1.30. Вечер. Улицы Токио. После гостей у Уй Уя.

Они вышли из подъезда, и дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Вечерний Токио встретил их привычным шумом — где-то вдалеке гудели машины, где-то рядом пролетел велосипедист, из окна первого этажа доносились звуки телевизора. Обычная жизнь огромного города, которой не было никакого дела до двух агентов, только что проведших несколько часов в гостях у маленького мальчика. Климент шёл чуть впереди, засунув руки в карманы, и довольно улыбался своим мыслям. Его кудри растрепались на вечернем ветру, рюкзак болтался на одном плече, и весь его вид выражал полное удовлетворение жизнью. — Тадек, — сказал он, не оборачиваясь. — А ведь он правда хороший. Уй Уй. Я сначала думал — ну, мелкий шпион, брат той тётки с воронами, всё такое. А он просто пацан. Которому друзей не хватает. Тадеуш шёл рядом, чуть сзади, как всегда контролируя периметр. Его лицо было спокойным, но мысли работали в привычном режиме — анализ, оценка, прогноз. — Да, — коротко ответил он. — Хороший. И печенье у него вкусное. Прямо как бабушка пекла. Помнишь, в Хабаровске была тётка в столовой, которая пекла эти... как их... «картошка» назывались? Такие же рассыпчатые. — Помню. — А аниме это дурацкое... Ну про чушпана. Я думал, упаду от смеха, когда тот тип в повязке начал про гитару философствовать. Прямо как Год... — Климент запнулся, — ну, как некоторые. Тадеуш ничего не ответил, но краем глаза отметил, что напарник вовремя прикусил язык. Хорошо. Значит, не совсем потерял голову. Они свернули в переулок, сокращая путь к станции. Здесь было тише, только где-то вдалеке лаяла собака да шуршали листья под ногами. Фонари горели тускло, создавая атмосферу старого кино. — Слушай, — продолжил Климент, явно войдя во вкус. — А давай завтра ещё печенья купим? Ну, ему. В благодарность. Или maybe какую-нибудь фигурку? У него там коллекция, я заметил. Можно что-нибудь из аниме, он обрадуется. — Климент. Голос Тадеуша был ровным, но в нём появилась та самая стальная нотка, которая обычно ничего хорошего не предвещала. Климент, не оборачиваясь, продолжил: — Ну а что? Он же наш друг теперь. Друзьям надо подарки дарить. Это нормально. Мы же не можем просто так... — Климент. Остановись. Климент замер. Он медленно повернулся и увидел лицо Тадеуша. Обычно невозмутимое, сейчас оно было напряжённым. Не злым, нет — именно напряжённым. Как будто он решал сложное уравнение и ответ никак не сходился. — Что? — спросил Климент осторожно. — Что случилось? Тадеуш подошёл ближе. Они стояли в переулке вдвоём, и в полумраке его голубые глаза казались почти белыми. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он тихо. — В смысле? — Климент искренне не понимал. — Мы проводили пацана домой, посидели у него, чай попили. Что здесь такого? — Ты с ним разговаривал. Ты смеялся. Ты ел его печенье. Ты смотрел с ним аниме. Ты называешь его другом. — Ну да. А что, нельзя? Тадеуш сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. — Климент. Ты агент. Ты на задании. Этот мальчик — не просто ребёнок. Он брат женщины, которая, по нашим данным, является магом высокого уровня. Он сам, возможно, обладает способностями. И ты сейчас ведёшь себя так, будто вы старые приятели, которые встретились в парке. Климент нахмурился. — Тадек, ты чего? Я же не дурью маюсь. Я просто... ну, по-человечески. Он же ребёнок. Ему страшно одному. Ты сам видел, как он в метро дёргался. — Я видел, — ровно ответил Тадеуш. — И я понимаю. Но наша работа — не жалеть, не сочувствовать и не дружить. Наша работа — наблюдать, анализировать и докладывать. Всё. Климент отступил на полшага. Его лицо медленно менялось — от недоумения к обиде. — Ты серьёзно? Ты сейчас мне будешь читать лекцию про работу? Я, между прочим, двадцать лет в органах. Я знаю, что такое работа. — двадцать лет, — повторил Тадеуш. — И за эти двадцать лет ты ни разу не научился держать дистанцию. Ты всегда лезешь в душу. Ко всем. К объектам, к свидетелям, даже к прохожим. Это твоя