Акт I. Ошибка и Слом.

***

Студия сияла так, будто её заранее вымыли мягким светом, почти жидким. Тёплые прожекторы ложились на диваны широкими пятнами, подсвечивали край низкого столика, стакан с водой, гладкие карточки ведущего и глянцевый пол, в котором отражались камеры. Где-то под потолком тихо жужжали механизмы, поворачивая софиты на нужный угол. На экране медленно собиралась заставка программы: крупные, чеканные буквы, мягкое золото, плавная анимация, что-то дорогое, вечернее, нарядное. Зрители в зале шумели ещё до эфира. Этот шум был плотным, вязким, с редкими всплесками смеха и короткими, нервными пересмешками. Кто-то поправлял воротник, одёргивал пиджак, хотя сидеть ему в нём ещё полчаса. Кто-то наклонялся к соседу и шептал с восторгом, не скрываясь: «Он правда придёт? Прямо сюда?». Девушка на первом ряду уже держала телефон в руке, перехватывая его так и эдак, хотя съёмочная ассистентка перед началом строго попросила убрать все устройства. Мужчина рядом с ней тихо усмехался, но сам всё время поглядывал на выход из-за кулис быстрыми взглядами, будто боялся пропустить момент. Ведущий стоял у своего стола, держа карточки с вопросами веером, перебирая их большими пальцами. Ему явно нравилась эта суета: красная лампочка камеры, напряжённый шёпот режиссёра в ухе, полный зал, затаивший дыхание в ожидании. Он был из тех, кто питается кадром, ловит зал кожей и умеет сделать так, чтобы даже пауза выглядела частью разговора. Он наклонился к ассистенту, что-то тихо уточнил, потом поправил манжету. На лице уже жила улыбка, готовая к выходу в эфир, но глаза ещё оценивали зал, прикидывали, насколько тепло его примут. — У нас сегодня, кажется, половина зала дышать перестанет, — вполголоса бросил он оператору, чуть поведя бровью. Тот коротко усмехнулся, не отрываясь от камеры, только пальцы на рекордере поправили кнопку. В наушнике ведущего прошёл отсчёт. Три. Два. Один… Красная лампочка на камере загорелась. Ведущий повернулся к камере, расправил плечи и, будто впуская зрителя в уютную гостиную, мягко развёл руками. Жест был широким, приглашающим. — До-о-обрый вечер! — голос его поплыл по залу. — Я сегодня начну без долгого вступления, потому что, честно говоря, пытаться «представить» нашего гостя звучит немного смешно. Его знают все! Его портреты висят в школах, его цитаты печатают на баннерах, его решения обсуждают в правительстве и на кухнях. Одни называют его архитектором новой эпохи. Другие, не стесняясь, говорят проще: человек, который удержал мир от распада. Он сделал выдержанную паузу ровно настолько, чтобы зал сам подхватил напряжение, подался вперёд, замер. Кто-то невольно выпрямился на своём месте. — Первый атлас. Основатель Департамента Атласа, — ведущий повернулся к выходу и вытянул руку, представляя, — Николас Йерт! Не организованные аплодисменты поднялись сразу, как всплеск: сначала хлопнул первый ряд, потом второй, потом весь зал. Кто-то привстал, кто-то ахнул так громко, что ведущий на секунду дёрнул бровью. Одна женщина в третьем ряду прижала ладони к щекам от восторга. Дверь сбоку открылась. Сначала вошли двое телохранителей. Чёрные костюмы сидели на них плотно, как броня, плечи широкие, головы чуть наклонены вперёд. Короткие гарнитуры вились за ушами тонкими, блестящими нитями. Один, тот, что слева, быстрым, цепким взглядом прошёлся по залу: проходы, руки зрителей, камеры, сумки. Другой задержал взгляд на девушке с телефоном, от чего та рефлекторно опустила экран на колени, прикрыв его ладонью. И только потом появился Николас. Он вошёл спокойно, без театрального жеста. Просто шагнул из-за кулис, и весь зал будто выдохнул. Белый костюм сидел на нём так, будто она знала каждую линию его тела. Чистый, плотный, без единой лишней складки. Красный платок в нагрудном кармане был единственным ярким пятном — дерзким, словно подпись на белой странице. Светлые волосы уложены аккуратно, но пара прядей чуть выбилась, падая на лоб. Кожа под студийным светом казалась почти мраморной, гладкой, без единой морщинки. Улыбка у него была странно располагающей. Он смотрел в зал как на собрание знакомых, которых давно не видел, но помнит каждого. Рядом с ним, на полшага позади, держался мужчина в чёрном. Лицо скрывала функциональная, гладкая маска без прорезей для глаз, но с тонкой линией сенсоров, мерцающей тусклым синим светом. Он шёл, не мешая кадру, но всё равно забирая на себя часть воздуха. В зале его заметили, конечно, но сделали вид, что нет. Николас же кивнул женщине в первом ряду, чуть наклонив голову, от чего та чуть не задохнулась от восхищения. Затем чуть повернулся ко второму сектору, улыбнулся кому-то повыше, чуть приподнял бровь. И в каждом этом движении было точное чувство меры: достаточно внимания, чтобы человеку стало приятно, но не настолько много, чтобы это выглядело заигрыванием. Девушка с телефоном замерла, опустив руки на колени, и смотрела на него так, будто увидела при жизни того, о ком читала в книгах. Ведущий вышел навстречу, не скрывая радости. Он протянул руку ладонью вверх, чуть согнув пальцы. — Николас, добрый вечер. Спасибо, что вы всё-таки до нас добрались. Мы уже начали подозревать, что вас где-нибудь по дороге перехватят очередные срочные дела. Голос ведущего чуть дрогнул от волнения, от адреналина, от того, что он стоял в шаге от человека, которого весь мир знал в лицо. Николас легко рассмеялся, губы тронула добрая ухмылка. Пожал ему руку. — Отчасти это правда, — сказал он, чуть пожав плечом, — но я сказал им подождать до конца эфира. Зал с облегчением засмеялся, будто только что выдохнули после долгой задержки. Ведущий тоже хлопнул карточками по ладони, одобрительно кивая. — Вот за это я люблю прямые эфиры, — он махнул рукой в сторону дивана. — Садитесь, пожалуйста. Николас плавно сел на диван, локоть лёг на подлокотник, пальцы свободно сомкнулись на колене. Мужчина в маске остался сзади и чуть сбоку, почти в тени. Только синий огонёк на его маске мерцал в такт чьему-то дыханию. Ведущий устроился напротив, положив локти на стол. Он положил карточки на гладкую поверхность, но ладонью всё равно нервно придерживал их край, словно он не мог контролировать свои движения. — Я начну не с Департамента, — сказал он, чуть подавшись вперёд. — А с вас. Потому что, как ни странно, о вас как о человеке известно меньше, чем о вашей системе. Вы домашний человек, Николас? У вас бывает вечер, когда вы просто сидите на кухне, пьёте чай и не спасаете человечество? Николас усмехнулся уголками губ, опустив взгляд к стакану воды. Набрал паузу, затем поднял глаза, и улыбка стала мягче, почти застенчивой. — Бывает. — Он сделал короткую паузу, провёл большим пальцем по краю подлокотника. — Реже, чем хотелось бы. Но бывает. — Правда? — ведущий вскинул брови, оживившись. — Сейчас вся страна замерла. Первый атлас пьёт чай. Какой же? Николас чуть наклонил голову, свет скользнул по его скуле, зацепил красный платок. — Чёрный, — ответил он, пожав плечом. — Без сахара. И желательно так, чтобы никто не заходил каждые пять минут со словами: «Николас, там срочно». — То есть вы мечтаете не о власти, а о том, чтобы вам дали спокойно допить чай? Николас посмотрел на него почти серьёзно, но в глазах танцевали искры. — Иногда это гораздо сложнее власти, — заметил он сухо. Ведущий смотрел на него с явным удовольствием, не скрывая, что сам получает удовольствие от этого разговора. — А семья? — спросил он, и в голосе появилась осторожная, почти извиняющаяся нотка. — Простите, вопрос личный, но мы всё-таки вечерняя программа, нам можно немного неприличного любопытства. Николас не отстранился, только пальцы на колене на секунду сменили положение — большой палец коснулся указательного, сжался и разжался. Жест, который заметил бы только тот, кто смотрел очень внимательно. — Я не женат, — произнёс он спокойно. — Детей нет. Просто есть работа, которая очень плохо терпит делёжку внимания. — Звучит честно, — сказал ведущий, чуть помедлив. — Но грустно. В зале стало тише, внимательнее. Одинокие женщины на третьем ряду переглянулись, кто-то из них открыто поправила волосы, будто это имело значение. Ведущий, уловив эту перемену, не стал давить, только чуть кивнул, принимая ответ. — Тогда о работе, — сказал он, подаваясь вперёд и чуть понижая голос. — Вы ведь не просто «глава Департамента», как это звучит в новостях. Ваша роль шире. Он поднял руку и начал загибать пальцы, перечисляя: — Вы создали систему регистрации, трудоустройства, медсопровождения, контроля. Вы решаете, куда идут ресурсы, кого учить, кого защищать, кого опасаться. Это огромная власть. — Ведущий сцепил пальцы в замок, положил на стол. — Вы когда-нибудь просыпались утром с мыслью: «А вдруг я ошибаюсь»? Николас не ответил сразу. Он взял стакан, поднёс к губам, сделал маленький глоток. Поставил стакан обратно. — Конечно, — сказал он наконец, выдерживая паузу. — Только вот сомнение не должно парализовать, оно должно проверять решение на прочность. Я не верю людям, которые никогда не сомневаются. — Он чуть наклонил голову, глядя ведущему в глаза. — Они либо глупы, либо врут. Но я ещё меньше верю людям, которые сомневаются и ничего не делают. Ведущий чуть прищурился, улыбаясь уже иначе — уважительнее, без шоуменской игривости. — Вы красиво уходите от пафоса. — Я много лет работаю с людьми, которые пафосом прикрывают страх, — ответил Николас, и в голосе его мелькнула жёсткая, почти незаметная нотка. — Быстро надоедает, знаете ли. Зрители тихо засмеялись, но в этом смехе уже было уважение. Он умел говорить так, чтобы простая фраза становилась чем-то, что хочется повторить позже, на кухне, за чашкой чая, соседу или мужу. — Хорошо, — ведущий перевернул карточку, посмотрел на написанное, но почти сразу отложил её, решив, видимо, что бумага сейчас только мешает. — Тогда без карточки. Ваша способность. Она вокруг вас мифом ходит: «Он видит прошлое», «Он читает людей» и всё в этом духе. Давайте по-человечески. — он по-доброму сузил глаза. — Что вы умеете? Николас чуть наклонил голову. Свет снова скользнул по его скуле, зацепил край губы. — Я вижу прошлое, — произнёс он, подбирая слова с осторожностью. — Если человек рядом, если дистанция небольшая, я могу считать фрагменты событий, поступков, страхов. То, что оставило отпечаток в душе. Ведущий, поддавшись вперёд, сцепил пальцы. — То есть вы сейчас можете посмотреть на меня и узнать, что я скрываю? Зал оживился — кто-то тихо охнул, кто-то засмеялся заранее, как перед фокусом, когда ещё не знаешь, обманут тебя или удивят. Девушка с телефоном прижала экран к груди, будто боялась, что он прочитает её откровенные фотографии. Николас почти виновато улыбнулся, чуть приподняв брови. — Могу. Но не буду. — Почему? — ведущий распахнул руки, играя на публику, но в глазах его был настоящий, живой интерес. — Я уже приготовился потерять репутацию! — Потому что сила без повода превращается в невоспитанность, — сказал Николас, скрестив ноги и положив ладонь на подлокотник. — А я стараюсь быть воспитанным человеком. Эта фраза попала в зал идеально, как мяч в ворота. Аплодисменты, одобрительный гул, кто-то засвистел, кто-то хлопнул соседа по плечу. Ведущий наклонился к ближайшей камере, будто делился секретом, который только что узнал сам: — Вот сейчас половина страны сказала: «какой мужчина». Николас рассмеялся, чуть отвернув лицо в сторону, словно ему действительно стало неловко. Жест был почти мальчишеским, и от этого контраста — бронзовая статуя и этот короткий, почти смущённый смех — зал вздохнул уже по-другому. Но ведущий не дал разговору расплыться в обожание. Он подождал, пока смех стихнет, и спросил, чуть понизив голос: — Тогда спрошу иначе. Вы используете эту способность в работе? — Да. — Часто? — Реже, чем думают. Чаще, чем хотелось бы. — И что это вам даёт? Николас посмотрел на него уже серьёзнее. Улыбка не исчезла полностью, просто отступила, уступая место чему-то более тяжёлому, что лежало под ней. — Возможность понять, врёт человек или сломлен, — сказал он, и голос его стал тише, почти конфиденциальным. — Иногда человек скрывает преступление, а иногда он скрывает травму. Иногда он сам не знает, где правда, потому что пережитое перемололо ему память. В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как жужжит кондиционер под потолком. И тут, почти незаметно, картинка на огромном экране за спиной сменилась. Архивные кадры первых лет Атласов: разбитые улицы, испуганные люди, детская рука в браслете, врачи в защитных масках, стерильные, как операционные. Потом уже чистые лаборатории, белые коридоры, атласы в форме, улыбающиеся семьи на отстроенных заново улицах. Монтаж был гладким, государственным, красивым и от этого особенно жутким. В нём боль превращалась в историю успеха, а история успеха — в оружие. Ведущий повернулся к экрану, потом обратно к Николасу. — Вы часто говорите: «мы дали людям путь». Что это значит на практике? Вот появляется подросток со способностью. Его родители в ужасе. Он сам в ужасе. Что делает Департамент? Николас чуть подался вперёд, положив локоть на колено. — Сначала успокаивает, — сказал он. — Потом измеряет. Регистрирует способность, смотрит нагрузку на организм, риски, совместимость с обучением. Даёт браслет, питание, медсопровождение. Если дар полезен для службы, мы обучаем. Если нет — всё равно сопровождаем. Не бросаем. Это важно. Он сделал паузу, взял стакан, но не отпил, только подержал в руке, ощущая холод стекла. — Самая большая ошибка первых лет была в том, что людям давали силу и оставляли с ней наедине. Мы больше так не делаем. Слова ложились убедительно, плотно, как кирпичи в хорошо продуманной стене. Ведущий слушал, слегка кивая, в его взгляде было настоящее уважение к человеку, который, по крайней мере в этой студии, звучал разумнее всех.

***

А в это же время, в другой части города, белый коридор не был красивым. Он излучал совсем другое белое — такое, после которого кровь стынет в жилах. Свет здесь был плоским, вислым, без теней, без объёма. Он высасывал из всего живого, превращая кожу в серую, натянутую плёнку, делая лица похожими на маски. На металлическом подносе, а не на уютном столике между диванами, стояли два стакана с водой. От нетронутой воды поверхность успела затянуться тонкой, маслянистой плёнкой, в которой отражались лампы дневного света. Никто не пил. Никто и не предлагал. В кресле фиксации сидел человек. Кресло было массивным, сваренным из чёрного металла, с широкими подлокотниками и высокой спинкой, чтобы тело не могло выгнуться. Его запястья, лодыжки и шею стягивали широкие кожаные ремни с заклёпками, туго, до белых следов на коже. Губа разбита, из уголка рта текла тонкая, блестящая струйка, засыхала на подбородке коркой. Пальцы сжимали подлокотники так, что костяшки побелели от попытки не закричать. Второй глаз заплыл, кожа вокруг него набрякла сине-чёрным. Дышал он через раз, с хрипом, будто каждое движение лёгких давалось с трудом. Под креслом были свежие тёмные капли. Никто не наклонялся, чтобы проверить, откуда они. Охранник у двери проверял магазин автомата. Металлический щелчок, ещё один как удар по дереву. Он даже не смотрел на пленника. Потому что тот не был человеком. Он был объектом. Живой плотью, с которой нужно снять показания, прежде чем она перестанет быть живой. Никакой музыки. Никаких аплодисментов. Никто не улыбается в камеру. Только тишина, нарушаемая редким, коротким докладом в наушник. — Господин Артур, — человек в чёрной бронированной экипировке стоял чуть в стороне, лицом к стеклу, не глядя на кресло. — Докладываю: объект не сотрудничает. Приглашать Уильяма Хейл? Голос его был без дрожи. Ему не нужно было смотреть. Он знал, что будет дальше. И ему от этого было ни холодно, ни жарко.

