Часть 10. Дочерний долг

К началу апреля Петербург стал преображаться на глазах. Снег стремительно таял, сходили сугробы, по тротуарам бежали ручьи. Лед на Неве трещал, распадался, переливаясь на солнце. Синева небес контрастировала с унылой серостью зданий и, простираясь до кромки земли, наполняла все вокруг предчувствием чего-то нового, прекрасного; наполняла жаждою жизни. В том, что многие незамужние девушки разъезжали по столице без сопровождения, с некоторых пор не было ровным счетом ничего предосудительного, однако Дарью, обладательницу притягательной наружности, сильно ограничивали в свободе передвижения. Как читателю уже известно, в гимназию Дашу провожала Зиночка, а забирал ее с занятий старый тетушкин слуга по имени Егор. Конечно же, Дашу несколько тяготила столь неусыпная опека. В субботу у Даши было только три урока, и Егор, прибывший немного загодя, по обыкновению встретил ее у гимназических ворот. — Матушка ваша с утра письмецо прислала, — улыбаясь беззубой своею улыбкой и жмурясь от лучей солнца, сообщил он. — С настоятельной просьбою, чтобы вы, милая барышня, всенепременно нынче были дома. Даша нахмурилась. — Что бы это значило… — растерянно пробормотала она и передала Егору свой ранец с книгами. — Как-никак, истосковались по вам батюшка с матушкой, — отвечал он. — Садитесь, барышня, скорее! Едемте к ним! Егор усадил Дарью в пролетку, уселся рядом и велел извозчику ехать к Забалканскому проспекту. *** Дом владельца Кирпичного завода и небольшой Ткацкой фабрики, купца второй гильдии Александра Максимовича Мелецкого, окруженный высоким деревянным забором, стоял вдоль Забалканского проспекта между зданием Ткацкой фабрики и живописным прудом, именуемым Озерце. Перед домом простиралась лужайка, окайменная осинами и ивами, и длинный ряд хозяйственных построек. Дом был двухэтажный, бревенчатый, просторный и светлый благодаря своим огромным окнам. Первый этаж отличался изумительно красивым паркетом с узорчатым орнаментом, а на втором этаже паркет был выложен мелкой ёлочкой. Внутренние стены дома, обшитые досками, были отполированы так, что при освещении отсвечивали золотистым блеском. На второй этаж, где располагалось шесть комнат, в том числе, и Дашина спальня, вела деревянная винтовая лестница с фигурными балясинами. Егор распахнул перед Дашей калитку, и им навстречу вышел внушительных размеров старый меделян по кличке Лев, которого подарили соседи купцу Мелецкому, когда Дарья была еще малюткой. Лев облизал юной хозяйке руки, прислонил свою тяжелую голову к ее ногам и медленно, словно нехотя, повилял хвостом… Даше Лев всегда казался существом необыкновенным, наделенным разумом и чуткой душой. — Вот я и приехала, Лев! Как ты тут? Скучал без меня? — ласково спросила она. Лев печально поглядел на юную хозяйку своими старческими мутными глазами, потыкал мордой руку стоящего позади Даши Егора, вернулся к будке и улегся подле нее. — Я к тебе еще обязательно приду, вкусненького принесу, — пообещала Даша и в сопровождении Егора прошла мимо хозяйственных построек, промеж домика для прислуги и кузницы и, завернув за конюшню с коровником, оказалась на дорожке, ведущей прямиком к парадному крыльцу дома. Ей казалось, будто она только теперь заметила, насколько сильно всё, кроме дома, обветшало, пришло в запустение. Даша слышала, как отец не раз заговаривал с матерью о том, что их семья находится на грани разорения, и спасти положение может только чудо. Дарья была второй дочерью купца Мелецкого, и отец рассчитывал «с толком» выдать ее замуж. Свою старшую дочь Елену, бледную тень младшей, Мелецкий долго не мог «пристроить». Потенциальные женихи приходили к ним домой, заглядывались на Дарью и забывали, что собирались свататься к Елене. Тогда Дарью стали прятать в комнатах, не допускали ее к гостям, но и это не помогло — все никак не складывалось у Елены с замужеством. То жених отцу не нравился, то Елена жениху. Кончилось дело тем, что двадцатидвухлетняя Елена встретила свою судьбу в омнибусе, когда возвращалась домой с физико-математических женских курсов. Она садилась в омнибус, и подол ее платья зацепился вдруг за острый выступ ступени. Молодой офицер, терпеливо ожидавший посадки, помог Елене высвободить ее юбки, что удалось не сразу, а после крайне неловкой