слабость, Климент. И она может нас погубить. Климент открыл рот, чтобы возразить, но Тадеуш поднял руку, останавливая его. — Сегодня ты чуть не проговорился про Годжо. Ты начал говорить «как Год...» и только чудом остановился. А если бы не чудом? Если бы этот мальчик услышал? Если бы он передал сестре? Ты представляешь, что тогда будет? Климент сглотнул. Он помнил этот момент. Действительно, чуть не ляпнул. — Но я же не... — Ты не, — перебил Тадеуш. — Сегодня не. А завтра? Послезавтра? Когда вы станете ещё ближе? Когда он начнёт тебе доверять ещё больше, и ты расслабишься окончательно? Они замолчали. В переулке было тихо, только ветер шелестел листвой. Где-то далеко проехала машина. — Тадек, — сказал Климент тихо. — Я понимаю, что ты прав. Но... он же просто ребёнок. У него никого нет, кроме сестры. А сестра вечно на работе. Он один. Ему страшно. Я не могу просто... не могу делать вид, что мне всё равно. — Ты не должен делать вид, что тебе всё равно, — Тадеуш говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась усталость. — Ты должен помнить, кто ты и зачем ты здесь. Ты можешь быть с ним добрым. Можешь помогать. Можешь даже... дружить, если это вписывается в легенду. Но ты не должен терять голову. Ты не должен забывать, что каждый твой шаг, каждое слово может быть использовано против нас. Климент молчал, глядя в землю. — Я понимаю, — наконец сказал он. — Правда понимаю. Просто... иногда сложно. Очень сложно. — Знаю, — Тадеуш положил руку ему на плечо. — Мне тоже сложно. Но мы справлялись тридцать лет. Справимся и дальше. Климент кивнул. Потом поднял голову и попытался улыбнуться — своей обычной кривой улыбкой. — Ладно, командир. Буду паинькой. Обещаю. Тадеуш посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, произнёс: — Ты говоришь это каждый раз. И каждый раз я тебе верю. А потом ты опять выкидываешь какой-нибудь номер. — Ну, я же творческая личность, — попытался отшутиться Климент. — Мне положено. — Климент. Голос Тадеуша изменился. В нём появилось что-то новое — холодное, официальное, почти чужое. Климент замер. — Ты помнишь, что передала нам полковник перед отъездом? Климент сглотнул. Он помнил. Он очень хорошо помнил тот разговор в Хабаровске, когда полковник Соколова, глядя на них своим ледяным взглядом, вручила Тадеушу небольшой пластиковый контейнер. — Помню, — сказал он тихо. — Ты помнишь, что она сказала? — «На случай, если Климент совсем слетит с катушек», — процитировал Климент, и голос его дрогнул. Тадеуш кивнул. — Правильно. И ты знаешь, что это за таблетки? Климент молчал. Он знал. Он видел, как их тестировали на добровольцах в Хабаровске. Видел, что происходит с человеком после них. Не смертельно, нет. Но достаточно, чтобы больше никогда не захотелось выпендриваться. — Это не наказание, — продолжил Тадеуш, и его голос стал мягче. — Это защита. От тебя самого. Если ты перестанешь контролировать себя, если ты подставишь операцию, если ты подвергнешь опасности нас обоих — я буду обязан это сделать. Не потому что я злой. А потому что другого выхода не будет. Климент стоял, опустив голову. Его плечи слегка дрожали. — Тадек, — прошептал он. — Ты ведь не серьёзно? Ты не станешь... — Не хочу, — честно ответил Тадеуш. — Очень не хочу. Но если придётся — сделаю. Потому что на кону не только мы. На кону — сотни людей, которые даже не знают о нашем существовании. На кону — вся операция. И я не позволю тебя её провалить из-за того, что ты не смог держать себя в руках. Тишина. Только ветер и далёкие звуки города. Климент поднял голову. В его глазах не было обиды или злости. Только понимание. — Я понял, — сказал он твёрдо. — Честно. Я больше не буду... не буду выпендриваться. Буду делать всё, как надо. Обещаю. Тадеуш смотрел на него ещё несколько секунд. Потом кивнул. — Хорошо. Идём. Они пошли дальше. Климент теперь шёл ровно, собранно, без обычной развязности. Он не улыбался, не шутил, не комментировал прохожих. Просто шёл и смотрел перед собой. Тадеуш шёл рядом и молчал. Внутри у него всё сжималось