***

В студии ведущий сделал глубокий вдох, будто решался на вопрос, ради которого половина редакции, наверное, спорила всю жизнь. — Николас, есть болезненная тема. «Тени». Те, кто скрываются, не регистрируются, уходят в подполье, работают на чёрном рынке: наём, кражи, убийства. — Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза. — Иногда люди говорят: «Если система такая хорошая, почему они бегут?» Николас не изменился в лице. Ни одна мышца не дрогнула. Только ладонь, лежавшая на подлокотнике, чуть сжалась. — Честный, — согласился он. — И неприятный. — Тогда неприятный ответ? Николас посмотрел в зал, будто собирался ответить каждому лично. — Люди бегут по разным причинам, — сказал он, и голос его стал ровным, почти лекционным. — Кто-то боится, кто-то не хочет ограничений, кто-то уже совершил то, за что придётся отвечать. А кто-то просто понял, что в подполье его сила быстрее превращается в деньги, в власть, в насилие. — Он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Это рынок, где за способность платят кровью. Ведущий не перебивал. Он сидел чуть наклонившись, держа карточки обеими руками, и сейчас в нём чувствовался человек, которому действительно важно услышать ответ. — Вы звучите жёстко. — Потому что это жёсткая тема, — спокойно отозвался Николас, чуть пожав плечом. — Если человек с даром идёт в подполье и начинает убивать, он не становится символом свободы, а становится угрозой. Мы предлагаем выход до последнего момента. Но если человек выбирает охоту на других людей, общество имеет право защищаться. — То есть, — ведущий осторожно, словно пробуя слово на вкус, уточнил, — Департамент охотится на «Теней»? Николас без тепла чуть улыбнулся. — Верно. Департамент возвращает контроль туда, откуда его украли. Фраза прозвучала так уверенно, так отточенно, что зал на секунду замер, а потом хлопнул. Сначала несколько человек на первых рядах, потом остальные, будто волна. Ведущий тоже не удержался — коротко ударил ладонью по столу, признавая: ответ был сильным. Аплодисменты ещё не успели стихнуть до конца. Они прокатывались по залу неравномерно, с запозданием, как волна, которая ударилась о берег и ещё несколько секунд шуршит по камням. Ведущий улыбался вместе со всеми, но пальцы его уже нашли следующую карточку. Он подцепил её большим пальцем, скользнул взглядом по строкам и на секунду опустил ресницы, словно решая, стоит ли портить красивый ритм разговора. Николас заметил это. Он сидел спокойно, чуть откинувшись на спинку дивана. Ладонь лежала на подлокотнике, пальцы расслаблены, белый манжет выглядывал из-под рукава ровно на сантиметр. Улыбка держалась мягкая, почти благодарная. Ведущий поднял глаза. — Тогда ещё один неприятный вопрос, — произнёс он осторожнее, чем раньше, и сам чуть усмехнулся, будто заранее извиняясь перед гостем. — Раз уж мы заговорили о подполье. В зале снова стало тише. Несколько человек перестали перешёптываться, девушка с телефоном опустила экран ниже, мужчина в первом ряду поправил воротник. Николас чуть повёл подбородком, разрешая продолжать. — Есть слухи, — ведущий поставил локоть на край стола, но тут же убрал, словно поза показалась ему слишком развязной. — О веществе для атласов. Его называют Синт-девять. Кто-то говорит, что это наркотик. Кто-то вообще уверяет, будто он временно поднимает предел способности, но потом… — он сделал паузу, подбирая слово, — ломает человека. В зале прошёл едва слышный шорох. Николас не изменился в лице. Улыбка осталась на месте, взгляд не дрогнул, плечи сохранили прежнюю расслабленность. Только большой палец, лежавший на подлокотнике, один раз коротко стукнул по ткани. Почти беззвучно. А затем Николас медленно провёл языком по нижней губе. Жест вышел крошечный. Ведущий, увлечённый вопросом, его не поймал. Камера, возможно, поймала. — Это правда? — спросил ведущий уже тише. — Синт-девять существует? Николас взял стакан воды, потом сделал маленький глоток. — Существует название, — ответил он наконец, опуская стакан на стол. — Название? — ведущий вскинул брови, не отпуская тему. — Да. И вокруг него, как обычно, выросло больше мифов, чем фактов. Николас чуть подался вперёд. Свет лёг на его лицо мягче, делая взгляд почти доверительным. Он говорил спокойно, словно вынужден разбирать детскую страшилку. — Атласы, особенно сильные, живут в постоянной биохимической нагрузке. Их тела работают иначе: быстрее сжигают ресурс, тяжелее восстанавливаются, иногда проваливаются в дефицит быстрее, чем человек и программа успевает понять, что с ним происходит. На этом всегда будет паразитировать чёрный рынок. Всегда. Людям продают «ускорители», «стабилизаторы», «разгон», «чистый подъём». Названия меняются. Смысл один. Он чуть развёл пальцы, будто раскладывал перед залом невидимые ампулы. — Синт-девять, по нашим данным, одно из таких веществ. Ведущий внимательно смотрел на него, уже не улыбаясь. — То есть это не выдумка? — Нет, — спокойно сказал Николас. — Но это и не чудо. Это грязная химия, замаскированная под спасение. В зале кто-то тихо выдохнул. Камера плавно прошла по лицам: тревога, любопытство, неприятное узнавание. Женщина в третьем ряду сжала пальцы на сумке. Её браслет, тонкий и серый, выглянул из-под рукава, и она тут же прикрыла его ладонью. Ведущий заметил движение в зале, но продолжил. — Откуда он взялся? На этот раз пауза вышла длиннее. Николас смотрел на ведущего, не моргая. Его лицо оставалось открытым, но в этой открытости появилось что-то тщательно закрытое, как дверь с мягкой обивкой, за которой всё равно стоит замок. — Происхождение сейчас проверяется, — сказал он. — Мы не бросаем такие вещи в эфир без доказательств. — Но вы знаете больше, чем можете сказать? Николас улыбнулся очень мягко, даже почти с сожалением. — Разумеется. Зал отреагировал тихим, восхищённым гулом. В этом «разумеется» было всё, за что его любили: контроль, уверенность, ощущение, что страшные вещи уже лежат у него на столе в папке и он знает, что с ними делать. Ведущий откинулся на спинку кресла, медленно выдохнув через нос. — Красивый ответ. Очень неудобный для журналиста, но красивый. — Я не обязан облегчать вам работу, — с лёгкой усмешкой заметил Николас. — А я ведь почти поверил, что вы сегодня добрый. — Я добрый, — ответил Николас, чуть склонив голову. — Просто не беспечный. Зал рассмеялся, напряжение отпустило на полтона, но не исчезло совсем. Оно осталось под смехом, как тонкая трещина под лаком. Ведущий снова посмотрел на карточку. — И всё-таки. Что вы скажете тем атласам, которые слышат про Синт-девять и думают: «А если мне это поможет? Если я стану сильнее, быстрее, полезнее?» Николас больше не улыбался, стал серьёзнее. Он повернулся чуть к камере, и теперь говорил уже не с ведущим, а с теми, кто мог сидеть дома, в тесной кухне, в дешёвом общежитии, в комнате без нормального отопления, держа браслет на запястье и считая, сколько осталось до следующей выдачи пайков. — Я скажу им: не трогайте это. Голос прозвучал тише, но весомее. Ведущий тоже замолчал. — Любая сила, вырванная из тела насильно, возвращается долгом, — продолжил Николас. — Иногда этот долг платят судорогами, иногда психикой, иногда чужой жизнью, а иногда своей. Если вам обещают лёгкий выход, вас не спасают, а покупают. — он выдержал паузу, давая словам осесть. — И если кто-то продаёт Синт-девять атласам, мы найдём этих людей. — И что будет дальше? — спросил ведущий без нажима. Николас повернул голову к нему, холодно улыбнулся. — Дальше они пожалеют, что сделали из человеческой слабости товар. Аплодисменты не начались сразу. Зал словно решал, можно ли хлопать после такой фразы. Потом кто-то всё же ударил ладонями, второй подхватил, третий, и через несколько секунд студия снова наполнилась звуком. Николас принял этот звук легко. Благодарно кивнул, поправил манжет и снова сел ровнее. Только палец на подлокотнике ещё пару раз едва заметно стукнул по ткани. Раз. Пауза. Ещё раз. Словно где-то внутри, под белым костюмом и безупречной улыбкой, работал другой счёт.

***

За массивной дверью с электронным замком начинался допросный блок. Артур стоял у стекла наблюдательной комнаты: одна рука в кармане брюк, в другой планшет с открытым протоколом. С той стороны, в холодном прямоугольнике света, находилось кресло фиксации. В нём сидел человек с разбитой губой и опущенной головой. Дыхание у него было тяжёлым, редким, и с каждым часом становилось всё тише, словно организм экономил остатки сил. Человек, названный в отчёте «объектом». Удобная формулировка. В ней не было имени, семьи, боли, страха. В ней смерть называлась утилизацией, потому что так легче читать отчёты. Легче подписывать. Легче спать по ночам. Артур смотрел на человека за стеклом спокойно, почти безучастно. В Департаменте его редко называли вторым после Главы вслух. Слишком громко и слишком опасно. Но все и так знали: если Николас Йерт был лицом системы, мозгами, голосом и легендой, то Артур был её глазами и руками. Через него проходили протоколы, допуски, отчёты, тревоги, списки на перевод и списки на исчезновение. Он делал так, чтобы они исполнялись гладко, без лишнего шума, без лишних вопросов и без человеческих сбоев. — Господин Артур, докладываю: объект не сотрудничает. Приглашать Уильяма Хейла? Пальцы Артура на планшете замерли на секунду над сенсорным экраном. За стеклом человек в кресле едва заметно шевельнулся, и ремень на его запястье тихо скрипнул. — Я сам, — ответил Артур. — Лично. Охранник кивнул. Через семь минут Артур уже стоял у кабинета Уильяма. Он не постучал. Просто приложил карту допуска, дождался короткого писка и толкнул дверь ладонью. Та открылась с глухим стоном петель, впуская внутрь холодный свет коридора. В кабинете пахло бумагой, старым деревом и таблетками от головной боли, которые Уильям держал в ящике стола и принимал чаще, чем признавался вслух. На столе лежал ноутбук, стопка отчётов, стакан с остывшим чаем, где давно уже плавали размокшие заваренные листья. Чуть сбоку, около лампы, стояла фотография его дочери: каштановые волосы заплетены в две косички, в руке сахарная вата, щёки раскраснелись от солнца и смеха. Уильям медленно отложил бумаги в сторону. Движение вышло усталым, будто каждый лист весил больше, чем должен. Он не встал. Только посмотрел на Артура снизу вверх. Лицо оставалось спокойным, почти ровным, но пальцы на краю клавиатуры замерли на полсекунды дольше, чем нужно. Этого хватило, чтобы выдать напряжение. Артур остановился у стола. Его взгляд скользнул по кабинету: по отчётам, по остывшему чаю, по пузырьку таблеток у края лампы. Потом остановился на фотографии Мии. Артур взял рамку, не спрашивая разрешения, и чуть повернул к свету. Уильям сразу напрягся: плечи стали жёстче, спина выпрямилась, а пальцы медленно ушли с клавиатуры и легли на стол ладонями вниз. Артур заметил. Конечно, заметил. Он смотрел на снимок любопытством, с лёгкой улыбкой. — Мия, — произнёс Артур негромко. — Давно её не видел. Уильям молчал. — Ей тогда тринадцать было, помнишь? — Артур скользнул большим пальцем по краю рамки. — Пришла в лобби с пакетом еды и смотрела на охрану так, будто сама сейчас всех проверит по списку. — он хмыкнул. — Забавная была. Уильям поднял на него взгляд. — Артур. Тихо. Сдержанно. Но Уильям был на пределе. Артур наконец посмотрел на него. Спокойно, почти дружелюбно. — Что? — спросил он. — Я просто вспомнил. Шестнадцать ей сейчас, да? Пауза получилась короткой, но воздух в кабинете будто успел стать гуще. — Хороший возраст, законный, — добавил Артур, снова взглянув на фотографию. Глаза его сверкнули. — Взрослая. Уильям дёрнулся. Не подумав. Не взвесив. Просто рука сама ударила по столу, пальцы вцепились в рамку, и он вырвал фотографию из рук Артура. Стекло тихо щёлкнуло под его хваткой. Артур никак не отреагировал, только проследил взглядом за движением Уильяма: как тот прижал рамку ближе к себе, как поставил её обратно на место. Потом Артур тихо хмыкнул. — Бережёшь, — сказал он почти ласково. Уильям смотрел на него снизу вверх, и ярость поднималась в нём горячей, густой волной. Хотелось встать. Схватить Артура за ворот серого костюма и ударить. Хотя бы один раз. Хотя бы за это «законное», за чужие пальцы на рамке, за то, как легко он произнёс имя Мии, будто оно уже лежало в его голове грязными образами. Но Уильям не встал. Потому что между ним и Артуром стоял не только стол. Между ними стоял весь Департамент. Артур был не просто врачом и не просто куратором протоколов. Он был тем, через кого проходили допуски, отчёты, тревоги, маршруты охраны, переводы, исчезновения людей и тихие решения, которые Николас не произносил дважды. В этом здании Артур мог не повышать голос, не угрожать, не звать охрану. Достаточно было одной его отметки в системе, и человек менял статус быстрее, чем успевал понять причину. Уильям это знал. — Что нужно от меня? — спросил он глухо. Артур посмотрел на рамку, потом на него. Улыбки не было, но в глазах мелькнуло короткое удовлетворение. — В блоке «Тень», — произнёс он уже обычным сухим тоном. — Убил двоих охранников. — он сделал паузу, давая словам лечь между ними. — Свернул обоим шею. Представляешь? Уильям не представлял. И не хотел. Только сжал губы в тонкую белую линию. Желваки на скулах заходили под кожей. — Нам он нужен живым, — продолжил Артур, и в голосе его появилась металлическая нотка. — Поэтому ты постараешься выполнить свою работу. Уильям медленно кивнул. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Я сделаю всё возможное. — Не «всё возможное», Уильям. — Артур чуть наклонился вперёд и с угрозой положил ладонь на край стола. — Всё необходимое. — Хорошо, — произнёс он после короткой паузы. — Всё необходимое. Артур выпрямился. Он развернулся к выходу. Сделал шаг, второй, затем остановился у двери, не оборачиваясь. — И возьмёшь напарника. Алекс Миллер. — Алекс из медподдержки? — Уильям чуть нахмурился. — Под твоё временное руководство, — уточнил Артур, поправляя манжет. — Тебе понадобится помощь с препаратами и мониторингом состояния объекта. Уильям закрыл глаза на одну короткую секунду. Потом открыл. — Хорошо. В голосе была тихая, серая покорность, потому что давно понял: «временное» в этом здании может растянуться на годы, и никто не спросит, хочет ли он этого. Артур наконец обернулся. Взгляд его снова скользнул к фотографии Мии, задержался ровно на миг и вернулся к Уильяму. — Быстро закончим, быстрее разойдёмся, — сказал он почти по-доброму. — Конечно, — ответил он. Артур вышел. Дверь закрылась с глухим щелчком замка. В кабинете снова пахло бумагой, лекарствами и тихим отчаянием, которое никто не называл своими именами. Уильям ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь. Потом медленно взял фотографию дочери, провёл большим пальцем по стеклу и поставил её ещё дальше от края стола. На снимке Мия улыбалась с сахарной ватой в руке. Живая, солнечная. Ничего не знающая. Уильям закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

***

Николас взял стакан воды. Поднял его, посмотрел на отражающийся свет, затем сделал маленький глоток, поставил обратно. Ведущий заметил, как зал снова тянется к гостю, как люди подаются вперёд на своих креслах, и смягчил тон, возвращая в голос тепло. — Последний вопрос, — сказал ведущий тише, уже без прежней игривости, почти шёпотом. — Вы жалеете о ком-нибудь конкретном? Не о решении, не о статистике. О человеке. Николас на секунду задумался. — Да, — ответил он. — Имена не назову. Но да. — Почему? Он чуть сжал губы, от чего его уголки рта напряглись, подбирая допустимую фразу для этого эфира. — Потому что, если перестать жалеть, очень легко начать гордиться жестокостью. — Он поднял глаза, и в них было что-то такое, от чего женщина в первом ряду прижала руку к груди. — А жестокостью нельзя гордиться. Её можно только брать на себя, если другого выхода не осталось. Ведущий смотрел на него почти заворожённо. Аплодисменты поднялись медленно, сначала редкими хлопками, как первые капли дождя. Потом стали плотными, долгими, тёплыми. Ведущий встал первым, расправив пиджак. — Николас Йерт. Спасибо вам. Не только за интервью. Николас поднялся, пожал ему руку. Улыбка вернулась, мягкая, благодарная. — Спасибо за вопросы, — сказал он. — Хорошие вопросы всегда полезнее комплиментов. — А комплиментов сегодня всё равно будет много, — усмехнулся ведущий, убирая карточки в карман пиджака. Николас чуть повёл плечом, оправляя воротник. — Тогда я постараюсь пережить, — ответил он. Камеры ловили его последний поклон — лёгкий наклон головы, — белый костюм в золотом свете софитов, красный платок, улыбки зрителей, лица людей, которым хотелось верить, что всё правда. Что Департамент действительно лечит, спасает, трудоустраивает, бережёт. Что если в мире есть страшные вещи, Николас знает, как поставить между ними и людьми стену. Эфир закончился. Красная лампочка на камере погасла — маленький глаз закрылся. Зал ещё хлопал по инерции, не в силах сразу отпустить это тёплое, почти праздничное чувство. Николас снял петличный микрофон и положил его на столик, рядом со стаканом воды и Николас с ведущим покинули съёмочное место. Николас поблагодарил ведущего уже без камеры, почти шёпотом. Тот ответил быстро, с настоящей благодарностью, почти взволнованно пожал ему руку второй раз аж двумя руками. — Честно, это было одно из лучших интервью сезона, — признался ведущий. — Вы умеете держать разговор. Мужчины перекинулись ещё парочкой слов, благодарностей и ведущий ушёл по своим делам. За кулисами свет был другим. Плоским, рабочим, без золотого тепла и мягких теней. Телохранители сразу сдвинулись ближе, закрывая Николаса полукольцом. Мужчина в маске подошёл почти вплотную, склонился к его уху и произнёс так тихо, что слова слышал только адресат: — Контур четыре. «Тень». Потери среди охраны. Артур ждёт. Николас двинулся дальше, не сбавляя темпа. Его ботинки мягко ступали по ковролину почти беззвучно. Ещё секунду на его лице держалась послевкусная улыбка эфира, потом она постепенно исчезла. — Без отсрочки, — сказал он, растёгивая пуговицу пиджака — движение резкое, рубленое. — Артур оформит. Заранее подготовить отчёт под пропажу. Мужчина в маске кивнул. Лифт открылся перед ними бесшумно, раздвинув створки с тихим, почти ласковым шипением. В зеркальной стене, которой был обит лифт, отразился белый костюм, красный платок и лицо Николаса, уже совершенно спокойное. Глаза его смотрели на отражение без интереса как на мебель, которую видишь каждый день. Двери сомкнулись. И если бы кто-то из зрителей, только что аплодировавших в студии, увидел его сейчас, в этом узком лифтовом свете, без аплодисментов и ведущего напротив, он, возможно, всё равно бы поверил ему. Именно это было самым страшным.

***

Мирослава.