возни. По салону прошелся шепоток: мол, согласно поверью, зацепиться подолом — к несчастью. Едва офицер успел вскочить на подножку, омнибус тронулся. Елена сконфузилась, торопливо пробралась в дальний угол салона. Смущенная улыбка необыкновенно шла к ее раскрасневшемуся лицу, и офицер всю дорогу глядел да глядел на нее, устроившись на противоположном сиденье, и проехал свою остановку, в чем не постеснялся после признаться своей нечаянной милой попутчице. Так Елена с Михаилом и познакомились, а через два с половиною месяца сыграли свадьбу и поселились в его пятикомнатной квартире на Моховой улице. Даша была искренне рада за сестру и любила время от времени расспрашивать Елену о подробностях первой встречи с Михаилом, которую находила очень романтичной. Это случилось полтора года назад, а теперь купец Мелецкий остро нуждался в средствах, чтобы рассчитаться с государственными и личными долгами, поправить дела завода и «выплыть на поверхность». Беда началась с афер управляющего Алексеева, которые были обнаружены в тот момент, когда у завода возникли финансовые сложности из-за высокой конкуренции. Фабричное дело тоже понемногу затухало, потому как сырье закупалось с заводских доходов. Вся надежда была на красавицу Дарью, на ее «удачливое» замужество. В семье подрастали еще трое сыновей пяти, семи и десяти лет. Для улучшения финансового положения Мелецкому необходим был немалый капитал. И с помощью опытной свахи наследник вожделенного капитала скоро был найден — им оказался некто Валентин, тридцативосьмилетний сын известного петербургского заводчика Бориса Константиновича Перевенцева — купца второй гильдии, потомственного почетного гражданина, владельца двух заводов — деревообрабатывающего и стеклоплавильного. Мелецкий хоть и считал, что великовозрастный Валентин — не пара для его молоденькой красавицы Даши, был весьма рад удачной находке. Глава семейства в благоприятное еще время успел выделить довольно солидное приданое. Оно состояло из пяти нитей жемчуга, золотых серег и перстня, осыпанного бирюзой и яхонтами, трех перстней с рубинами, десятка дорогостоящих шелковых и кружевных платьев, трех новых коленкоровых платьев, шубы с куньей опушкой, салопа атласного на лисьем меху и трех камчатных скатертей. Отец и мать встретили Дашу в гостиной. Вид у них был столь торжественный и взволнованный, будто бы в доме готовились к приему многочисленной иностранной делегации. Расцеловавшись с дочерью, родители озадачили ее новостью: к вечеру они ожидали гостей — купца второй гильдии Константина Борисовича Перевенцева с сыном. — Дарья! Нынешний день чрезвычайно важен для нашей семьи! Надень лучшее платье, куафюру покрасивше наведи. Будь с дорогими гостями приветлива, терпелива, любезна. Ты должна непременно понравиться старику Перевенцеву и особенно сыну его Валентину, — произнес свой загодя заготовленный спич отец. — Да, дорогая моя, ты должна обаять его, поласковее быть с ним, поживее! — прибавила Елизавета Степановна, дрожащей от волнения рукою погладив дочь по плечу. Глаза у Даши расширились; она невольно отступила назад, к краю лестницы, ведущей на второй этаж. — Но как же так… Я не готова, я так не могу, — сдавленно прошептала она. Ей в последний год часто снилось, как ее сватают, как венчают против ее воли, и вот ночной кошмар становился явью. — Дарья! Доченька моя! Иначе никак нельзя! — продолжала мать. Она взяла Дашу за обе руки и крепко сжала их.— Ты же знаешь, семейное наше дело разорено, нам жизненно необходим капитал, необходимо укрепить предпринимательские связи… Твои братья могут пойти по миру. Неужто ты этого допустишь? Неужто не внемлешь слезным мольбам родителей? Даша задыхалась. Слезы градом бежали по ее лицу. — Мама, маменька, я… Я же его не знаю! — взмолилась она, высвободив ладони из цепких материнских рук. Елизавета Степановна сжала губы и решительно мотнула головой. — Неужели ты способна отплатить всем нам черной неблагодарностью, Дарья? Способна отвернуться от нас в трудную минуту? Мелецкий громко кашлянул, смерил дочь суровым взглядом и нетерпеливо прервал супругу: — Бога ради, Лизавета Степановна, что за сантименты? Как я сказал, так тому и быть! Итак, Дарья! В твоем распоряжении два часа! Ступай к себе! — Ступай, Даша! — эхом повторила мать и отвела глаза.