от того, что пришлось это сделать. Он ненавидел такие разговоры. Но другого способа достучаться до Климента не было. Только через страх. Только через напоминание о том, что на кону. Они подошли к станции метро. Народу было немного — час пик уже прошёл. Климент купил билет, прошёл через турникет и остановился, ожидая Тадеуша. — Тадек, — сказал он тихо, когда они спускались на платформу. — Спасибо. — За что? — удивился Тадеуш. — За то, что не даёшь мне совсем с ума сойти. За то, что... ну, ты понял. Тадеуш ничего не ответил. Только слегка сжал его плечо на секунду — жест, понятный только им двоим. Подошёл поезд. Они вошли в вагон, сели на свободные места. Климент уставился в окно, за которым мелькали огни туннеля. Тадеуш сидел рядом, контролируя обстановку. Оба молчали. Каждый думал о своём. Климент — о том, как легко можно потерять всё, если забыть, кто ты есть на самом деле. Тадеуш — о том, как тяжело быть тем, кто должен напоминать. Поезд мчался сквозь ночной Токио, унося их домой. Они вышли из стеклянных дверей станции метро, и вечерний воздух Токио обрушился на них привычной смесью запахов — выхлопные газы, жареные каштаны с уличного лотка неподалёку, влажная листва и едва уловимая сладость цветущих где-то вдалеке цветов. Час пик уже давно схлынул, и пристанционная площадь была почти пуста — только несколько усталых офисных работников брели к парковке, да пожилая пара с маленькой лохматой собакой неспешно прогуливалась вдоль витрин. Климент вышел первым, на секунду задержался, вдыхая воздух полной грудью, словно пытаясь выветрить из лёгких тяжёлый разговор, состоявшийся совсем недавно. Его кудри растрепались на лёгком ветру, рюкзак привычно болтался на одном плече, и в его движениях чувствовалась та особенная усталость, которая бывает только после долгого дня, наполненного эмоциями. Тадеуш появился следом, бесшумно, как тень. Его глаза уже привычно сканировали пространство — лица, машины, тёмные углы, возможные пути отхода. Автоматизм, выработанный десятилетиями работы, не отключался никогда. Даже сейчас, после долгого вечера, после разговора, который дался ему тяжелее, чем он готов был признать. — Налево, — коротко сказал он, кивая в сторону тёмной арки, ведущей от основной улицы в глубину квартала. — Через парк быстрее. И спокойнее. Климент кивнул, не задавая вопросов. Он понимал логику — парк в это время почти пуст, фонари там горят тускло, можно двигаться быстро, не привлекая внимания. Для них, двоих людей, которые привыкли быть незаметными, это был идеальный маршрут. Они свернули с освещённой улицы и вошли в арку. Здесь было тише — гул машин остался позади, только где-то вдалеке лаяла собака да шуршали под ногами мелкие камешки. Стены арки были покрыты граффити — яркие, кричащие рисунки, которые в темноте казались просто тёмными пятнами. — Тадек, — тихо сказал Климент, когда они вышли с другой стороны и оказались на краю парка. — Я хотел сказать... насчёт того разговора. Про таблетки. Тадеуш не ответил, но слегка замедлил шаг, давая понять, что слушает. — Я понимаю, почему ты это сказал, — продолжил Климент, глядя себе под ноги. — Правда понимаю. Я иногда действительно... перехожу границы. И мне нужен кто-то, кто меня остановит. Но знать, что у тебя есть эти таблетки... что ты готов их применить... это тяжело. Они вошли в парк. Здесь было темно, только редкие фонари разгоняли тьму тусклым жёлтым светом. Дорожка была посыпана гравием, который тихо хрустел под ногами. Вокруг росли старые деревья — клёны, дубы, какие-то кустарники, названий которых Климент не знал. Воздух здесь пах иначе — сыростью, прелой листвой и чем-то ещё, неуловимо лесным, хотя до настоящего леса были сотни километров. — Ты думаешь, мне легко? — спросил Тадеуш, не поворачивая головы. — Ты думаешь, я хочу это делать? Климент посмотрел на него. В полумраке лицо Тадеуша казалось высеченным из камня — те же резкие черты, тот же холодный, аналитический взгляд. Но Климент знал его тридцать лет. Он видел то, что не видели другие. Лёгкую