***

— Он сказал, что ему нужно пространство. Представляешь? Кира произнесла это с таким выражением, будто речь шла не о школьном расставании, а о публичном предательстве государственного масштаба. Она сидела на кухонном стуле, поджав под себя одну ногу, и крутила в пальцах чайную ложку. Ложка звякала о край кружки — то тихо, то громче, в зависимости от того, насколько её заносило в драму. Кухня была маленькая. На подоконнике стояли два горшка с зеленью: один бодрый, тёмно-зелёный, листья тянулись к стеклу; второй — упрямо вянущий, с поникшими ветками, хотя Мия поливала его по расписанию. У окна висела тонкая занавеска, пропускающая вечерний свет, и этот свет ложился на стол мягкими полосами, цеплялся за тетради, за открытую пачку печенья, за прозрачный контейнер с едой, который Мия собирала отцу. В воздухе пахло терпким чаем чуть с горчинкой, подгоревшими гренками, запах которых уже начал выветриваться, и куриным бульоном, остывающим в кастрюле на плите, его жирная плёнка медленно затягивала поверхность. Мия стояла у стола в домашней футболке с растянутым воротом и серых штанах, мягких от множества стирок. Одной рукой придерживала крышку контейнера, другой пыталась впихнуть туда ещё один кусок запеканки. Крышка не закрывалась. Она давила на неё ладонью, морщила нос так, что на переносице собралась маленькая складка и слушала Киру с тем видом, будто та читает ей особо занимательный медицинский случай. — Пространство? — переспросила Мия, не поднимая глаз, сосредоточенно борясь с пластиком. — У него комната два на три и кровать у батареи. Ему ещё куда пространство? В шкаф? Кира фыркнула так резко, что чай в кружке дрогнул и расплескался по блюдцу тонкой жёлтой лужицей. — Вот! — она ткнула ложкой в сторону Мии, чуть не задев сахарницу, отчего та покачнулась. — Вот именно! Я ему так и сказала. Говорю: «Илья, тебе не пространство нужно, тебе нужна новая причина, чтобы не писать первым». Мия наконец защёлкнула крышку. Пластик щёлкнул так победно, будто она выиграла спор не с крышкой, а с самой жизнью. Контейнер слегка прогнулся посередине, но держал. — И что он? — А он, — Кира выпрямилась, положила ложку на стол — та звякнула, упав поперёк блюдца, — и изобразила низкий, страдальческий голос, опустив подбородок к груди: — «Ты всё утрируешь». Она закатила глаза. Очень старательно. До потолка почти. Мия не выдержала и рассмеялась. Сначала тихо, носом, потом громче, прикрыв рот тыльной стороной ладони и тут же отдёрнула руку, заметив, что на коже остался след от засохшей запеканки. Смех вышел короткий, тёплый, с тем самым сиплым звуком на конце, которого она в детстве стыдилась, а теперь уже привыкла. Кира услышала, расплылась в улыбке, и тоже засмеялась, откинувшись на спинку стула — волосы её качнулись, хвост мотнулся, и ещё одна прядь выбилась на лоб. Кира вообще смеялась всем телом. Волосы у неё светло-русые, до плеч, собраны в небрежный хвост, из которого постоянно выбиваются тонкие пряди, как непослушные пальцы. Мелкие пряди лезли в глаза и она каждые две минуты сдувает их вверх, но пряди всё равно падали обрачно, перекрывая обзор. Лицо у Киры открытое, круглое, с россыпью мелких веснушек на носу и щеках. Глаза серо-зелёные, всегда чуть влажные — то ли от смеха, то ли от обиды, смотря что случается первым. Одевается она просто: мягкий свитер, джинсы, кроссовки с потёртыми носами, но на пальцах любит носить дешёвые кольца. Сейчас одно из них, с маленькой синей стекляшкой, она крутит на безымянном пальце так усердно, что кожа под ним уже покраснела, а вокруг стекляшки собралась крошечная грязная каёмка. — А знаешь, что самое смешное? — Кира наклонилась ближе к столу, понизив голос. Мия уже взяла пакет с едой, остановилась у плиты и посмотрела на неё через плечо, прищурившись. — У него есть ещё что-то смешнее «мне нужно пространство»? — Есть. — Кира торжественно кивнула, и чёлка упала ей на глаза, но она даже не сдула её — слишком важным был момент. — Через два часа после расставания он лайкнул фотку Алисы. Мия замерла. Пакет в её руке чуть качнулся, хрустнув полиэтиленом. — Алисы с параллели? — Да. — Той, которая на всех фотках смотрит так, будто видит вокруг одних статистов? — Мия приподняла бровь. Кира звонко ударила ладонью по столу так, что ложка подпрыгнула на блюдце и упала на пол. — Да, этой! Мия медленно поставила пакет обратно на стул. Очень аккуратно. Как будто новость требовала уважения. — Всё, — сказала она после паузы, сжав губы, чтобы не улыбнуться слишком широко, но уголки рта всё равно поползли вверх. — Пространство найдено. Оно в Алисиных комментариях. Кира издала звук, похожий на сдавленный писк, и спрятала лицо в ладонях. Плечи её затряслись то ли от смеха, то ли от возмущения, понять было невозможно. — Я знала, что ты поймёшь! — пробормотала она сквозь пальцы. — Я же не ревнивая. Ну, почти. Ладно, я ревнивая. Но лайкнуть Алису через два часа — это надо быть… даже не козлом. Козлы умнее. — Не оскорбляй козлов, — серьёзно заметила Мия, открывая шкафчик. Петли его жалобно скрипнули. — У них хотя бы бороды солидные. Она достала маленький пакет с печеньем с закруткой, подумала, развязала, положила в пакет к контейнеру три штуки. Потом добавила красное яблоко. Потом ещё одно — зелёное, покрепче. Постояла секунду, глядя внутрь пакета, словно проверяла, не забыла ли что-то важное, и всё равно полезла в соседний шкаф за батончиком. Фольга на батончике блеснула под лампой. Кира следила за ней взглядом. Не сразу, но на её лице потихоньку осела мягкость. — Ты опять ему собираешь, как на фронт, — сказала она уже тише, без прежней игривости. Мия пожала плечом, не оборачиваясь. Батончик шуршал в её пальцах — фольга тонко звенела, переливалась под светом. — Он опять будет делать вид, что ему достаточно пайка. — А ему недостаточно? Мия хмыкнула, положила батончик рядом с яблоками и туго завязала пакет, крест-накрест, как её учил отец, когда она была маленькой и не могла удержать продукты в пакете по дороге домой. — Кира, это не еда. Это «не умереть до ужина» в упаковке. На плите тихо тикнула остывающая конфорка — металл сжался, издав сухой звук. За окном кто-то прошёл по двору, засмеялась компания подростков — хрипло, громко, и после хлопнула подъездная дверь, гулко, с металлическим отзвуком. Обычные звуки вечера, не требующие внимания. Мия задержала взгляд на стекле, на отражении своей кухни: она сама, Кира за столом, лампа над плитой, пакет для папы. Именно такие вечера Мия любила сильнее всего. Не праздники, не поездки, не дни, где надо радоваться. А вот это: чай с мелкими трещинками на кружке, чужие драматичные истории, пакет с едой, который теплеет от запеканки, тетради по биологии на краю стола, где нарисованная клетка смотрелась уже почти родной. Скучная, тёплая жизнь. Её жизнь. Кира тем временем потянулась к печенью, взяла одно, надкусила, оно хрустнуло, крошки посыпались на грудь и задумчиво посмотрела в потолок, жуя медленно, как жуют, когда слова ещё не созрели. — А может, мне тоже сказать, что мне нужно пространство? — Кому? Илье? — Нет, маме. Она вчера увидела мои оценки и сказала, что мне нужен контроль. — Скажи ей, что контроль — это форма эмоционального давления. — Мия села напротив, стул скрипнул под её весом. — Только потом беги. Кира прыснула крошками на ладонь, закашлялась и замахала рукой, вытирая подбородок. — Не смеши, я ем! — Ты сама пришла сюда с Ильёй и его космосом. Терпи. Кира вытерла уголок рта салфеткой, потом, прищурившись, уставилась на Мию. Прищурилась так, что веснушки на переносице собрались в плотную кучку. — А ты чего такая спокойная? У тебя вообще бывшие есть, или ты решила сразу перепрыгнуть эту ветку эволюции? Мия взяла кружку, подула на чай — пар пошёл вверх прозрачным облачком и спрятала улыбку за краем керамики. — У меня учебники. — отрезала Мия. — Это не бывшие. — возразила Кира. — Смотря как посмотреть. Химия меня уже бросала несколько раз. Помнишь ту контрольную по полимерам? — Химия тебя любит, — Кира ткнула в её сторону печеньем, и крошка упала на стол, застряв между страницами тетради. — Она просто строгая. Как учительница по физкультуре, только с менделеевским лицом. — Биология тоже строгая. Особенно когда в два ночи у тебя перед глазами митоз, а ты уже не уверена, кто из вас делится. Кира рассмеялась, но смех быстро смягчился. Она опустила печенье на блюдце, провела большим пальцем по краю кольца — синенькая стекляшка блеснула в полосе вечернего света, как глаз в темноте. — Ты правда хочешь в мед? Мия посмотрела на неё поверх кружки. Вопрос был привычный, но всякий раз внутри что-то выравнивалось, как линейка на странице. Как будто она проверяла себя, слышит ли этот вопрос снова. — Да. — Прямо железно? — Прямо железно. — А если сложно будет? Мия сделала глоток. Чай оказался чуть горячее, чем она ожидала и язык обожгло, но Мия не поморщилась. Поставила кружку на стол, подвинула к себе раскрытую тетрадь. На странице — зарисованные клетки, стрелки, подписи мелким аккуратным почерком, которым она выводила каждую букву с особенным старанием. — Кира, у нас половина жизни сложная. Это не причина не делать. Кира открыла рот, будто хотела возразить, но передумала. Закрыла, потом открыла снова. Смотрела на Мию несколько секунд, изучая её лицо, потом выдохнула через нос — длинно, с шумом. — Вот из-за таких фраз ты иногда звучишь как взрослая тётка с ипотекой. — Спасибо? — Это не комплимент. — Уже обиделась. — Ты не умеешь обижаться нормально, — Кира снова ожила, схватила ложку с пола, вытерла её о край штанины и принялась водить ею по блюдцу, вырисовывая невидимые круги. — Вот я умею. Я могу обидеться так, что человек сам начнёт извиняться, даже если понятия не имеет, за что. — Гениальный навык. — Между прочим, полезнее твоего митоза. Мия хотела ответить, но телефон на столе коротко завибрировал. Обе посмотрели туда одновременно. Головы повернулись синхронно, как у птиц на проводе. Экран засветился — белый свет брызнул на скатерть. Уведомление из школьного чата. Ничего важного. Какая-то рассылка. Кира заметно расслабилась первой — плечи опустились, подбородок чуть приподнялся. — О, кстати! — она наклонилась к телефону, не трогая его пальцами, только заглядывая в экран сверху. — Там опять скинули фотку Паши? — Какого Паши? — Который с новой стрижкой. Ну, тот, который теперь выглядит так, будто проиграл спор парикмахеру. Мия потянулась к телефону, поднесла поближе, открыла чат. На экране была фотография одноклассника у доски, с мелом в руке, лицо застыло в выражении внезапно осознавшего, что его снимают. Лицо у него было такое, будто жизнь подвела его без предупреждения. Волосы торчали странными короткими ступеньками, словно их стригли при землетрясении, и одна прядь загибалась кверху, как маленький, потешный флаг. Мия молча повернула экран к Кире. Кира посмотрела. Сжала губы так сильно, что они побелели. Плечи её начали подрагивать — сначала мелко, потом сильнее. — Не-ет, — выдавила она, зажимая рот ладонью. — Нет, я не буду смеяться. Он хороший человек. Он помогал мне с физикой. Я не буду… Мия кивнула очень серьёзно, но в уголках глаз уже собирались смешливые морщинки. — Коне-ечно, конечно. — сказала Мия, пародируя знаменитый отрывок из «Марвел» низким голосом Тора. — Мия-я… У него просто… Просто голова теперь как… как… — Как будто его кот вылизывал против шерсти? Кира согнулась над столом, уткнувшись лбом в рукав свитера. Смех вышел глухой, прерывистый, со всхлипами. Мия тоже засмеялась, прикрывая экран ладонью, будто Паша мог почувствовать их предательство через фотографию, сквозь километры проводов. Несколько минут они просто смеялись. До слёз на ресницах, мелких, до боли в щеках, до того состояния, когда повод уже не смешной, а остановиться невозможно. Кира тёрла под глазами костяшками пальцев, размазывая тушь в крошечную серую тень, похожую на синяк. Мия отодвинула кружку подальше, потому что чай опасно плескался от её движений, жёлтые волны перекатывались от края к краю. Смех постепенно выдохся. Осталось тепло, чуть липкое от сахара и печенья, с мягкой усталостью в животе и сбившимся дыханием. Кира первой посмотрела на часы на стене. Круглые, старые, с маленькой трещиной на пластике возле цифры четыре. — Чёрт, мне домой пора. — Уже? — Мне домой пора. В семь у мамы включается режим следователя: где была, с кем была, почему волосы растрёпаны. Иначе она решит что я тайно целуюсь с Ильёй. Мия поднялась вместе с ней. Стул ножками скрипнул по полу. Кира потянулась, расправляя свитер, потом начала собирать вещи: телефон в карман джинсов, резинку на запястье, тетрадь в сумку, застегнув молнию. Делала всё быстро, но всё равно успевала оглядываться по сторонам, будто забывала здесь часть разговора или часть себя. — Возьми печенье, — сказала Мия, пододвигая пакет. — Нет, я же не могу постоянно есть у тебя печенье. — Можешь. Ты и так уже ешь. Кира подумала ровно секунду, затем взяла два. Одно сунула в рот сразу, второе — в карман. — Это для эмоциональной поддержки после расставания. — У тебя расставание было неделю назад. — Эмоциональная поддержка не имеет срока годности. Мия закатила глаза. Кира зажала печенье, потом вдруг наклонилась и крепко обняла Мию, пока та не закряхтела. От неё пахло яблочным шампунем, чаем и улицей, который выветривается через полчаса дома, оставляя только приятное воспоминание. Мие нравилось обниматься с ней, она ценила всей душой прикосновение к дорогим ей людям как что-то… Как что-то дорогое. Как-то, что нельзя подделать. — Ты напиши, как донесёшь папе еду, — сказала Кира, отстраняясь и поправляя хвост. — А то ты у нас героически таскаешь супы по вечерам, и никто не ведёт статистику подвигов. — Там не суп. — Всё равно подвиг. — Запеканка не подвиг. — Для меня любая еда, которую надо нести дальше кухни — подвиг. Они вышли в коридор. Там было прохладнее, пахло обувью, стиральным порошком и немного пылью с коврика, старой, въевшейся. Кира сунула ноги в кроссовки, прыгая на одной ноге, потому что шнурок на левой зацепился за язычок, а правая уже была обута, и она теряла равновесие. Мия прислонилась плечом к стене и смотрела, как подруга воюет с обувью, закусив губу от усердия. — Ты, кстати, не грусти из-за Ильи, — сказала Мия, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, почти небрежно. — Он не стоит того, чтобы ты портила тушь. Кира подняла голову. На её лице промелькнуло что-то настоящее, маленькое, обиженное как щепка, которая застряла под кожей и не вылезает, ноет при каждом движении. Но она тут же спрятала это за улыбкой, тряхнув головой, и пряди снова упали на глаза. — Я не грущу. — Угу. — Ладно, чуть-чуть. Но только из принципа. Я же должна уважать жанр. Мия улыбнулась, она знала Киру лучше, чем она себя же. — Уважай. Только не пиши ему ночью. Кира подняла палец — клятва, почти настоящая, с серьёзным выражением лица. — Не напишу. — пауза. — Ну, почти точно. — Кира. — Ладно, не напишу! — она вскинула руки, сдаваясь, и засмеялась. — Всё, я ушла, пока ты не начала читать мне лекцию о вреде эмоциональной зависимости. — Я могу. — Я знаю. Поэтому бегу. Она открыла дверь. С лестничной клетки сразу потянуло холодом. Кира шагнула наружу, обернулась уже с площадки, подняв печенье в руке как трофей. — Пиши! — Дойдёшь — тоже напиши. — Есть, профессор Хейл! Мия хотела возмутиться, прищурилась, набрала воздух в грудь, но Кира уже побежала вниз по лестнице. Её шаги застучали по пролётам с лёгким подпрыгиванием, по которому Мия всегда узнавала её даже из-за двери. Она постояла на пороге, пока шаги не стихли ниже, не растворились в гуле подъезда. Потом закрыла дверь. Замок щёлкнул и квартира стала тише. На кухне всё осталось так, будто Кира просто вышла на минуту и сейчас снова влетит обратно с новым «а представляешь?». Две кружки на столе, крошки возле блюдца, ложка, оставленная на салфетке, тетрадь по биологии с аккуратно подписанными стрелками. Тёплый свет над плитой лежал на столешнице жёлтым кругом. В кастрюле под крышкой ещё дышала запеканка, пахло сыром, чаем и домашним. Мия подошла к столу, взяла телефон и большим пальцем открыла переписку с отцом. Пальцы сами набрали сообщение: «Скоро приеду. Везу нормальную еду. И даже не спорь, это не обсуждается!» Она посмотрела на сообщение, прикусив нижнюю губу. Потом добавила ещё: «Если выпьешь свой паёк вместо ужина, я обижусь так выразительно, что тебе станет стыдно.» Отправила. Галочка появилась сразу. Вторая не загорелась. Мия пару секунд смотрела на экран, будто от её взгляда сообщение могло протолкнуться быстрее. Потом фыркнула себе под нос и заблокировала телефон. Работает. Что поделать. Это была старая, почти семейная формула. Работает, значит, не отвечает. Работает, значит, не увидел. Работает, значит, позже напишет «Ми, не сердись» и поставит какой-нибудь дурацкий смайлик, который взрослый мужчина не должен использовать, но использует. Она убрала кружки в раковину, ополоснула ложки, провела губкой по столу, собирая крошки в ладонь. Движения были быстрые, почти автоматические. На стуле всё ещё висел запах Киры, яблочный шампунь и уличный холод, принесённый с подъезда. Мия улыбнулась этому запаху, потом взяла пакет с едой и проверила содержимое ещё раз. Мало. Она открыла шкафчик, достала маленькую упаковку орехов, повертела в руке и тоже сунула внутрь. Пакет стал тяжелее, ручки натянулись, пластик тихо заскрипел. — Вот теперь нормально, — пробормотала она. В комнате Мия переоделась. Сняла домашнюю футболку, натянула мягкий свитер, потом штаны, в которых было удобно