадеуш хотел двинуться с места, но ноги не слушались. Они будто приросли к асфальту, налитые свинцом. Он стоял посреди пустой улицы — совершенно пустой, если не считать тех, кто уже не бежал, — как живая мишень, и смотрел на Белый дом. Тот самый Белый дом, где ещё вчера заседали депутаты, где кипели страсти, где решалась судьба страны. Сегодня из его окон валил густой чёрный дым, стены были покрыты копотью, а в некоторых местах зияли чёрные провалы — следы попаданий. Кто-то кричал. Рядом. Очень близко. Тадеуш с трудом повернул голову — шея двигалась будто сквозь патоку — и увидел. На асфальте, в луже крови, которая растекалась всё шире, заливая серый асфальт чёрным, лежал человек. Молодой парень, почти мальчишка. Лет восемнадцать, может, двадцать. В куртке-«аляске» — такие тогда были у всех, тёмно-синие, с капюшоном на синтепоне, — и в потрёпанных джинсах. Лицо белое, как мел, искажённое гримасой боли и ужаса. Он пытался зажать рану на шее. Пальцы, уже все в крови, судорожно сжимали горло, но кровь всё равно хлестала сквозь них, толчками, заливая лицо, куртку, асфальт. Глаза парня — огромные, расширенные, безумные — смотрели прямо на Тадеуша. «Помоги... — прохрипел он, и в этом хрипе слышалось что-то страшное, предсмертное, когда воздух уже смешивается с кровью и выходит из лёгких с бульканьем. — Помоги, брат... помоги мне... я не хочу... не хочу умирать...» Тадеуш рванулся к нему. Всей своей волей, всем существом, забыв про опасность, про стрельбу, про всё. Он шагнул вперёд, протянул руку, чтобы зажать рану, чтобы остановить кровь, чтобы... Пальцы прошли сквозь тело. Сквозь плечо, сквозь куртку, сквозь плоть. Как сквозь туман. Как сквозь пустоту. Как сквозь небытие. Тадеуш смотрел на свою руку, которая должна была касаться живого человека, а проходила насквозь, и не мог понять, что происходит. Он не был здесь? Он был тенью? Призраком, который может только смотреть, но не может помочь? Парень дёрнулся в последний раз, выгнулся дугой, и затих. Его глаза, широко открытые, уставились в серое, равнодушное небо. Зрачки остекленели, кровь перестала хлестать — просто вытекла вся, оставив после себя чёрную лужу. А стрельба всё продолжалась. Где-то совсем близко, за углом, застрочил пулемёт — длинная, злая очередь. Где-то кричали «ура» — страшное, нечеловеческое «ура», от которого кровь стыла в жилах. Где-то плакала женщина — навзрыд, в голос, и этот плач перекрывал даже выстрелы. Тадеуш стоял посреди этого кошмара, смотрел на свои пустые руки, на руки, которые не смогли помочь, не смогли даже коснуться, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он снова был там. В том октябре. В том аду. Беспомощный. Ненужный. Ничтожный. Он проснулся рывком, как вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, на лбу выступил холодный пот. Он сел на кровати, тяжело дыша, и несколько секунд просто смотрел в темноту, пытаясь понять, где он. Токио. 2018 год. Квартира на семнадцатом этаже. Ночь. Не Москва. Не 1993-й. Не та кровавая осень. Он провёл рукой по лицу, вытирая пот, и заставил себя дышать ровнее. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Этот сон приходил к нёму нечасто, но всегда — как по расписанию. В моменты стресса, усталости, когда мозг переставал контролировать подсознание. После напряжённых операций, после провалов, после отчётов, которые заставляли вспоминать всё, что он видел за эти годы. Сегодняшний отчёт был слишком подробным. Слишком много деталей. Слишком много имён, лиц, событий. Мозг перегрузился и выбросил на поверхность самое страшное. Тадеуш посидел ещё минуту, восстанавливая дыхание, потом встал. Ноги дрожали, но он заставил себя сделать шаг. Потом другой. Он вышел из своей комнаты и бесшумно, по-кошачьи, двинулся в сторону гостиной, где на диване спал Климент. Тот лежал на спине, раскинув руки, и тихо посапывал. Пижама с оленями сбилась набок, кудри разметались по подушке, лицо было безмятежным — счастливым, почти детским. Один олень на груди смотрел прямо на Тадеуша с немым укором. Климент спал. Просто спал, без снов, без кошмаров, без воспоминаний о том, что было тридцать лет назад. Иногда Тадеуш завидовал ему этой способности — отключаться от прошлого, как будто его не существовало. Климент мог вспоминать, мог рассказывать, мог смеяться над старыми историями, но они не жгли его изнутри. Не просыпались по ночам холодным потом. Тадеуш постоял над диваном, глядя на спящего напарника. Потом медленно, очень осторожно, протянул руку и погладил его по голове. По этим вечно растрёпанным, непослушным кудрям. Климент во сне что-то пробормотал — кажется, «сгущёнка» — и перевернулся на другой бок, подставляя голову под руку. Как кот, который знает, что его гладят, и одобряет этот процесс. Тадеуш убрал руку, поправил сползшее одеяло и бесшумно вышел из комнаты. Вернулся к себе, лёг на кровать, уставился в потолок. Мысли всё ещё крутились вокруг того сна. Вокруг того парня в «аляске», которого он не смог спасти даже во сне. Вокруг тех лет, когда страна разваливалась на части, а они, молодые, зелёные, только начинали свой путь. Сейчас, глядя в потолок токийской квартиры, слушая далёкий гул ночного города, он думал о том, как же всё изменилось. Как они изменились. Из тех мальчишек, которые не знали, куда бежать и кого защищать, превратились в этих... в этих. Интересно, что бы сказал тот парень из 93-го, если бы увидел его сейчас? Сорокапятилетнего мужика в теле подростка, который живёт в Токио, следит за японскими магами и ест сгущёнку с лучшим другом. Наверное, не поверил бы. Тадеуш усмехнулся в темноте и закрыл глаза. Дыхание постепенно выровнялось, сердце перестало колотиться. Тепло из комнаты Климента, кажется, просачивалось под дверь, согревая и его тоже. Завтра в школу. Снова уроки, снова наблюдение, снова этот мелкий Уй Уй со своими провокациями и Годжо, который неизвестно где и что задумал. Завтра будет новый день. А сегодня — просто ночь. И кошмар, который уже прошёл. Через пять минут Тадеуш спал. ГДЕ-ТО В КВАРТИРЕ, ЧЕРЕЗ ЧАС Климент проснулся от того, что замерз. Одеяло сползло на пол, и он, не открывая глаз, пошарил рукой в поисках — и нащупал край. Подтянул обратно, закутался с головой и снова провалился в сон. Ему снилась красивая молодая женщина с родинкой под глазом и медицинском халате. Он лежал у нее на коленках, кудри рассыпались у нее по ногам, а она поглаживала его и кормила яблочным штруделем с ложечки. Хороший сон. О том, что Тадеуш заходил к нему ночью, он не узнает никогда. И, наверное, это к лучшему. УТРО В семь утра зазвонил будильник. Тадеуш открыл глаза, потянулся и встал с кровати с обычным своим каменным лицом. Никто бы не сказал, что этой ночью у него был кошмар. Никто бы не догадался, что он вообще способен на такие эмоции. Он зашёл на кухню, поставил чайник, достал кофе. Через десять минут из комнаты выполз Климент — лохматый, сонный, в той же пижаме. «Доброе, Тадек, — зевнул он, падая на стул. — Как спалось?» Тадеуш посмотрел на него, помедлил секунду, потом ответил: «Нормально. А тебе?» «Огонь, — Климент потянулся, хрустнув позвоночником. — Сгущёнка снилась. Целое море сгущёнки. Я там плавал и ложкой черпал. Жаль, проснулся. А то бы наелся на год вперёд». Тадеуш усмехнулся уголком губ. «Собирайся. В школу опоздаем». «Ага, сейчас, — Климент зевнул. — Только кофе выпью. И печенье съем. И ещё раз кофе. И тогда, может быть, соберусь». За окном вставало солнце. Начинался новый день. P.S. от Тадеуша, записано в блокноте мелким почерком: «Ночью был кошмар. 1993-й. Москва. Белый дом. Не будил Климента. Зачем? У него свои демоны, у меня — свои. Утром он сказал, что ему снилась сгущёнка. Хорошо, что хоть кому-то снятся приятные вещи». P.P.S. от утра, просто так: «Двое агентов сидят на кухне, пьют кофе и готовятся к новому дню. Один не знает, что другой ночью гладил его по голове. Другой не расскажет. Так и живут».