напряжённость в линии плеч. Слишком ровную походку — признак того, что внутри идёт борьба. — Я знаю, что не хочешь, — тихо ответил Климент. — Просто... иногда мне кажется, что я для тебя — обуза. Что ты тащишь меня всю жизнь, а я только создаю проблемы. Тадеуш остановился. Он остановился так резко, что Климент, не ожидавший этого, сделал лишних два шага, прежде чем тоже замереть и обернуться. — Посмотри на меня, — сказал Тадеуш. Климент посмотрел. В свете далёкого фонаря его глаза казались почти чёрными, но в них не было того холода, который так пугал посторонних. — Ты не обуза, — сказал Тадеуш. Каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Ты — единственный человек, который выдержал меня все эти годы. Ты — мой друг. Мой напарник. Моя семья. Если я храню эти таблетки, то только потому, что боюсь за тебя. Боюсь, что в какой-то момент ты заиграешься, и я не смогу тебя спасти иначе. Климент молчал. Он чувствовал, как к горлу подступает комок, и злился на себя за эту слабость. — Я не хочу их применять, — продолжил Тадеуш. — Никогда. Но если другого выхода не будет — я применю. И буду ненавидеть себя за это каждый день до конца жизни. Но ты будешь жив. И операция будет спасена. А с остальным мы разберёмся потом. Они стояли посреди тёмной парковой аллеи, двое мужчин в телах подростков, с тридцатью годами совместной работы, совместных потерь и совместных побед за плечами. Вокруг шуршали листья, где-то далеко гудел город, а здесь, в этом маленьком островке тишины, решались вопросы поважнее любых операций. — Я понял, — наконец сказал Климент. — Честно. Я постараюсь... я буду следить за собой. Обещаю. Тадеуш кивнул и двинулся дальше. Климент пошёл рядом, чуть сзади, как всегда. Некоторое время они шли молча. Дорожка петляла между деревьями, иногда открывая вид на тёмные лужайки или заросли кустарника. Где-то в ветвях ухнула сова — или показалось. — Знаешь, — вдруг сказал Климент, и в его голосе появились привычные нотки, но сдержанные, приглушённые, — а ведь Уй Уй напомнил мне одного парня. Давно, ещё в Польше, когда я был совсем мелким. Тадеуш молча ждал продолжения. Он знал, что Климент редко говорит о прошлом — слишком много боли. Но если начал, значит, доверяет. — Был у меня друг в школе, — продолжил Климент, глядя куда-то в темноту. — Тадеуш по имени, кстати. Представляешь? Тоже Тадеуш. Только он был польский, а ты чешский. Но характер — вылитый ты. Спокойный, рассудительный, вечно меня останавливал, когда я лез не в своё дело. — И что с ним стало? — тихо спросил Тадеуш. Климент помолчал. Дорожка сделала поворот, и они вышли к небольшому пруду, чёрная гладь которого отражала редкие звёзды. — Не знаю, — ответил он. — Когда мы уезжали из Польши, я его больше не видел. Писал письма, но они возвращались. Наверное, тоже уехал куда-то. Или... — он не договорил. Тадеуш положил руку ему на плечо — короткое, твёрдое прикосновение, означавшее: «Я здесь. Я никуда не денусь». — Ты поэтому так привязался к Уй Ую? — спросил он. — Потому что он похож на того мальчика? Климент задумался. — Не знаю, — сказал он честно. — Может быть. Но он просто... он такой беззащитный, понимаешь? За всей этой его хитростью, за этим умением прятаться — он же ребёнок. Которому страшно. Который хочет, чтобы кто-то был рядом. Я это чувствую. — Я понимаю, — тихо сказал Тадеуш. — Правда понимаю. Но мы не можем быть ему семьёй. Мы — работа. — Знаю, — вздохнул Климент. — Знаю. Просто иногда так хочется забыть об этом. Хотя бы на час. Они пошли дальше, обходя пруд по тропинке. Где-то в камышах плеснула рыба — или лягушка, или кто-то ещё, кто живёт в таких местах. Климент вдруг зябко повёл плечами. — Холодно, — сказал он. — В Японии вечером всегда так? Или мне кажется после нашей хабаровской зимы? — Здесь климат мягче, — ответил Тадеуш. — Но вечером действительно прохладно. Особенно в парке, у воды. — Надо было куртку взять, — проворчал Климент. — Но я же думал: быстро до метро, от метро до дома, чего там. А теперь вот... — он поёжился. Тадеуш, не