сидеть в такси и идти по вечернему холоду. Перед зеркалом задержалась ненадолго. Провела пальцами по волосам, пригладила прядь у виска, посмотрела на своё отражение с лёгким подозрением. Шестнадцать лет. Каштановые волосы струились ниже плеч, лицо миловидное. Глаза уставшие после смеха, ресницы влажные у края, на щеке едва заметная полоска от рукава, потому что она смеялась, уткнувшись в локоть. Телефон молчал. Мия кинула его в карман, взяла ключи, пакет, погасила свет на кухне. В коридоре стало темнее, только щель из комнаты ложилась на пол тонкой полосой. Она на секунду остановилась у двери, проверяя, выключена ли плита, закрыто ли окно, не забыла ли что-нибудь. Всё было на месте. Квартира тихо щёлкнула замком за её спиной. Такси приехало через семь минут. Во дворе уже успела лечь вечерняя сырость. Окна в домах горели разной жизнью: где-то горел телевизор, где-то по кухне ходила женщина в халате, где-то ребёнок прижимался лбом к стеклу, оставляя на нём мутный круг. Мия спустилась по ступеням, придерживая пакет обеими руками, чтобы контейнер внутри не перевернулся. В машине пахло дешёвым освежителем, мокрыми ковриками и кофе из бумажного стакана, стоявшего у водителя в подстаканнике. Радио бормотало вполголоса, какие-то новости, погода, затем реклама Департамента Атласа, такая гладкая и уверенная, что её можно было узнать с первой интонации. Мия устроилась на заднем сиденье, поставила пакет рядом и прижала коленом, чтобы не упал на повороте. За окном город скользил в отражениях. Магазины, остановки, редкие прохожие под капюшонами, тёплые пятна аптек, вывеска с мороженым, уже не к месту в таком холодном вечере, неоновые рекламные вывески. Машина мягко катилась по мокрой дороге, дворники иногда проводили по стеклу, размазывая мелкую морось в прозрачные дуги. Она снова достала телефон. Сообщение висело непрочитанным. Мия подула на экран, как будто это могло изменить ситуацию, и убрала телефон обратно. Пальцы на секунду задержались в кармане, сжав корпус. Ничего. Бывает. У него там вечные «пять минут», которые превращаются в час. Она отвернулась к окну и стала считать фонари. Детская привычка, которую она не признавала вслух. Один, второй, третий, пропущенный, потому что дерево закрыло. На восьмом фонаре такси свернуло с общей дороги на широкую улицу, где машин стало меньше, а здания выше и холоднее. Город будто постепенно переставал быть городом и становился территорией учреждения: камеры на столбах, ровные заборы, чистые тротуары, одинаковые фонари. Комплекс Департамента Атласа показался за поворотом белым пятном света. Он был привычный и всё равно каждый раз выглядел слишком большим. Стеклянный фасад, светящиеся окна, широкие ступени у входа. Внутри окна горели бело, без тёплой желтизны квартир. Над входом висели буквы, строгие, металлические, и под ними камерой чернела маленькая линза. Такси остановилось у пропускной зоны. — Вам сюда? — спросил водитель, глянув в зеркало. — Да, спасибо, — Мия подхватила пакет. Вечерний воздух ударил в лицо влажным холодом. Она застегнула куртку повыше, перекинула пакет в другую руку и пошла к воротам. Пластик скрипел в пальцах, контейнер внутри глухо стукнул о яблоко. Охранники у входа её знали. Когда-то, в первый раз, они смотрели строго и долго, сверяли фамилию, звонили наверх, просили подождать у линии. Тогда Мия стояла с пакетом пирожков и чувствовала себя преступницей, которая пришла подкупить режимный объект выпечкой. Потом Уильям спустился, положил ей ладонь на макушку, сказал охране: «Моя», и с тех пор пропускать её стали проще. Не без проверки, конечно. Департамент не умел совсем без проверки. Но уже без того колючего «а ты кто такая?». Сегодня высокий охранник у рамки только обвёл её взглядом: лицо, пакет, карман с телефоном, снова лицо. На нём была тёмная форма, плотная, аккуратная, ворот застёгнут под горло. Под правым глазом сидела тень усталости, но стоял он прямо. — Поздно сегодня, — заметил он, принимая у неё временный пропуск. — Папа поздно ест, — ответила Мия и, уже проходя рамку, прищурилась. — Кстати, вам эта новая форма больше идёт. Прям серьёзно. Раньше воротник был ужасный. Охранник застыл на полсекунды. Только глаза у него улыбнулись, совсем чуть-чуть, по краям. Рот остался ровным, служебным. Он сделал вид, что не услышал комплимент от шестнадцатилетней девчонки, которой по правилам вообще не положено обсуждать форму охраны. — Проходи, — сказал он сухо и вернул пропуск. Но Мия всё равно заметила. И ей стало почему-то приятно. Не от того, что она польстила взрослому мужчине, а от самой маленькой победы над этим вечным каменным лицом. Внутри комплекса пахло полиролью, кондиционером и бумагой. Лобби было широкое, светлое, с высоким потолком. Пол блестел так, что по нему хотелось идти осторожнее, будто можно испортить отражение. У стены стояли кожаные диваны, возле стойки дежурила девушка с аккуратно собранными волосами. На столе перед ней лежали папки, открытый монитор, прозрачный стакан с ручками и недопитый кофе в белой чашке. Девушка подняла глаза и сразу улыбнулась. — О, Мия. Опять с доставкой? — С гуманитарной миссией, — хмыкнув, поправила Мия, подходя к стойке. — У вас тут человек работает, которого надо кормить насильно. Девушка негромко рассмеялась. Смех у неё был мягкий, сдержанный. — Уильям сейчас занят, — сказала она, щёлкнув мышью и взглянув в экран. — Я передам наверх, что ты пришла. Посиди пока, хорошо? Мия кивнула, но взгляд уже сам ушёл к лифтам. Двери стояли закрытые, над ними горели цифры этажей. Где-то глубже, за стенами, проходила чужая работа: шорохи, шаги, приглушённые голоса, редкий короткий сигнал внутренней связи. — Он давно занят? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно. Девушка снова посмотрела в монитор, губы чуть сжались, будто она выбирала безопасную формулировку. — По сегодняшнему графику у него затянулось. Ничего необычного. Ничего необычного. Мия знала эту фразу. В Департаменте она означала всё и ничего сразу. Она прошла к дивану, села ближе к краю, чтобы видеть стойку и лифты. Пакет поставила рядом, аккуратно, ручки расправила, чтобы пластик не врезался в еду. В лобби было тепло, даже слишком. Тёплый воздух от вентиляции сушил губы, и Мия провела языком по нижней, почувствовав привкус чая. Первый час прошёл почти спокойно. Она полистала школьный чат, где всё ещё обсуждали Пашину стрижку. Кира написала: «Я дома. Не написала Илье. Почти святая.» Мия улыбнулась и ответила: «Горжусь твоей духовной силой.» Потом открыла биологию, но буквы на экране быстро слиплись. Она убрала телефон, взяла из пакета яблоко, подумала, что это папино, и положила обратно. Встала, прошлась до кулера, налила воды в бумажный стаканчик и вернулась на место. Второй час уже начал тянуться. Лобби стало тише. Несколько сотрудников вышли через турникеты, переговариваясь вполголоса, один мужчина в халате прошёл быстро, почти бегом, и девушка за стойкой проводила его взглядом. Лифты открывались и закрывались, но Уильям не выходил. Телефон в кармане молчал. Сообщение всё так же висело без ответа. Мия перестала улыбаться. Она сидела, кусая губу, и каждый раз, когда двери лифта разъезжались, сердце поднималось куда-то под горло, но потом выходил кто угодно, только не папа. Женщина с планшетом. Двое охранников. Молодой сотрудник, пахнущий сигаретами. Седой мужчина, который говорил в гарнитуру и не смотрел по сторонам. Пакет рядом уже перестал казаться милым. Он стал доказательством. Она принесла еду. Он должен выйти. Просто должен. Через какое-то время из бокового коридора вышел мужчина в сером костюме. Мия заметила его не сразу. Сначала услышала голос девушки у стойки. Тихий смешок, совсем не рабочий. Потом повернула голову. Артур стоял у стойки, чуть наклонившись к сотруднице. Серый костюм, как всегда, сидел на нём безупречно. Ни одной складки на рукавах, чёрная водолазка, бейдж на груди. Он говорил негромко, и девушка слушала его с мягкой, немного смущающейся улыбкой. Артур что-то сказал, она хихикнула, прикрыв рот пальцами. Он улыбнулся в ответ, потом повернулся. Взгляд его сразу нашёл Мию. Он не удивился. Скорее отметил её присутствие как факт, который уже лежал в голове. Но лицо смягчилось. Совсем немного. Для тех, кто не знал Артура, разницы бы не было. Мия знала. Он подошёл к дивану медленно, без спешки, убирая планшет под мышку. От него пахло дорогим одеколоном, бумагой и чем-то стерильным, больничным, прилипшим к людям этого здания. — Если в пакете не ужин на троих, — сказал он, останавливаясь перед ней, — боюсь, Уильям будет разочарован твоим уровнем заботы. Мия подняла на него глаза. Напряжение в груди не исчезло, но чуть разжалось. — Там ужин на одного упрямого человека, который считает, что питательный раствор заменяет нормальную еду, — ответила она. — Так что, думаю, достаточно. Артур мягко усмехнулся и сел рядом, как бы невзначай положив руку на спинку дивана. Между ними оставалось место для пакета, и пакет лежал там, как третья сторона разговора. — Я бы поспорил, так как питательный раствор иногда спасает жизнь. — А я бы поспорила, что запеканка делает это приятнее. — Сильный аргумент. — Спасибо. Я готовилась. Он улыбнулся глазами, и Мия на секунду вспомнила, как впервые увидела его три года назад. Тогда Уильям привёл её сюда днём, показывал только то, что можно показывать: лобби, столовую для сотрудников, стеклянный коридор с видом во внутренний двор. Никаких лабораторий. Никаких закрытых дверей. «Вот тут я работаю», говорил папа, и голос у него был чуть гордый, чуть уставший. Артур тогда вышел из лифта, остановился рядом с Уильямом, сказал что-то про документы и вдруг посмотрел на Мию. «Это та самая профессорша?» — спросил он тогда. Мия тогда насупилась, потому что ей было тринадцать, и «профессорша» звучало как предательство со стороны отца. Артур протянул ладонь для «пяти», совершенно серьёзно, будто это официальная процедура допуска. Она хлопнула по его ладони, и он сказал: «Подтверждаю, сила удара перспективная». С тех пор он стал своим. Не близким, но знакомым взрослым, которому можно доверять чуть больше, чем остальным серым костюмам. Сейчас он сидел рядом, и Мия цеплялась за это ощущение. — Где папа? — спросила она. Артур отвёл взгляд к лифтам, потом обратно к ней. Пауза была короткая, но Мия её заметила. За эти два часа она научилась замечать всё. — На задаче, — сказал он. — Важной, неприятной. И долгой. — Он не отвечает. — Там, где он сейчас, связь могла быть ограничена. Мия нахмурилась. — «Могла быть» или «ограничена»? — взглянула на него Мия, а Артур посмотрел на неё внимательнее, и в этом взгляде мелькнуло что-то почти весёлое, но на вопрос не ответил. — Ну? Он откинулся на спинку дивана, положил планшет на колено, пальцами провёл по его краю. — Послушай, — сказал он мягче. — Уильям занят. Я занесу ему пакет, как только он выйдет из блока. А ты поедешь домой, а то уже поздно. Мия сразу покачала головой. — Я подожду. — Мия, едь домой. — Я подожду, — повторила она твёрже и взяла пакет за ручку, будто кто-то мог его отнять. Артур не хотел спорить, но… Только посмотрел на её пальцы, сжавшие пластик, затем на её лицо. — Твой отец бы хотел, чтобы ты была дома. — Мой отец бы хотел поесть, — отрезала Мия. — Поэтому я тут. Артур тихо выдохнул через нос. Почти смешок, почти сдача. — Упрямство у вас семейное. — Спасибо. — Это не комплимент. — А я взяла. На этот раз он действительно рассмеялся. Негромко, бархатно, так, что девушка за стойкой подняла глаза и улыбнулась, не понимая причины. — Хорошо, — сказал Артур, подняв ладонь. — Жди. Но если он не выйдет в ближайшее время, я отвезу тебя домой. Или мой водитель отвезёт. — Я сама могу. — Я знаю. Но мне будет спокойнее. Эти слова прозвучали мягко. Мия отвернулась к лифтам, чтобы не показать, как ей стало приятно. Не сильно. Чуть-чуть. Следующие полтора часа она ждала уже упрямо, почти из принципа. Артур ушёл по делам, вернулся через двадцать минут, опять исчез, потом снова прошёл через лобби, разговаривая по телефону. Каждый раз Мия выпрямлялась, но он только коротко качал головой. Нет. Ещё нет. Девушка за стойкой принесла ей чай в бумажном стакане. — Чтобы не уснула, — сказала она. — Я не усну. — Конечно нет, — улыбнулась девушка так, будто прекрасно видит, как у Мии слипаются глаза. Чай был сладкий, слишком горячий, пах лимоном. Мия держала стакан двумя руками, грея пальцы. Лобби к этому времени почти опустело. Часы над стойкой показывали поздний вечер. За стеклянными дверями входа темнел двор, фонари стояли в мокром асфальте длинными белыми отражениями. Телефон всё ещё молчал. В какой-то момент Мия поняла, что сил злиться на ожидание больше нет. Осталась только усталость. Тупая, ватная, с тяжестью в плечах. Она смотрела на пакет и думала, что запеканка уже давно остыла. Что папа опять скажет: «Ми, ну зачем ты сидела столько?» И она ответит: «Потому что ты не умеешь есть вовремя.» И он засмеётся. Артур появился снова ближе к ночи. На этот раз он не пошёл к стойке, а сразу направился к ней. Шаги по глянцевому полу звучали мягко, почти неслышно. Он остановился перед диваном, посмотрел на пакет, потом на Мию. Лицо у него было чуть строже. — Всё, — сказал он. — Домой. Мия открыла рот, чтобы спорить, но он поднял палец. — Нет. Даже не начинай. Уже слишком поздно. — Он выйдет? — Я занесу ему еду. Мия насупилась, но всё же сдалась. — В руки, — быстро сказала она. — Не просто оставите где-нибудь на столе. В руки. Артур чуть приподнял брови. — Какие строгие условия. Мия поднялась, пакет взяла осторожно, двумя руками, и протянула ему так, будто передавала не еду, а что-то хрупкое. Пластик натянулся, внутри глухо перекатилось яблоко. — И вы должны заставить его съесть всё. Не половину и не «потом». Всё содержимое. Особенно запеканку. Артур принял пакет. На секунду их пальцы почти коснулись через ручки, и Мия заметила, что руки у него холодные. — Прикажете составить акт приёма пищи? — спросил он, скрывая улыбку. — Если потребуется. — С подписью? — И с печатью. Он рассмеялся своим смехом, от которого даже пустое лобби стало чуть теплее. — Хорошо. Передам лично и прослежу. Запеканку под контроль. — Я серьёзно! — Я тоже. Она прищурилась, изучая его лицо. — Вы выглядите так, кто умеет врать очень убедительно. Артур приложил свободную руку к груди, словно оскорблённый аристократ. — Мия, я правая рука Николаса, как я могу врать? — То есть врёте красиво. — Иногда это почти милосердие. Она фыркнула, но улыбнулась. Усталость чуть отступила, оставив после себя мягкую пустоту. Артур повернулся к стойке, коротко сказал что-то сотруднице, потом снова посмотрел на Мию. — Мой водитель отвезёт тебя домой. Машина у входа. — Не надо, я вызову такси. — Уже поздно, — сказал он спокойнее. — И Уильям потом будет ворчать, если узнает, что я отпустил тебя одну. — Он будет ворчать на вас за то, что вы не заставили его съесть запеканку. — Значит, мне сегодня придётся заслужить твоё доверие сразу по двум пунктам. Мия хотела возразить, но смутилась. Ей не нравилось принимать такую заботу от чужих взрослых. Слишком легко потом становилось. Но Артур говорил без давления, будто это не одолжение, а обычный пункт внутреннего распорядка: несовершеннолетнюю дочь Уильяма Хейла вернуть домой целой. — Ладно, — пробормотала она. — Спасибо. — Вот видишь. Иногда ты умеешь принимать разумные решения. — Не привыкайте. — Не успею. Он проводил её до входа. Не до самой машины, только до стеклянных дверей, потому что дальше у него, видимо, уже тянулась очередная цепочка дел. На улице было холодно, фонари дрожали в мокром асфальте, воздух пах надвигающимся дождём и свежестью. Перед тем как выйти, Мия обернулась. Артур стоял в светлом прямоугольнике лобби, держа в руке пакет с едой. Серый костюм, спокойное лицо. Он выглядел частью Департамента, но в этот момент почему-то не страшной его частью. Мия оттопырила два пальца, указала ими на свои глаза, потом на него. — Я слежу за вами, Артур. Лично. Он не сразу понял, потом улыбнулся. — Буду вести себя безупречно. — И запеканка. — И запеканка, — подтвердил он. Мия вышла наружу. Водитель, пожилой мужчина в тёмном пальто, уже держал для неё заднюю дверь. Она села, пристегнулась, прижала к себе телефон. Машина тронулась мягко, выехала с территории комплекса, и белые окна Департамента поплыли назад, уменьшаясь в зеркале. По дороге домой она ещё два раза проверила телефон. Ответа не было. Но тревога к этому времени снова стала терпимой. Она свернулась в маленький узел под рёбрами. Артур же обещал. Артур отдаст пакет. Папа поест. Потом напишет ей что-нибудь короткое, виноватое, с дурацким смайликом. Всё будет нормально. Так она думала, глядя в окно на ночной город, где мокрые фонари растягивались по стеклу длинными золотыми нитями. Дома она открыла дверь своим ключом. Квартира встретила тишиной, знакомым запахом чая и остывшей кухни. Мия сняла обувь, повесила куртку, прошла на кухню и увидела на столе вторую кружку, ту самую, из которой пила Кира. Улыбнулась краем губ, убрала её в раковину. Потом достала телефон и написала отцу: «Я дома. Еду передала Артуру. Он под протоколом запеканки, так что не отвертишься.» Отправила. Галочка появилась сразу. Вторая всё так же не загорелась. Мия постояла посреди кухни, слушая, как холодильник тихо гудит в углу, как где-то за стеной соседи передвигают стул, как вода в трубах коротко вздрагивает после чужого крана. Потом заставила себя убрать телефон экраном вниз. Работает. Она сказала это про себя почти спокойно. Почти.

***

Рекомендация на фон для прочтения: Ramsey — Goodbye.

Часы показывали час ночи. За окном лил дождь так тяжело, будто кто-то сверху опрокинул на город чёрное ведро. Вода хлестала по стеклу мутными полосами, сбивалась на подоконнике, барабанила по жестяному козырьку подъезда. Уличный фонарь за шторами расплывался в мокрое оранжевое пятно, и от этого гостиная казалась подводной, будто квартира медленно уходила на дно вместе с её тишиной. Мия уснула на диване боком, поджав ноги и уткнувшись щекой в рукав свитера. Одеяло до себя она так и не донесла: оно лежало на спинке кресла, неровным комом, как брошенная мысль. Рядом, на краю дивана, лежал телефон экраном вверх. Он несколько раз тускло загорался от уведомлений из школьного чата, но Мия уже не просыпалась. Только морщила нос во сне и сильнее втягивала голову в плечи, словно даже сквозь сон слышала, как дождь бьёт по окнам. Посуда на кухне была вымыта. Кружки стояли в сушилке, ложки лежали рядом, стол протёрт до чистоты. Пол в коридоре тоже успела подмести, потому что ждать без дела оказалось хуже, чем ждать с веником в руках. Она ждала до последнего. Сначала сидела на кухне, открывая переписку с отцом и закрывая. Потом перешла в гостиную, включила настольную лампу, попыталась читать биологию, но строчки расползались, будто чернила тоже промокли под этим ночным дождём. Мысль всё время возвращалась к одному и тому же: не ответил. Потом она решила, что обидится. Немножко. Для порядка. Чтобы он знал, что дочь у него не бесплатная служба доставки запеканки, яблок и тревоги. Пусть потом пишет своё виноватое «Ми, ну не начинай». Пусть оправдывается. Пусть хотя бы попробует. Обидеться нормально не получилось. Сон подкрался тихо, потянул за ресницы, размягчил пальцы, и телефон выскользнул из ладони на диван. Дождь всё шумел за окнами, замазывая город, подъезд, фонари и время. Звонок разорвал комнату резко. Мия вскинулась так, будто её толкнули в плечо. Сердце ударило в горло. Она не сразу поняла, где находится: тёмная гостиная, дождь за окном, оранжевое пятно фонаря на стене, сухой рот, затёкшая шея. Телефон вибрировал рядом, экран горел ярко и бело, больно для глаз. Папа. Имя мелькнуло на экране, и вся обида, вся накопленная за вечер строгость мгновенно растворились, сменившись в ней горячей радостью. Вот. Ну наконец-то. Живой. Вышел. Вспомнил. Она дёрнулась к телефону, пальцы неловко зацепили край чехла. Звонок сбросился. Экран погас. Мия застыла с телефоном в руке, ещё не успев вдохнуть до конца. Несколько секунд она смотрела на тёмное стекло, где отражалось её лицо: помятое после сна, волосы прилипли к щеке, глаза широко раскрыты и уже злые. За окном дождь ударил по стеклу сильнее, словно кто-то бросил в него горсть мелких камней. — Серьёзно? — прошептала она в пустую комнату. Голос вышел сиплый, сонный, обиженный. Она села ровнее, провела ладонью по лицу, пытаясь стереть сон с кожи. На языке стоял неприятный привкус ночи и остывшего чая. В виске тупо пульсировало от резкого пробуждения. Мия открыла журнал вызовов, ткнула в имя отца и уже собиралась перезвонить, когда сверху всплыла новая строка. «Голосовая почта.» Мия нахмурилась. Обычно отец так не делал. Если не мог говорить, писал коротко: «позже», «занят», «Ми, спи». Если звонил, то ждал, пока она ответит. А тут звонок, сразу сброшенный, и голосовая. Как будто связь оборвалась. Или он нажал не туда. Или его кто-то отвлёк. Или… Она остановила мысль, не дав ей закончиться. — Ну, просто руки заняты, — сказала она сама себе, уже открывая сообщение. — Или связь. Или опять эта его режимная ерунда. Телефон был тёплый от её ладони. Мия поднесла его к уху, села на краю дивана, босыми ступнями нащупав холодный пол. Линолеум сразу забрал тепло из кожи, и она поджала пальцы. Запись началась не с голоса. Сначала был шум. Глухой, рваный, странный. Где-то далеко, будто сквозь стены, выла сирена надрывом, проваливаясь в помехи. Её почти заглушал дождь за окном, и всё равно этот звук прошил комнату насквозь, словно пришёл не из телефона, а прямо из темноты за стеклом. Потом послышалось дыхание. Быстрое и тяжёлое. Мия выпрямилась. Сон слетел не сразу. Он стекал с неё слоями: сначала тяжесть век, потом обида, потом остатки уверенности, что всё объяснится какой-нибудь нелепостью. На их месте проступало другое. Холодное. Очень внимательное. — Пап?.. — сказала она, хотя запись не могла ответить. В динамике что-то треснуло. Послышался удар, короткий металлический лязг, будто дверь или решётка. Потом голос. — Ми… — слово провалилось в помеху. — Мия, если… слышишь… я… Она вскочила с дивана так резко, что телефон едва не выпал из руки. Волосы скользнули на лицо, она отбросила их назад, прижав телефон плотнее к уху. — Что? — выдохнула она в пустоту. — Пап, что? Запись шипела. Голос отца рвался, уходил под сирену, возвращался кусками. В нём было то, чего Мия никогда у него не слышала. Это не обычное «Ми, у меня тяжёлый день». Там была тревога, сжатая до хрипа. Страх, который он пытался удержать, чтобы не отдать ей целиком. — …не верь… если скажут… — Уильям судорожно вдохнул, и в фоне раздались крики, слишком далёкие, чтобы разобрать слова. — Алекс… он… должен… Дальше всё утонуло в сирене. Мия застыла посреди гостиной. Одна рука с телефоном у уха, вторая беспомощно сжала край свитера на груди. Ткань собралась под пальцами, ногти впились в ладонь через мягкую шерсть. Дождь бил по окну так сильно, будто хотел попасть внутрь. Имя кольнуло память почти сразу. Конечно. Алекс. Папин приятель с работы. Не близкий друг, но тот самый человек, которого отец время от времени вспоминал за ужином или по дороге в школу. «Алекс меня прикрыл», «Алекс смену подхватил», «Если бы не Алекс, я бы на твой концерт не успел». Когда Мия болела или нужно было взять отгул ради какого-нибудь школьного мероприятия, именно этот Алекс часто выручал отца, соглашаясь выйти вместо него или поменяться сменами. Она никогда его не видела, но имя было знакомым. Настолько знакомым, что обычно не вызывало никаких вопросов. Именно поэтому сейчас стало только хуже. Почему папа вспомнил его в таком сообщении? Запись снова хрипнула. — Мия… — теперь голос стал ближе. Чётче. Будто он наклонился прямо к телефону, остановился, прикрывая его ладонью. — Я тебя люблю. Очень. Слышишь? Я очень сильно тебя люблю. У Мии пересохло в горле. Она перестала дышать. За окном далеко громыхнуло, как будто небо где-то за домами перекатило тяжёлый металлический лист. — И прости, — сказал отец. На последнем слове голос дрогнул. — Прости за мою оплошность. Потом раздался резкий звук. Что-то короткое, ударившее в запись так, что динамик неприятно щёлкнул. И всё оборвалось. На экране появилась строка конца сообщения. Мия стояла в тишине. Тишине, которая на самом деле не была тишиной: дождь лупил по стеклу, где-то в трубах глухо стучала вода, холодильник дрожал низким гулом, но всё это стало далеким, будто комнату накрыли толстым стеклянным колпаком. Только сирена из записи будто застряла внутри головы и теперь выла там, под черепом, тонко и неотступно. «Прости за мою оплошность.» Она вцепилась в эту фразу, как в поручень. Он про задержку. Конечно. Он опять виноват, что задержался. Он всегда так делает, когда обещает и не успевает. «Ми, прости, сорвалось.» «Ми, задержали.» «Ми, не сердись.» А тут просто сказал странно, потому что бежал. Потому что работа. Потому что сирена. Может, учебная тревога. Может, какой-то объект сорвался. Может, он не хотел её пугать, поэтому сказал главное быстро. Люблю. Прости. Всё. Да. Да, именно. Мия нажала воспроизведение снова. Шум. Сирена. Дыхание. Обрывки. — …не верь… если скажут… Она остановила запись. Рука задрожала теперь уже заметно. Экран телефона затрясся вместе с пальцами, буквы на нём дрогнули, расплылись. Мия моргнула, раз. Другой. В груди начало подниматься что-то острое, слишком быстрое для мысли. Тело уже поняло раньше головы и теперь пыталось сорваться с места, бежать, звонить, кричать, делать хоть что-то. Но голова ещё спорила. Может, он сказал «не верь», потому что… потому что кто-то мог пошутить. Нет. Кто шутит в сирену? Может, «не верь, если скажут, что я не поел»? Глупо. Совсем глупо. Алекс. Почему Алекс? Почему не Артур или кто-нибудь не другой? Почему он сказал «Алекс должен…»? Что должен? Мия открыла вызовы и нажала на отца. Гудок. Один длинный, ровный. Второй. Третий… Она ходила по гостиной кругами. От дивана к окну, от окна к столу, от стола обратно. Босые ступни шлёпали по холодному полу почти беззвучно. Свитер сполз с одного плеча, она даже не поправила. Четвёртый гудок… Пятый… Никто не ответил. Вызов сбросился. Мия сразу нажала ещё раз. Уже быстрее, большим пальцем, почти зло. — Давай, — прошептала она. — Давай, пап. Возьми. Ну возьми же... Гудок. Гудок. Гудок... Она прижала телефон к уху так сильно, что край больно вдавился в кожу. В голове мелькали картинки, одна хуже другой, но она тут же отбрасывала их, как грязные вещи, которые нельзя трогать руками. Папа. Папа в коридоре. Папа бежит. Папа смеётся потом и говорит: «Ми, ну ты чего, это была служебная тревога.» Папа выходит из лифта с пакетом, ругается, что запеканка остыла. Папа живой. Папа отвечает. Гудки тянулись долго, слишком долго. Снова ничего. Она отключила вызов сама и тут же набрала третий раз. Пальцы уже не слушались, промахнулись по контакту, открыли переписку. Мия выругалась шёпотом, вернулась, нажала трубку. На этот раз пауза была другой. Короткое молчание, пустое и неприятное. Потом механический голос, ровный, чужой, без жалости: — Абонент выключен или находится вне зоны действия сети. Мия замерла. Фраза прошла через неё медленно, как холодная вода под дверью. Выключен. Вне зоны. Папин телефон не выключался. Почти никогда. Он мог не отвечать. Мог быть без связи в блоке. Мог писать спустя три часа. Но выключен, после такой голосовой, после сирены, после «не верь», после «Алекс»… Нет. Нет, нет, нет. Она сорвалась с места так резко, что задела коленом край столика. Тот глухо стукнул, пульт от телевизора съехал на пол, батарейка из него вылетела и покатилась под диван. Мия даже не посмотрела. В коридоре она схватила куртку с вешалки. Рука попала не в тот рукав, ткань перекрутилась, молния ударила по пальцам. Она дёрнула сильнее, почти порвала подкладку, всё-таки натянула. Волосы застряли под воротником, неприятно потянули кожу на затылке, но она только мотнула головой, освобождаясь. Телефон в одной руке, ключи в другой. Экран дрожал, пока она открывала приложение такси. Адрес комплекса выбрала из недавних. Машина через шесть минут. Слишком долго. Мия смотрела на эти шесть минут так, будто приложение лично издевалось над ней. Большой палец завис над экраном, потом она нажала «заказать» и уже на ходу сунула ноги в ботинки, не развязывая шнурки. Пятка застряла, она наступила сильнее, больно, криво, но ботинок сел. Второй так же. За дверью подъезда ревел дождь. Даже отсюда, из коридора квартиры, было слышно, как вода бьёт по козырьку, по ступеням, по перилам, по железной двери внизу. Город не спал. Город тонул. В квартире всё осталось включённым наполовину: лампа в гостиной, телефонная запись в памяти, одеяло на кресле, открытая переписка с отцом, где её последнее сообщение всё ещё висело с одной галочкой. На полу под диваном лежала батарейка от пульта. Такая маленькая, глупая деталь, будто жизнь ещё секунду назад была обычной. Мия схватила ключи, рывком открыла дверь. Где-то внизу щёлкнул домофон, потом хлопнула входная дверь, впуская внутрь шум ливня. Она выбежала, не закрыв дверь аккуратно. Пока ноги несли её вниз по лестнице, телефон в руке снова загорелся. Мия посмотрела на экран, на карту, на маленькую машинку, ползущую слишком медленно по ночным улицам, и впервые за весь вечер позволила мысли стать ясной. С папой что-то случилось. Такси не доехало до самого входа. Мия вытянула руку, останавливая машину, от чего такси резко сбросила скорость у внешнего шлагбаума, и Мия, подбегая, едва не ударившись плечом о дверь, вцепилась пальцами в телефон и прыгнула в машину. За лобовым стеклом дождь бил по асфальту сплошной серой стеной, дворники метались туда-сюда, но всё равно не успевали расчищать обзор… Комплекс за воротами выглядел иначе. Теперь он стоял в ночи огромный, светящийся и злой. Окна мигали неровными вспышками: белый, красный, снова белый. Где-то внутри пульсировала тревога, и этот свет дёргал фасад, будто у здания начались судороги. По мокрому бетону скользили отблески сирены, красные полосы растекались в лужах, ломались под колёсами бронированных машин. Их было несколько, тяжёлых, чёрных, с закрытыми стёклами и включёнными фарами. Фары били в дождь, выхватывая из темноты фигуры охранников, автоматы на груди, поднятые воротники, мокрые плечи. Водитель, до этого молчавший всю дорогу, обернулся к ней через плечо. Лицо у него стало осторожным. — Девочка, тебе точно сюда? Мия не ответила сразу. Она смотрела на ворота. На людей у КПП. На то место, где ещё несколько часов назад охранник с каменным лицом делал вид, что не улыбнулся её комплименту. Теперь там никто не улыбался. Телефон в её ладони завибрировал от уведомления такси: поездка завершена. Глупая, чужая фраза в моменте, где ничего не завершалось, а только начинало проваливаться. Мия открыла дверь. Дождь ударил сразу. В лицо, в волосы, под воротник, холодными тяжёлыми каплями, будто хотел остановить её ещё на первой секунде. Она втянула воздух, мокрый, пахнущий бензином, металлом и тревогой, и вылетела из машины.

***

Ранее...