говоря ни слова, снял свою лёгкую ветровку и накинул ему на плечи. — Тадек, ты чего? — удивился Климент. — Ты же сам замёрзнешь. — Я теплее одет, — коротко ответил Тадеуш. И у меня организм крепче. Не спорь. Климент хотел возразить, но промолчал. Он просто запахнулся в куртку, которая пахла Тадеушем — знакомым запахом, который он узнал бы из тысячи, — и они пошли дальше. — А помнишь, — вдруг сказал Климент, — как мы в Хабаровске зимой на лыжах ходили? Ты ещё тогда упал и чуть не сломал ногу, а я ржал как ненормальный. — Ты ржал, пока не понял, что мне действительно больно. А потом нёс меня на себе три километра до базы, — напомнил Тадеуш. — Ну, не три. Два с половиной. — Три, — твёрдо сказал Тадеуш. — Я считал шаги. Климент фыркнул. — Вечно ты всё считаешь. Шаги, калории, носки... У тебя мания какая-то. — Это не мания, это системный подход к жизни. — Это мания, — повторил Климент. — Но я тебя за неё и люблю. Ты — мой якорь. Без тебя я бы давно уплыл в какие-нибудь дебри и сгинул. Тадеуш ничего не ответил, но краем глаза Климент заметил, что уголок его губ чуть дрогнул — высшее проявление эмоций у этого человека. Они подходили к концу парка. Впереди уже виднелся выход на освещённую улицу, где горели фонари, ездили машины, ходили люди — обычная вечерняя жизнь мегаполиса. Ещё несколько минут, и они выйдут из этого тихого, тёмного убежища в шумный и яркий мир. — Знаешь, Тадек, — сказал Климент, замедляя шаг. — Я вот что думаю. Сколько бы мы ни работали, сколько бы ни было операций, заданий, командировок... главное, что мы есть друг у друга. Правда. Тадеуш тоже замедлился. Он посмотрел на Климента — на его растрёпанные кудри, на куртку, которая была ему великовата, на усталые, но живые глаза. — Правда, — ответил он просто. Они стояли на границе парка и города. Впереди шумел Токио, позади шуршали листьями старые деревья. Между ними — тишина и понимание, которое не нуждалось в словах. — Пошли, — сказал Тадеуш. — До дома десять минут. — Пошли, — кивнул Климент. Они сделали шаг вперёд, к свету, к улице, к дому. И в этот момент где-то в глубине парка, там, откуда они только что пришли, раздался странный звук. Не крик, не шум — скорее вибрация, которую Климент почувствовал скорее телом, чем ушами. Оба замерли. — Что это было? — прошептал Климент, инстинктивно пригибаясь. Тадеуш молчал, прислушиваясь. Его глаза сканировали темноту, пытаясь уловить источник звука. Звук повторился — громче, ближе. И теперь в нём можно было различить отдельные составляющие: тяжёлые удары, треск ломаемых веток, и что-то похожее на крик — нет, не крик, скорее боевой выклич, полный напряжения. — Там что-то происходит, — тихо сказал Тадеуш. — Метрах в двухстах, не дальше. — Надо уходить, — так же тихо ответил Климент, но в его голосе не было уверенности. — Надо просто уйти, пока нас не заметили. Тадеуш кивнул. Они уже собрались двинуться к выходу, как вдруг... Из-за кустов, метрах в пятидесяти от них, вылетела фигура. Девушка с длинными тёмными волосами, собранными в хвост, в странной одежде, с копьём в руках. Она двигалась с нечеловеческой скоростью, перекатилась через плечо и исчезла за деревьями, откуда донеслись новые звуки битвы. Климент и Тадеуш замерли, прижавшись к стволу старого дуба. — Ты видел? — выдохнул Климент. — Видел, — так же тихо ответил Тадеуш. Они переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Мы должны это увидеть». Решение было принято без слов. Они бесшумно скользнули в тень и двинулись в сторону звуков, туда, где разворачивалось нечто, что им не предназначалось видеть. Через несколько минут они займут позицию в кустах рододендронов, достанут камеру и станут свидетелями битвы, которая навсегда изменит их представление о мире, в который они попали. Но это будет потом. А пока они просто движутся сквозь темноту, два человека в телах подростков, два друга с тридцатилетним стажем, два агента, которые снова делают то, что умеют лучше всего — наблюдают. Парк затихает за их спинами. Впереди — неизвестность.