Уильям поднялся из-за стола после того, как Артур вышёл с кабинета. Уильям провёл пальцами по последней строке отчёта, словно хотел дочитать до конца мысль, которую всё равно оборвали. Потом выдохнул через нос, снял очки и положил их рядом с кружкой остывшего чая. Кабинет был маленький, чистый для настоящего отдыха и слишком личный для казённого помещения. На столе стояли две стопки документов, контейнер с пайками в нижнем ящике был приоткрыт, из него торчал уголок серебристой упаковки. В воздухе держался запах бумаги, лекарственного пластика и чая. Всё было хорошо. Просто ночь затянулась. Просто голова гудела от смены. Просто в висках сидела тяжесть, та самая, которую он давно перестал считать поводом остановиться. Уильям поправил белый халат, разгладил ладонью край и посмотрел на своё отражение в тёмном экране монитора. Светлое лицо, тень щетины, усталые глаза. Он взял карту допуска, сунул её в карман и вышел. Коридор лабораторного этажа встретил его приглушённым светом. Ночная смена жила тише дневной, но не медленнее. За стеклянными перегородками горели мониторы, кто-то сидел, склонившись над анализами, кто-то шёл с планшетом, прижимая его к груди. Далеко, в конце крыла, звякнула тележка с инструментами. Вентиляция тянула холодом по полу. — Хейл, — кивнула медсестра у поста, не отрывая взгляда от журнала. — Доброй ночи, — отозвался он, смягчив голос. — У нас ночь добрая? — буркнул техник возле стены, поправляя коробку с расходниками. Уильям мельком улыбнулся. — Пока никто не доказал обратное. Техник тихо фыркнул, и этот звук на секунду сделал коридор менее больничным. Уильям шёл дальше. Лифты находились в конце сектора, за двумя дверями допуска. Первая открылась по карте, с тихим писком сканера. Вторая потребовала отпечаток. Подушечка пальца легла на холодную панель, зелёная полоса пробежала сверху вниз, замок щёлкнул. Чем ниже он спускался, тем плотнее становился воздух. На нулевом этаже под лабораторией пахло металлом, резиной защитных костюмов и оружейной смазкой. Свет был жестче, с синеватым оттенком. Стены толще, двери тяжелее. Даже шаги здесь звучали иначе, глухо, словно коридор проглатывал звук, не желая отдавать его обратно. Лифт раскрылся. Уильям вышел и сразу увидел охранника у двери допросной. Тот стоял прямо, автомат на ремне, лицо сухое, собранное. На плече темнела влажная полоса: видимо, пришёл с внешнего поста, дождь успел добраться даже сюда, под землю, через людей. Охранник кивнул ему. — Уильям Хейл на месте, — произнёс он в рацию, чуть повернув голову. Потом уже Уильяму: — Алекс Миллер подойдёт через двадцать секунд. — Принято. Уильям остановился перед дверью и посмотрел на табличку. Блок допроса. Контур четыре. За дверью стояла настороженная тишина. Уильям ввёл пин-код. Четыре цифры, пауза, ещё две. Панель мигнула зелёным. Дверь открылась медленно, тяжело, с низким механическим вздохом. Внутри было холодно. В центре комнаты стояло кресло фиксации, широкое, усиленное, с металлическими подлокотниками и ремнями, похожими скорее на элементы станка, чем на медицинское удержание. Напротив него стол, два стула, на стене зеркальное бронированное стекло наблюдательной зоны. Под потолком камера, маленький красный индикатор, почти не мигающий. В кресле сидел мужчина. Крупный. Огромный даже в связанном состоянии. Плечи занимали почти всю ширину спинки, шея широкая, руки с набухшими венами, мышцы под кожей плотные, словно он всю жизнь таскал камни и железо. Запястья были притянуты к подлокотникам широкими ремнями, но даже так казалось, что это ремни держатся не на протоколе, а на удаче. Лицо с грубыми чертами, разбитая бровь, засохшая кровь у виска. Он сидел без сознания, тяжело уронив голову вперёд. Грудь поднималась медленно, с рваным звуком, будто сон у него был очередной формой борьбы. За Уильямом в комнату вошёл охранник с автоматом. Встал у двери. Ствол направлен вниз, палец далеко от спуска, но плечи уже готовы поднять оружие за долю секунды. Уильям почти не обратил на него внимания. Он подошёл к столу, протянул руку, и охранник сразу вложил ему папку. Уильям раскрыл её, держа листы чуть ниже уровня глаз. Объект: Дамир Орлов. Тридцать восемь лет.Подтип: «Тень».Зафиксированная способность: экстремальное усиление мышечной силы, костно-связочной устойчивости, кратковременный взрывной прирост нагрузки.Статус: не сотрудничает. Крайне опасен. Уильям перевернул страницу. В горле появилось неприятное першение. Повышенные показатели крови. Следы синтетического стимулятора. Вероятное употребление Синт-9, неучтённый источник, чёрный рынок. Во время задержания погибли двое охранников. Один погиб на месте. Второй скончался по дороге в медицинский блок. Объект находится без подпитки около трёх часов, пайки не принимал, глюкоза снижена, ресурсный откат начался, уровень агрессии после пробуждения прогнозируется высокий. Уильям спустился взглядом ниже. Семья: жена, трое детей. Местонахождение неизвестно. Предположительно: сектор нелегального рынка, северо-восточная зона. Он задержался на этой строке. Жена. Трое детей. В комнате было холодно, а под халатом вдруг стало душно. Уильям провёл пальцами по щетине на подбородке, медленно, задумчиво. За дверью послышались шаги. Быстрые, короткие, чуть неровные. Алекс Миллер вошёл, придерживая обеими руками металлический поднос. Алекс был невысоким, плотным, с животом, который не спасал даже форменный халат. Лицо круглое, добродушное, с небольшой залысиной, начинавшейся от лба и уходившей к макушке. На переносице сидели тонкие очки, постоянно сползающие вниз. Взгляд у Алекса был не унывающий, потому что его дома ждёт семья из жены и трёх детей, потому что он должен работать и не унывать. На подносе лежали шприцы, ампулы, блистеры таблеток, две упаковки экспресс-питания и стерильные салфетки. — Сильно опоздал? — спросил Алекс, плечом толкнув дверь, чтобы та закрылась за ним. — На двадцать секунд, — ответил Уильям. — Ужас. Запиши в личное дело. Пусть дети знают, что отец пал. Он поставил поднос на стол, и стекло ампул тихо звякнуло. Потом взял отчёт, быстро пробежал глазами. Шутливость ушла с лица почти сразу. Алекс снял очки, протёр их краем халата, надел обратно. — Синт-9, — пробормотал он. — Чёрт. — Предварительно. — Предварительно он двух людей убил, — Алекс говорил тише, но в голосе уже сидела злость, с которой он обычно боролся. — И ещё смотрю… семья. Уильям закрыл папку. — Поэтому начнём мягко. Алекс посмотрел на него поверх очков. — Ты всегда начинаешь мягко. — Иногда это работает. — Иногда, — согласился Алекс и взял с подноса шприц с прозрачным раствором. — Но не часто. Уильям протянул руку, забирая шприц. Пальцы на секунду коснулись пальцев Алекса. У того руки были тёплые, чуть влажные. Нервничает, отметил Уильям. Хотя кто бы нет. Он подошёл к креслу. Мужчина в фиксации не двигался. Только грудь поднималась, медленно, тяжело. Под кожей на шее пульсировала вена. — Дамир, — произнёс Уильям негромко. — Сейчас будет стимулятор. Не сопротивляйтесь. Тот, конечно, не ответил. Уильям нашёл вену на сгибе локтя. Кожа была горячей, плотной, под пальцами чувствовалось напряжение даже в бессознательном теле. Игла вошла. Мужчина дёрнул плечом, поморщился. Лицо исказилось, губы чуть приоткрылись, из груди вырвался хрип. Алекс остался у стола, уже готовя второй шприц. Охранник у двери поправил хват на автомате. — Спокойно, — сказал Уильям, не оборачиваясь. — Он ещё не в себе. — Я как раз в нём и не уверен, — сухо ответил охранник. Дамир сделал резкий вдох. Голова качнулась. Потом ещё раз. Веки дрогнули, медленно поднялись. Глаза у него были мутные, налитые краснотой, с тяжёлым блеском. Сначала он не понял, где находится. Взгляд пошёл по потолку, лампе, камере, потом упал на Уильяма. Зрачки сузились. Мужчина усмехнулся. — Доктор пришёл. — хрипло произнёс Дамир. Уильям отступил на шаг и сел напротив. Алекс остался сбоку, у подноса, открывая упаковку экспресс-питания и оставляя её на столе как предложение. — Уильям Хейл, — представился он спокойно. — Я здесь, чтобы поговорить. Дамир хмыкнул. Попробовал сдвинуть плечи. Ремни натянулись, заклёпки коротко скрипнули. — Хорошее место для разговора. Уютное. — Согласен, условия не лучшие, — Уильям положил папку перед собой, но не открыл. — Но вы живы. Это уже начало. Дамир медленно повернул голову, посмотрел на охранника у двери, потом на зеркало наблюдательной зоны. — Они там тоже так считают? За стеклом стоял Артур. Уильям видел только своё отражение в зеркальной поверхности: белый халат, Дамир в кресле. Но он знал, что Артур там. Серый костюм, планшет, гарнитура. Артур всегда стоял не в центре, а чуть сбоку, словно наблюдал за течением протокола. И где-то дальше, по закрытому каналу, мог слушать Николас. Артур поднял палец к гарнитуре, не отрывая взгляда от комнаты. — Объект в сознании, — произнёс Артур тихо. — Хейл начал контакт. Миллер на поддержке. Да, господин. Пока без давления. Он замолчал, слушая ответ. Лицо осталось ровным. Только палец на планшете сделал одну отметку. В допросной Уильям чуть наклонился вперёд. — Дамир, у вас есть жена и трое детей. Глаза мужчины на секунду изменились, стали опаснее. — Не трогай их языком. Алекс у стола поднял взгляд. Его пальцы замерли на блистере. Уильям не отвёл глаз. — Я не угрожаю вашей семье. — Конечно. Вы же тут все добрые. — Я пытаюсь понять, где они, — сказал Уильям тише. — И живы ли они. Дамир медленно улыбнулся, так, что разбитая губа треснула, и по ней выступила свежая кровь. — Лучше, чем с вами. — Возможно, — согласился Уильям. — Но если вы продолжите молчать, их найдут не те люди, которые захотят помочь. — Помочь, — Дамир повторил слово так, будто пробовал гнилой кусок на языке. — Ваши всегда с этого начинают. Помочь. Поддержать. Зарегистрировать. Надеть браслет. Посчитать вдохи. Выдать пайку. Потом говоришь не то, и тебя уже нет. Бумага есть, а тебя нет. В комнате стало тише. Алекс отвёл взгляд первым на долю секунды. — Вы говорите так, будто знаете это наверняка, — осторожно произнёс Уильям. Дамир фыркнул. — А ты будто не знаешь. Уильям сжал губы. Знал. — Я знаю, что сейчас у вас ещё есть шанс, — сказал он. — Вы можете сотрудничать. Вас переведут в программу. Медицинская стабилизация, снятие синта, работа с зависимостью, безопасный канал для семьи. Это не быстро. Не приятно. Но это жизнь. — Жизнь на поводке. — Жизнь. — Нет, доктор. — Дамир чуть подался вперёд, насколько позволили ремни. Мышцы на шее вздулись. — У меня уже есть жизнь. Семья. Работа. Сила. И никто не жужжит над ухом, что я должен вашему белому божку. Алекс тихо втянул воздух. Уильям поднял руку, остановив его ещё до слов. — Вы принимали Синт-девять, — сказал он. — И? — Он разрушает контроль. — Он умножает силу. — Временно. — Достаточно. — А потом? Дамир улыбнулся шире. В глазах вспыхнуло что-то лихорадочное, почти счастливое. — Потом снова принимаешь. Алекс не выдержал. — У тебя трое детей, — сказал он, шагнув ближе к столу. Голос у него остался негромким, но добродушие с лица исчезло. — Ты правда хочешь, чтобы они смотрели, как отец гниёт от этой дряни? Дамир повернул к нему голову. — А ты кто, маленький? Семейный психолог? Алекс вспыхнул. У него порозовели уши, как всегда, когда он злился. — У меня двое детей. Так что да, считай, квалификация есть. Дамир рассмеялся. Смех вышел хриплым, но сильным. Ремни на груди дрогнули от движения. — Тогда иди к своим детям, пока можешь ходить. Охранник поднял автомат на несколько сантиметров. — Достаточно, — коротко сказал Уильям. Он чувствовал, как разговор ускользает. Как мужчина напротив не просто сопротивляется, а наслаждается сопротивлением. Синт делал это с людьми. Не только сила, не только выносливость. Он поднимал внутри убеждённость, что тело выдержит всё. Что смерть случается с другими, а не с ним. Уильям видел такие глаза уже не первый раз. И всё равно каждый раз пытался говорить. — Дамир, послушайте меня, — он специально убрал из голоса приказ. — Вы сильны, да. Вы очень сильны. Именно поэтому вас ещё не списали. Но вы ошибаетесь, если думаете, что полезность делает вас бессмертным. Мужчина смотрел на него из-под тяжёлых век. — Вашему главарю невыгодно губить таких, как я. Я сам по себе сильный. А Синт-девять делает меня тем, чем вы все мечтаете владеть. Уильям промолчал. Здесь Дамир ошибался. И страшнее всего было то, что ошибался не полностью. Департамент любил полезных. До тех пор, пока полезность была управляемой. За стеклом Артур чуть повернул голову, слушая канал. Голос Николаса, недоступный комнате, прошёл через гарнитуру тихо, почти лениво. Артур ответил так же тихо: — Пока нет. Хейл продолжает. Объект удерживается, но ремни под нагрузкой. Да. Синт подтверждён предварительно. Пауза. — Понимаю. В допросной Дамир вдруг перестал улыбаться. Голова его чуть опустилась, плечи замерли. Уильям заметил эту секунду и ухватился за неё. — Где ваша семья? — спросил он мягче. — Не для протокола, а для меня. Скажите, где они, и я добьюсь, чтобы их не тронули. Дамир поднял глаза. — Ты добьёшься? — Да. — Ты? В этом коротком слове было столько презрения, что Алекс сжал пальцы на краю стола. Уильям выдержал. — Я могу попробовать. — Вот это ближе к правде. Дамир медленно втянул воздух. Ноздри раздулись. Плечи снова пошли вверх, мышца напряглась на шее, как будто под кожей просыпалось что-то отдельное от него самого. — Вы все пробуете. Пробуете уговорить, пробуете сломать, пробуете назвать убийство лечением. — Он оскалился, и улыбка стала бешеной. — А я вот пробую представить, как вы будете выглядеть, если я встану. Металл под правой рукой скрипнул. Алекс первым услышал. Не звук даже, а изменение в звуке. Тихий сухой треск, будто где-то лопнула кожа ремня. — Уилл, — сказал охранник резко и вскинул автомат. Уильям поднял руку, ладонью к нему. — Не стрелять. — Ремень пошёл, — процедил охранник. — Я вижу. — Он сейчас сорвётся! — рявкнул охранник. — Я сказал, не стрелять! Голос Уильяма прозвучал твёрже, в комнате на секунду все замерли: охранник с автоматом, Алекс у стола, Дамир в кресле, растягивающий ремни с широкой, почти счастливой улыбкой. Уильям повернулся к Алексу. — Седативный. Быстро. Алекс уже тянулся к подносу. Ампулы звякнули, когда он схватил нужный шприц. Его лицо стало бледным, но руки двигались точно. Невысокий, мягкий, домашний человек с залысиной и фотографией детей на телефоне сейчас работал без единого лишнего движения. — Доза? — спросил он. — Максимальная безопасная. — Для него или для нас? — Алекс! — Понял... Он подошёл сбоку, стараясь держаться вне прямой линии удара. Уильям встал ближе, протягивая руку к Дамиру, готовясь нажать способностью. Нужно было найти ритм тела, скорость импульса, момент между желанием и движением. Поймать. Замедлить. Удержать. — Дамир, — сказал Уильям. — Смотрите на меня. Мужчина повернул голову. Глаза горели. — Смотрю. Уильям нажал. Способность отозвалась тяжело, будто рычаг заржавел. Внутри сразу стало пусто. Сухой голод ударил снизу, язык прилип к нёбу. В висках поднялся стук сердца. Движение Дамира замедлилось, стало вязким, как если бы его мышцы вдруг налились мокрым песком. Алекс шагнул ближе со шприцем. И в этот момент правый ремень лопнул. Сначала трещина, резкий хлопок, потом рывок. Дамир вывернул кисть, металл подлокотника с визгом пошёл вверх, гнулся под его рукой, как дешёвая проволока. Алекс успел только поднять плечо, прикрывая лицо. Удар пришёлся по нему не кулаком даже. Краем вырванного подлокотника и плечом. Его молнеиносно отбросило назад. Поднос с инструментами перевернулся, ампулы разлетелись по полу, шприцы покатились под стол. Алекс страшно ударился о стену спиной и осел на пол, хватая воздух ртом. — Алекс! — вырвалось у Уильяма. Охранник отмахнул его руку, словно она мешала ему видеть цель. Автомат поднялся. Металл щёлкнул. Дамир дёрнул второй рукой. Ремень затрещал. — Назад! — рявкнул охранник. Уильям попытался снова надавить способностью, сильнее, глубже, но концентрация разорвалась. В ушах шумело. Дамир смеялся. Низко, рвано, захлёбываясь собственным дыханием. — Ну давай, доктор! — бешено прохрипел он. — Держи меня! Давай же!!! И тут дверь открылась и в комнату вошёл Николас Йерт. Белый костюм. Красный платок. Сухие, чистые шаги по полу, где уже блестели осколки ампул и капли крови. За его плечом мелькнула тёмная фигура в маске, но осталась снаружи. Николас не смотрел на Уильяма. Не смотрел на Алекса, сидящего у стены. Не смотрел на охранника, замершего с автоматом. Он посмотрел только на Дамира. На секунду в комнате стало невозможно дышать. Даже Дамир перестал смеяться, будто тело раньше головы поняло, кто вошёл. Николас поднял пистолет с гравировкой. Движение было коротким, без злости, без спешки. Как подпись внизу документа. Выстрел ударил по комнате сухо и оглушительно. Дамир дёрнулся. Голова откинулась назад. Кровь брызнула на стену позади кресла резкой тёмной дугой, попала на стекло, на металл, на белый халат Уильяма. Несколько горячих капель легли ему на щёку. Уильям стоял, вытянув руку вперёд, с пальцами, так и застывшими в незавершённом жесте. Дамир больше не двигался. В комнате остался только запах пороха, крови и разбитых ампул. И выдох. Неизвестно чей. Может быть, его собственный.

***

Медблок пах йодом, спиртом и мокрой тканью. Спустя два часа после выстрела ночь будто не сдвинулась ни на минуту. За узкими окнами, выходящими во внутренний двор, всё так же лил дождь. Он бил плотной водяной шторой, превращая фонари в размазанные белые пятна. Алекс сидел на кушетке, сутулясь и морщась, пока медсестра вытаскивала из его предплечья мелкие осколки ампул. Один за другим. Пинцет тихо звякал о металлический лоток. На скуле у Алекса наливался синяк, под глазом уже темнела припухлость, а на затылке волосы слиплись от пота. Он пытался держаться бодро, даже пару раз пошутил, но шутки выходили сухие, ломкие, будто их выдавливали через боль. — Ещё один, — предупредила медсестра, наклоняясь ближе. — Вы говорите это так ласково, будто предлагаете конфету, — пробормотал Алекс и тут же втянул воздух сквозь зубы, когда пинцет вытащил из кожи крошечный стеклянный обломок. — Конфеты после обработки, — отрезала она, не поднимая глаз. Уильям стоял у стены, скрестив руки на груди. Он смотрел на Алекса, на руки медсестры, на лоток с красными ватными шариками, но мысли были далеко от медблока. Всё снова и снова возвращалось в допросную. Щелчок двери. Белый костюм. Красный платок. Пистолет в руке Николаса, поднятый спокойно. Выстрел. Дамир дёрнулся в кресле и перестал быть угрозой, человеком, отцом, проблемой, объектом. Стал телом. Просто телом, которое можно вывезти, описать, списать, закрыть папку. А потом Николас даже не посмотрел на него долго. Только убрал пистолет, повернул голову в сторону рации и произнёс тем же ровным голосом, каким недавно, наверное, отвечал на вопросы в тёплой студии: — Контактные лица Орлова. Жена, трое детей. Устранить до рассвета. Отчёт оформить через внешнюю зону. Уильям тогда почувствовал, как внутри всё стало пустым и холодным. Он хотел возразить и Николас уже знал это. Читал, слушал мысли. Рот даже приоткрылся. Одно слово встало на языке, тяжёлое, опасное. Николас повернул к нему голову, посмотрел равнодушными глазами. И всё. Уильям понял: сейчас ему разрешают промолчать и остаться живым. Зубы сжались сами. Так сильно, что заболела челюсть. Николас развернулся и вышел. У двери его встретил Артур, чуть склонив голову, знающий, что именно нужно зафиксировать, кому передать, какие строки в отчёте лучше заменить. Рядом скользнула чёрная фигура личного телохранителя, и вся эта троица ушла по коридору так, будто из допросной только что не вынесли последние остатки воздуха… — Готово, — сказала медсестра. Уильям моргнул, возвращаясь из мыслей. Алекс сидел на кушетке, сжимая пальцами край матраса. На руке у него белели полоски пластырей. Ушиб на боку обработали, плечо перебинтовали, на скулу положили холодный компресс. Вид у него был жалкий, домашний, совсем не подходящий для этого места. Невысокий, помятый, в расстёгнутом халате, с очками, съехавшими на кончик носа. Взгляд у него стал… злым. — Можете идти, — сказала медсестра, убирая инструменты в лоток. — Если закружится голова, вернётесь. И сегодня без геройства. Алекс медленно слез с кушетки, одной рукой придерживая бок. — У нас тут с геройством строго по расписанию, — буркнул он. — Обычно без моего согласия. Медсестра подняла на него строгий взгляд. — Миллер. — Молчу-молчу. Уильям подошёл ближе. — Дойдёшь? — Дойду, — Алекс поморщился, натягивая халат обратно на плечо. — Если упаду, будешь делать вид, что это часть протокола, договорились? — Не смешно. — Да тут вообще сегодня с юмором плохо. Они вышли из медблока вместе. Коридоры ночной лаборатории казались длиннее обычного. Свет жёстко ложился на стены, отражался в стеклянных перегородках, вытягивал тени под ногами. Где-то далеко глухо закрылась дверь. Вентиляция шла холодным дыханием, и на фоне этого шума шаги Алекса звучали чуть сбито: два нормальных, третий осторожный. Уильям шёл рядом, но не поддерживал, ибо Алекс бы не позволил. Только один раз, когда тот споткнулся у поворота, Уильям чуть поднял руку, готовясь подхватить, и Алекс сразу бросил на него косой взгляд. — Не начинай. — Я ещё ничего не сделал. — Ты своим лицом сделал. Уильям устало выдохнул, и на секунду это почти походило на обычный разговор. Как раньше. До допросной. До красного платка. До приказа о детях. Кабинет встретил их тусклым светом настольной лампы. На столе стоял пакет. Обычный пластиковый пакет из дома, с завязанными ручками. Внутри угадывался контейнер, яблоки, что-то в шуршащей упаковке. Уильям остановился на пороге, будто увидел чужой голос, оставленный в комнате. Мия. Артур занёс? На пакете была приклеена маленькая бумажка с кривой стрелкой и надписью синим маркером: «съесть всё. под надзором.» Почерк Мии. Уильям долго смотрел на эту записку. Алекс прошёл мимо, заметил пакет, потом лицо Уильяма, и не сказал ничего. Только опустился на стул напротив стола осторожно, боком, берегя ушиб. — Она приходила? — спросил он тише. — Да. — Ты видел её? Уильям покачал головой, вытащил телефон и на экране пришли запоздалые сообщения от Мии. — Нет. Артур отправил домой. Алекс коротко хмыкнул. В этом звуке не было ни доверия, ни недоверия. Уильям подошёл к столу, развязал пакет. Запах еды поднялся мягкий, домашний: запеканка, яблоки, печенье, батончик. Мия собирала это зло и заботливо, как маленький набор выживания для отца, который опять забыл, что он человек. И в эту же ночь Николас приказал убрать чужих детей. Уильям закрыл пакет обратно и сел за свой стул. — Не могу сейчас, — сказал он, сам не зная кому. Алекс вдруг поднялся, не обращая внимания на ушиб. — Я не могу это выбросить из головы! — Алекс возмущённо взмахивал руками. Уильям потёр переносицу. — Алекс… — Нет, ты слышал? Ты слышал, что он сказал? — Алекс прошёлся до окна, развернулся, снова пошёл к столу. Маленький кабинет сразу стал тесным для его злости. — «Жена, трое детей. Устранить до рассвета». Как мусор! Как заражённые инструменты! Даже не «проверить». Не «изолировать». А устранить, ты понимаешь? — Тише, — устало сказал Уильям. — Почему? — Потому что стены слушают. Алекс замер, челюсть у него дрогнула. Он посмотрел на потолок, на угол, где стояла камера внутреннего наблюдения, на закрытую дверь. Потом тихо, без веселья рассмеялся. — Вот именно. Уильям опустил руку. — Ты получил удар. Тебе нужно домой. — Домой? — Алекс повернулся к нему. Взгляд стал острым, почти чужим. — Я пытался уйти домой насовсем, Уилл. Уильям застыл. — Что? Алекс провёл ладонью по лицу, задел пластырь на скуле и поморщился. Потом сел обратно, но не расслабился. Сидел на краю стула, локти на коленях, пальцы крепко сцеплены. — Я подал запрос на увольнение месяц назад. В кабинете стало тихо. Настолько, что слышно было, как за стеной глухо работает вентиляция. — Почему ты мне не сказал? — Потому что сам думал, что это бумажная история. Ну, отработаю срок, подпишу ещё три мешка неразглашения, сдам допуски, уйду. — он махнул рукой в пустоту. — Устроюсь куда-нибудь скучным лабораторным специалистом. Буду по вечерам собирать конструктор с сыном и ругаться с женой из-за полки в ванной. Нормальная такая мечта, да? Он усмехнулся, но глаза не улыбнулись. — Мне отказали. Уильям медленно сел за стол. — А формулировка? — «Недопустимый риск утечки критически значимых сведений», «Невозможность расторжения контракта до завершения внутреннего периода допуска», «Решение может быть пересмотрено после стабилизации кадрового контура». — Алекс выговорил всё это почти наизусть, с такой злостью, будто каждое слово уже прожевал десятки раз. — Перевожу на человеческий: ты слишком много знаешь, Алекс, сиди тихо. Уильям молчал. Алекс поднял на него глаза. — Смешно, да? Нас учили, что Департамент даёт путь. А путь, оказывается, только внутрь и назад двери нет. Уильям снова потёр переносицу. Кожа под пальцами была горячей. Голова начинала болеть по-настоящему, тяжело, с давлением в глазах. — Мне жаль. — Мне тоже. — Но говорить об этом здесь опасно. — А работать здесь безопасно? Уильям посмотрел на него. Слова застряли. Он мог работать, мог терпеть, мог закрывать глаза на то, что не в силах изменить, потому что у него была Мия. Потому что каждый раз, когда внутри поднималось желание хлопнуть дверью, он видел её кухню, её тетради, её волосы, падающие на лицо, её записку на пакете: съесть всё. под надзором. Он не имел права на красивые поступки. Красивые поступки часто оставляют детей сиротами. — У меня дочь, — сказал он наконец. Алекс отвёл взгляд. Злость не исчезла, но стала тише. — Знаю. — Я не могу воевать с ними. — Знаю. — Не знаешь, если просишь. — Я не прошу, — Алекс резко поднялся, опять заходил по кабинету. — Я просто пытаюсь понять, в какой момент мы решили, что ничего не можем. Вот прямо так, взяли и решили. Одного убили в кресле! Его семью сейчас тоже убьют. Мы пойдём домой, если нас отпустят, выпьем чай, поцелуем детей в лоб и завтра вернёмся сюда, потому что ебучий контракт. Потому что допуск. Потому что… — он скривился, — «стены слушают». Планшет Алекса, лежавший на краю стола, коротко пискнул. Здесь, в кабинете с закрытой дверью и камерой в углу, такие звуки редко приносили что-то хорошее. Алекс взял планшет первым. Провёл пальцем по экрану, открыл уведомление, и лицо у него застыло, стало неподвижным и он на секунду перестал дышать. — Что? — спросил Уильям. Алекс не ответил. Уильям поднялся и подошёл ближе. На экране светилась служебная строка. Контактные лица объекта Орлов Д. доставлены во временный санитарный отсек. Жена, трое несовершеннолетних. Ожидание решения: зачистка после первичного скрининга. Ниже мигал запрос. Требуется подтверждение медицинского риска для переноса в карантинный коридор. Уровень допуска: специалист-биорегулятор второго ранга или выше. Уильям прочитал один раз, потом второй. «Контактные лица». «Первичный скрининг». «Зачистка». Даже дети в этом тексте не были детьми. Они стали строчкой, ожидающей решения. Алекс смотрел на экран так, будто там лежали маленькие бездыханные тельца детей. — Они уже здесь, — глухо выдавил он. Уильям медленно выдохнул. — Алекс. — Дети уже здесь, Уилл. — Я вижу. — Нет, — Алекс резко поднял глаза. В них не было обычной мягкости, той самой, домашней, с которой он шутил про жену и конструкторы. — Ты читаешь строку, а я вижу своих детей — сына и дочь. Представь, что их привезли ночью, посадили в белую комнату и сказали ждать. Они не понимают, за что. Жена спрашивает, где муж. А ей говорят: «ожидайте решения». Уильям сжал пальцы на краю стола. Он понимал, что сейчас происходит. Понимал слишком хорошо. Алекс не просто жалел семью Дамира, он уже переложил эту картину на свой дом, на своих детей, на кухню, где жена наверняка оставила включённым свет над плитой. Такие мысли не оставляют человеку выбора. Они ломают что-то глубже. — Не делай этого, — тихо произнёс Уильям. Алекс коротко усмехнулся. — Я ещё ничего не сделал. — Ты уже решил. Повисла пауза. Она была хуже ответа. Алекс отвёл взгляд к экрану, большим пальцем провёл по краю планшета. Указательным коснулся строки запроса, но не нажал. Ему нужна была подпись Уильяма, потому что медицинский перевод семьи Орлова требовал подтверждения биорегулятора. Официально, чисто, по протоколу. Без такой подписи жена и дети остались бы в санитарном отсеке до команды зачистки. Алекс знал это. Уильям тоже. И именно поэтому просьба была такой мерзкой… Она выглядела как отсрочка. Как маленький медицинский крючок, за который ещё можно было зацепить чужую жизнь. — Мне нужен не побег, — сказал Алекс наконец. Уильям посмотрел на него пристальнее. — Тогда что? — Перевод. Формальный, в карантинный коридор. — Зачем? — У них был бытовой контакт с Дамиром. Он сидел на Синт-9, Уилл. Маркеры следов от препарата могут быть на одежде, на коже, в крови, где угодно. Это нормальное основание для изоляции. — Нормальное основание, — повторил Уильям медленно. — Да. — И всё? Алекс сглотнул. Он стоял напротив Уильяма, низкий, помятый, с пластырем на руке, и впервые за вечер выглядел отчаянно собранным. — Мне нужно время, — сказал он тише. — Полчаса. Может, меньше. Если их переведут в карантинный коридор, группа зачистки не сможет забрать их сразу. Там другой протокол. Нужна повторная проверка, другой ответственный, подпись врача. — А дальше? — Дальше я что-нибудь придумаю. Уильям качнул головой. — Это не план. — Нет, — согласился Алекс. — Но это лучшее, что у меня есть. Уильям отвернулся к столу. Взгляд упал на пакет от Мии. На завязанные ручки. На записку с кривой стрелкой: съесть всё. под надзором. И в этом была вся ловушка. Перед ним стоял Алекс, которому он доверял. На экране были дети, которых собирались убрать до рассвета. На столе лежала еда от его собственной дочери. Он не мог спасти всех. Не мог. Но поставить подпись под карантинным переводом, не под побегом, не под нападением на охрану, а под медицинской отсрочкой, это ведь ещё не война с Департаментом. Это даже не нарушение, если смотреть на бумагу. Следы Синт-9 действительно могли быть. Проверка действительно требовалась. Беда была в том, что в Департаменте правда почти никогда не спасала человека, если её использовали не по назначению. — Ты не выведешь их наружу? — спросил Уильям, не оборачиваясь. Алекс молчал. Уильям резко повернул голову. — Алекс. — Я не прошу тебя спасать их, — быстро заговорил тот, будто боялся, что ещё секунда, и всё сорвётся. — Слышишь? Не прошу. Я знаю, что ты не пойдёшь против протокола. У тебя Мия, я это понимаю. — его голос стал жалостливым, умоляющим, — Мне нужна только отсрочка. Только подпись. Дальше я сам. Слишком быстро. Слишком гладко. И всё же Уильям взял планшет. Алекс не двинулся. Только смотрел на его руки, в глаза Уильяма. В этом взгляде было столько надежды и вины сразу, что Уильяму захотелось бросить планшет ему в лицо ещё до того, как всё стало ясно. — Это медицинский перевод, — произнёс Уильям глухо. — Да. — Не побег. Алекс опустил глаза. — Да. Уильям ввёл код. Шесть цифр. Каждая легла в тишину отдельным нажатием. Потом палец коснулся сенсора. Экран мигнул зелёным. Медицинский риск подтверждён. Перевод в карантинный коридор разрешён. Ответственный специалист: Уильям Хейл. Алекс закрыл глаза на секунду, будто не выдержал облегчения. — Спасибо, — выдохнул он. Уильям резко вернул ему планшет. — Я сделал это не для тебя. — Знаю. — И ты не сделаешь глупость. Алекс взял планшет двумя руками. Пальцы у него дрожали. Он попытался спрятать дрожь, прижав устройство к груди, но поздно. Уильям увидел. — Я постараюсь, — сказал Алекс. Вот тогда внутри Уильяма что-то неприятно щёлкнуло. — Алекс, — сказал он медленно. — Покажи маршрут. Алекс замер и вкючил дурачка. — Что? — Маршрут карантинного перевода. Покажи. — Уилл… Уильям шагнул к нему. — Покажи маршрут. Алекс отступил на полшага. Этого хватило. Уильям вырвал планшет у него из рук. — Уилл, не надо! Но он уже смотрел. На экране светилась схема нижнего уровня. Белые линии коридоров, серые прямоугольники шлюзов, синие точки сотрудников, зелёная метка перевода. Жена Дамира и дети должны были идти из санитарного отсека в карантинный коридор. Так значилось в запросе. Но фактический маршрут был уже изменён. Зелёная линия уходила дальше. Не останавливалась у карантинного блока, а проходила через служебный медицинский шлюз, затем вела к техническому коридору, а оттуда к внешнему периметру, где ночью разгружали расходники и вывозили биологические отходы. Уильям поднял глаза. Горькое осознание развернулось медленно, безжалостно, как дверь, открывающая комнату, в которую он не хотел входить. Алекс не просил отсрочку. Он уже строил побег. А его подпись стала ключом, открывшим первый замок. — Ты использовал меня, — тихо и с осознанием произнёс Уильям. Алекс побледнел. — Я хотел только… Уильям ударил его резко, от злости. Кулак попал по щеке, Алекс отшатнулся, задел бедром стул и едва не упал. Очки съехали на бок. Несколько секунд он стоял, держась рукой за стол, и смотрел на Уильяма так, будто сам ждал этого удара и всё равно не успел к нему подготовиться. — Ты использовал мой доступ! — Уильям схватил его за ворот халата и рванул к себе. Ткань хрустнула у шва. — Мою подпись! Моё имя! — Я не хотел втягивать тебя! — выдохнул Алекс, хватая его за запястье. — Клянусь, не хотел. — Тогда зачем ты это сделал?! — Потому что без тебя их бы уже увели! — И теперь уведут меня! Алекс дёрнулся, пытаясь высвободиться. Уильям держал крепко, почти не понимая, с какой силой сжал ткань. В груди у него билось злое сердце, отдавая удары в уши. Он хотел ударить ещё раз. Хотел! Потому что Алекс знал. Знал, что Уильям не пойдёт против Департамента. Знал, почему. Знал про Мию, про дом, про все эти маленькие причины оставаться послушным. И всё равно сделал. Обманул не словами даже, а недосказанностью. Дал ему увидеть ровно ту часть правды, на которую невозможно не поставить подпись. — Прости, — сказал Алекс хрипло. — Уилл, прости. Я думал, успею сам. Думал, твоя подпись останется как медицинская формальность. Я не думал, что они увидят так быстро! — Кто увидит?! Ответ пришёл раньше Алекса. Где-то щёлкнул замок. На этот раз звук был ясный. Тяжёлый. Электромагнитный. Так закрывались внутренние двери нижнего уровня, когда система переводила сектор в режим блокировки. Не одна дверь, не их кабинет. Цепочка дверей в коридорах, шлюзах, переходах. Сначала ближайшая. Потом дальше. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Уильям отпустил ворот Алекса и повернулся к монитору в углу кабинета. На нём отображалась схема этажа. Обычно она была почти вся белая, с зелёными отметками открытых проходов и синими точками персонала. Сейчас один из коридоров мигнул красным. Потом второй. Потом технический шлюз. Красный означал не «опасность» в общем смысле. Красный означал: проход закрыт, доступ отозван, маршрут под наблюдением. Уильям увидел зелёную метку семьи Орлова у санитарного отсека. Увидел другую, движущуюся быстрее, скорее всего Артура. Увидел, как его собственная подпись светится в журнале доступа рядом с изменённым маршрутом. Ответственный специалист: Уильям Хейл. Теперь это выглядело не как медицинская отсрочка. Теперь это выглядело как соучастие. Алекс тоже посмотрел на монитор. Всё понял по лицу Уильяма, потом по красным линиям, перекрывающим путь. — Артур, — прошептал он. И будто в ответ в наушнике Уильяма щёлкнула связь. Голос Артура прозвучал спокойно, почти вежливо: — Хейл. Оставайтесь в кабинете. Уильям не ответил. — Повторяю, — продолжил Артур. — Оставайтесь в кабинете. Ваш доступ временно заморожен до выяснения обстоятельств. До выяснения. Они оба знали, что это значит. Алекс попятился к двери. — Не выходи за мной, — быстро сказал он. — Слышишь? Не выходи. Я скажу, что подделал твой доступ. Я возьму всё на себя. Уильям медленно повернулся к нему. — Ты уже взял. Алекс вздрогнул. — Уилл… — Только не на себя. Эти слова попали точно. Алекс будто осел внутри, плечи стали ниже. На секунду он выглядел не заговорщиком, не нарушителем, не человеком, который решил спасти чужую семью, а просто другом, который сделал худшее из возможного и понял это слишком поздно. В коридоре за дверью послышались быстрые шаги. Охрана. Уильям посмотрел на пакет с едой от Мии. На записку. На монитор. На Алекса. Мия была дома. Спала, наверное или ждала ответа. Или уже злилась, что он не пишет. А его имя в эту секунду красным светилось в системе Департамента рядом с побегом. Алекс схватился за ручку двери. — Прости, — сказал он ещё раз, почти беззвучно. И выскочил в коридор. Уильям остался посреди кабинета, чувствуя, как злость медленно уступает место другому чувству. Не страху даже. Расчёту. Если он останется, его заберут. Если выйдет, его могут застрелить. Если ничего не сделает, Алекса убьют, а жена Дамира с детьми всё равно не дойдут до внешнего шлюза. Он закрыл глаза на одну короткую секунду. Потом открыл. Поздно. Всё уже было поздно. Уильям вышёл в коридор. Белый свет стал резче, будто лампы прибавили мощность. Над дверями мигали красные индикаторы блокировки. Где-то дальше по уровню хлопнула гермодверь, тяжело, с металлическим звоном. Потом ещё одна. На стене ожила сигнальная полоса, тонкая красная линия побежала вдоль плинтуса, указывая путь группе реагирования. В наушнике снова щёлкнуло. — Хейл, вернитесь в кабинет, — вежливо произнёс Артур. Уильям шёл дальше. — Уильям, — голос Артура стал ниже. — Вы сейчас ухудшаете своё положение. Уильям остановился на секунду возле поворота. Своё положение… На мониторе уже горело его имя рядом с маршрутом. В системе он уже был не врачом, не сотрудником, не отцом Мии, а участником нарушения. И самое мерзкое было в том, что Артур не врал. Каждое новое движение действительно ухудшало положение. Только оставаться в кабинете значило ждать, пока за ним придут. Уильям вытащил наушник из уха и зажал в ладони. Пластик тихо хрустнул под пальцами. Этого хватило, чтобы голос Артура стал глухим, далеким, как насекомое за стеной. За углом послышались шаги. Алекс возвращался в этот коридор запыханый, потому что понял - проход в той части крыла уже закрыт и он бежал в другое крыло как обходной путь. Он бежал, и после удара о стену, после медблока, после ушибленного бока каждое движение давалось ему через рывок. Он держался рукой за ребра, второй прижимал к груди планшет. Халат распахнулся, очки сидели криво, лицо было серым от боли и спешки. Увидев Уильяма, он замер. — Я сказал тебе не выходить, — выдохнул Алекс. — Заткнись. Уильям подошёл к нему быстро, схватил за рукав и втянул в нишу между пожарным шкафом и закрытой дверью технической кладовой. Мимо по основному коридору пробежали двое охранников. Чёрная форма, автоматы, тяжёлые ботинки. Вода стекала с их плащей на пол, оставляя мокрые следы. Они не заметили их сразу только потому, что тревога гнала их к санитарному отсеку. Алекс стоял близко. Дышал часто, с хрипом. — Где они? — спросил Уильям тихо. Алекс отвёл глаза. Уильям сжал его рукав сильнее. — Где семья Орлова? — гневно процедил Уильям. — В санитарном. Их уже вывели из комнаты ожидания. Я успел поменять маршрут, но система закрывает коридоры быстрее, чем я думал. — Потому что Артур не идиот. — Я знаю... — Нет, не знаешь, — прошипел Уильям. — Если бы знал, не тащил бы меня в это через подпись. Алекс дёрнулся, будто хотел возразить, но не нашёл слов. В нём кипела вина, тяжёлая и липкая. — Я думал, у меня будет хотя бы десять минут. — У тебя нет десяти минут! — тихо прошипел Уильям. Уильям выглянул из ниши. Коридор впереди раздваивался. Слева санитарный отсек. Справа карантинный коридор, куда по документам должны были перевести жену и детей Дамира. Дальше, за двумя шлюзами, технический тоннель к внешнему периметру. Алекс, конечно, выбрал его не случайно. Ночью там проходили тележки с расходниками и биоконтейнерами. Меньше камер, меньше людей, больше служебного шума, в котором можно спрятать чужие шаги. На бумаге всё выглядело медицинским переводом. На схеме, если смотреть внимательно, это был побег. И теперь красные индикаторы над дверями один за другим закрывали его, как капкан, который захлопывается по секциям. — Ты хотел вывести их через шлюз отходов, — сказал Уильям, даже не спрашивая. Алекс коротко кивнул. — Там внешний пост, а дальше двор. Если добраться до старой погрузочной арки, можно уйти к северной стене. Там слепая зона, секунд сорок, не больше. — Сорок секунд? — Уильям медленно повернул к нему голову. — Ты собирался вывести женщину и троих детей через вооружённый периметр за сорок секунд? — У меня не было хорошего плана! Шёпот Алекса сорвался почти на крик. Он тут же зажал рот ладонью, прислушиваясь. Где-то дальше по коридору прогудел замок. Красный свет мигнул ярче. Уильям закрыл глаза на мгновение. Всё в нём требовало схватить Алекса ещё раз и ударить. Прижать к стене, вытрясти из него объяснение, зачем он обратился именно к нему, зачем поставил под удар Мию, зачем сделал так, что теперь любое решение Уильяма будет неправильным. Но за поворотом были дети. Дети. И эта мысль не давала злости стать полной. — Слушай меня, — сказал Уильям тихо. — Ты сейчас пойдёшь в санитарный отсек, заберёшь их. Не через основной коридор, он уже перекрыт, а через боковой переход за процедурной. Там старая дверь, её заменили, но панель оставили прежнюю. Алекс поднял голову. — Откуда ты знаешь? — Я здесь работаю дольше тебя, идиот. — Уилл… — Молчи и слушай. Боковой переход выведет к карантинному коридору. Я открою тебе первый шлюз. Алекс побледнел. — Нет. — Да. — Нет, ты не понимаешь! — Алекс судорожно поправил очки. — Если ты откроешь шлюз вручную, система привяжет это не просто к подписи — это будет активное содействие. Уильям посмотрел на него с такой злостью, что Алекс замолчал. — Спасибо за юридическую консультацию. — У тебя Мия. Имя его дочери ударило по мозгам сильнее, чем вся ситуация в целом. Уильям на секунду отвёл взгляд. Перед глазами вспыхнул пакет на столе. Кривая записка. Маленькая стрелка. «съесть всё. под надзором.» Да. У него была Мия. И именно поэтому он сейчас понимал женщину, которую ещё ни разу не видел. Женщину, сидящую в санитарном отсеке с тремя детьми и не знающую, что её муж уже мёртв, а её саму внесли в маршрут зачистки. — Не смей произносить её имя, чтобы остановить меня, — сказал Уильям очень тихо. Алекс сглотнул. Уильям шагнул назад из ниши. — Двигайся. Они пошли быстро. Алекс шёл чуть впереди, Уильям на полшага сзади, как будто всё ещё мог передумать и схватить его за ворот. Красный свет пульсировал вдоль пола. В стенах гудели замки, где-то переговаривались по рации. В закрытом секторе любой звук становился крупнее. Даже дыхание Алекса казалось слишком громким. У санитарного отсека стоял один охранник. Молодой, бледный, с автоматом на груди и глазами человека, которого подняли по тревоге и не успели объяснить, что именно происходит. Он увидел Уильяма и Алекса, сразу выпрямился. — Доступ закрыт. Приказ Артура. Ожидать группу. Алекс остановился. Уильям шагнул вперёд. — Хейл. Биорегулятор. Медицинский перевод подтверждён мной. — Мне поступило обновление, — охранник нервно коснулся пальцем наушника. — Все перемещения заморожены. — Заморожены внешние. Внутренний карантин остаётся по медицинскому протоколу. Уильям говорил сухо. Так, как говорил сотни раз, когда нужно было заставить систему пропустить человека интонацией. Охранник колебался. Видно было, как взгляд его мечется между лицом Уильяма, бейджем, закрытой дверью и красным индикатором сверху. Алекс рядом не дышал. — Сэр, мне сказали… — Тебе сказали ждать группу, — перебил Уильям. — А если у контактных лиц остаточный след Синт-9, ждать группу рядом с ними глупо. Открой дверь. Охранник всё ещё сомневался. Тогда Уильям сделал то, чего не хотел. Он мягко надавил способностью. Только на нервный импульс, на эту короткую дрожь между страхом и действием. Чуть замедлил тревогу. Чуть притушил внутреннее сопротивление. Сделал решение охранника легче, гладким, как если бы чужая мысль вдруг стала собственной. Уильям ощутил сухость под языком, тяжесть в висках, голодный провал под рёбрами. Охранник моргнул. Один раз. Второй. Потом провёл картой по панели. Дверь санитарного отсека открылась. Алекс метнулся внутрь первым. Помещение было маленьким, ярким, с белыми стенами и пластиковыми стульями вдоль одной стороны. Там сидела женщина лет тридцати пяти, в мокрой куртке поверх домашней кофты. Волосы прилипли к вискам, лицо бледное, губы сжаты до линии. На коленях у неё спала девочка, совсем маленькая, с красными от плача веками. Рядом жались двое мальчиков. Старший пытался выглядеть взрослым, держал младшего за плечи, но пальцы у него дрожали. Женщина вскочила, увидев Алекса. — Где Дамир? — спросила она сразу. Алекс не ответил. И именно молчание ответило за него. Лицо женщины изменилось. Взгляд опустел на секунду, будто внутри у неё выключили свет. Потом она сильнее прижала к себе девочку, так крепко, что та сонно всхлипнула. Уильям стоял в дверях и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Вот они. Не контактные лица. Не угроза. Женщина с детьми, пахнущими дождём, страхом и холодной лестничной клеткой. Они не знали, что такое Синт-9 в отчётах. Не знали, какие слова сейчас светятся рядом с их фамилией. Не знали, что где-то выше человек в белом костюме уже решил, что безопаснее стереть их до рассвета. Алекс сделал шаг к ним, подняв ладони, показывая, что не тронет. — Меня зовут Алекс. Я работал с вашим мужем сегодня. Вам нужно идти со мной. Быстро. — Куда? — старший мальчик говорил хрипло, уже ненавидя всех взрослых в комнате. — Туда, где вы останетесь живы, — Алекс посмотрел на женщину. — Пожалуйста… Женщина смотрела на Уильяма. Почему-то не на Алекса. На него. — Он мёртв? — спросила она. Уильям не смог солгать. Ответом стало его молчание. Женщина закрыла глаза. Вдохнула, потом открыла и резко подняла девочку на руки. — Идём. Женщина поднялась первой, всё ещё прижимая девочку к груди. Та проснулась не до конца, только судорожно всхлипнула и уткнулась лицом матери в шею. Мальчики вскочили следом. Младший заплакал беззвучно, лицо сморщилось, слёзы покатились по щекам. Старший схватил его за рукав и потянул к себе, вставая между ним и дверью, словно мог закрыть его плечом от всего коридора. Санитарный отсек выходил в узкий белый коридор. Справа оставалась процедурная, слева, через десять метров, начинался основной переход к посту охраны. Прямо перед ними стоял тот самый молодой охранник, всё ещё возле открытой двери, с рацией в руке и с лицом человека, который только сейчас понял, что произошло. Он моргнул. Взгляд прояснился. Он увидел женщину, детей, Алекса с планшетом и Уильяма. — Стойте, — сказал он. Уильям повернулся к нему. — Не мешай. — У меня приказ! — У меня тоже. Охранник потянулся к рации. Алекс дёрнулся, но Уильям успел раньше. Он шагнул к охраннику, перехватил его руку у запястья и надавил способностью грубее, чем до этого. Быстро, почти жестоко, в саму связку между импульсом и движением. Пальцы охранника разжались. Рация выпала, ударилась о пол и коротко зашипела. Голод хлестнул по Уильяму так резко, что перед глазами на секунду посерело. В животе будто открылась пустая шахта, сухая, тёмная, без дна. Он сглотнул, но во рту не было слюны. Охранник пошатнулся, упёрся плечом в стену и застыл с мутным взглядом, который уже не помнил, зачем поднял руку. — Уильям, — прошептал Алекс. — Веди их. Алекс рванул первым, прямо к процедурной справа. За ней, если пройти вдоль стены и свернуть за шкаф с расходниками, была боковая дверь. Старый служебный проход, которым пользовались медики, когда нужно было не гонять каталку через центральный коридор. Именно туда они и должны были уйти, пока охрана ещё стягивалась к главному выходу. — За мной, — бросил Алекс, махнув рукой. Женщина с девочкой на руках метнулась следом, едва не ударившись плечом о стеклянную дверь процедурной. Девочка испуганно заплакала громче, тонким, срывающимся звуком. Младший мальчик закрыл уши ладонями, но старший дёрнул его за рукав. — Иди! — прошипел он. — Иди, ну! Уильям замыкал. Он слышал всё сразу: шорох мокрой куртки женщины, детское дыхание, хлюпающий звук чьих-то кроссовок, шипящую рацию, лежащую на полу позади, и далёкие голоса охраны. Те уже не звучали растерянно — они собирались, стягивались. Система приходила в движение. Красная полоса тревоги бежала вдоль плинтуса, свет вспыхивал под ногами, отражался в глянцевом полу, резал глаза. Где-то за соседней перегородкой прогудел замок. Потом ещё один. Закрывались дальние секции, те, что отсекали путь к лифтам, к лестнице, к центральному коридору. Их загоняли в нижний технический маршрут. Артур работал. Уильям понял это почти физически по тому, как быстро сектор стал превращаться из здания в клетку. Артур не бежал по коридору с оружием. Ему и не нужно было. Он стоял где-то за стеклом или в наблюдательном узле, видел схему этажа, видел их метки, видел подпись Уильяма и, не дрогнув, перекрывал двери одну за другой. — Сюда, живее, — Алекс резко свернул за процедурной к боковой двери. Она была узкая, без таблички, почти незаметная на фоне стены. Алекс ударил по панели картой. Замок пискнул и открылся, потому что тревога ещё не успела дойти до этого старого перехода. Они нырнули внутрь. И в этот момент Уильям обернулся. В конце коридора, там, где они оставили санитарный отсек, появились двое охранников. Чёрные силуэты на фоне белого и красного света. Автоматы уже подняты. Первый увидел их и мгновенно прижал палец к рации. — Контакт! Северный переход! Алекс выругался вполголоса. Уильям шагнул назад, заслоняя собой узкий вход в боковой коридор. — Внутрь! — резко скомандовал он. — Уилл! — Алекс обернулся. — Я сказал, внутрь! Алекс втолкнул семью дальше в переход. Уильям остался у двери на две секунды дольше. Всего на две. Этого хватило, чтобы первый охранник ускорился, а второй поднял оружие выше. — Хейл, отойти от группы! Уильям не отошёл. Он поднял ладонь, будто хотел успокоить. Жест вышел почти врачебный, и на долю секунды охранник сбился. Может, потому что видел перед собой не беглеца, а сотрудника в белом халате. Может, потому что мозг ещё не успел принять простую вещь: Уильям Хейл теперь цель. Этой доли секунды хватило. Уильям надавил. Он тронул ритм, ту самую тонкую нитку между решением и действием, чуть замедлил реакцию. Чуть смазал команду в мышцах. Охранник моргнул, взгляд его потерял фокус, ствол качнулся вниз на несколько сантиметров. Второй охранник не попал под воздействие. Он выругался, оттолкнул первого плечом и вскинул автомат. Уильям рванул в боковой переход. Пуля ударила в металлический косяк над его плечом. Звук оказался оглушительным в узком коридоре, будто рядом разорвали железо. Из стены посыпалась белая крошка, острая пыль попала на щёку. Женщина вскрикнула. Младший мальчик заплакал уже вслух. — Не останавливаться! — крикнул Алекс. Боковой переход тянулся вдоль процедурного блока и уходил вниз лёгким уклоном. Потолок здесь был ниже, лампы стояли реже, стены уже не блестели. Покрытие местами отходило, в углах пахло сыростью и старым пластиком. Это была служебная кишка здания, скрытая от глаз посетителей. В таких местах Департамент переставал быть стеклянным и белым. Здесь он был трубами, проводами, аварийными табличками, пылью на вентиляционных решётках и дверями без ручек. В конце перехода стоял первый шлюз. Он отделял медицинский блок от технического коридора. За ним начиналась зона, где уже не ходили пациенты, только персонал обслуживания и охрана. Над шлюзом горел красный индикатор. Закрыт. Алекс подбежал к панели, приложил карту, но экран коротко пискнул отказом. — Чёрт. — Отойди, — сказал Уильям. Алекс не сразу сдвинулся. — Я сказал, отойди. Алекс шагнул в сторону. Уильям приложил свою карту. Панель мигнула жёлтым. Доступ ограничен. Режим тревоги. Он ввёл код. Пальцы скользили по цифрам чуть неточно из-за пота и дрожи. Сзади, в боковом переходе, уже слышались шаги. Ботинки охраны били по полу тяжело, уверенно, приближаясь. Требуется подтверждение ответственного специалиста. — Да знаю я, — прошептал Уильям сквозь зубы. Он приложил палец к сенсору. Игла сканера кольнула подушечку и зелёная полоса поползла вниз медленно, издевательски медленно. Женщина прижимала девочку к груди и смотрела на Уильяма так, будто от этого взгляда дверь могла открыться быстрее. Старший мальчик держал младшего за плечи, сам белый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. За спиной охранник крикнул: — Стоять! Шлюз открылся не полностью. Створка ушла в сторону ровно настолько, чтобы человек мог протиснуться боком. Алекс первым втолкнул внутрь женщину, потом детей. Младший зацепился рукавом за край двери, вскрикнул, и старший рывком освободил ткань. Уильям вошёл последним и ударил по внутренней панели. Дверь закрылась перед самым лицом охранника. Тот гневно врезался ладонью в толстую стеклянную вставку с той стороны. — Где носят охранников со способностью перемещаться сквозь стены, твою ж мать! — заорал он в рацию. Голос звучал глухо, раздавленный стеклом и металлом. — Это их задержит? — спросила женщина. — На минуту, — ответил Алекс. Уильям посмотрел на него. — На меньше. За шлюзом начинался технический коридор. Он шёл перпендикулярно медицинскому блоку, узкий и длинный, с решётчатым полом. По потолку тянулись трубы, с одной капала ржавая вода с запахом металла. Каждый шаг отдавался пустым звоном снизу, будто под ними была не плита, а ещё один уровень, тёмный и полый. Алекс шёл впереди с планшетом, за ним женщина с девочкой, потом мальчики, старший почти тащил младшего за собой. Уильям шёл последним, постоянно оглядываясь на закрытый шлюз позади. Девочка плакала уже без сил, уткнувшись матери в шею. Младший мальчик спотыкался каждые несколько метров, и тогда старший почти подхватывал его под локоть. — Я не могу… — выдохнул младший. — Можешь, — резко сказала мать дрожащим голосом, даже не оборачиваясь. — Дыши и иди. Уильям услышал этот голос и на секунду увидел не её, а Мию. Мию в коридоре ночью. Мию, которая тоже могла бы однажды услышать: «иди», даже если идти уже невозможно. Он сжал зубы. В наушнике, спрятанном в кармане халата, всё ещё трещала связь. Артур говорил сквозь помехи, обрывками: — …Хейл… остановитесь… активное содействие… приказ Главы… Уильям вытащил наушник и бросил на пол. Наступил каблуком. Пластик хрустнул. — Уже лучше, — прохрипел Алекс. — Не разговаривай. Береги воздух. — Да, доктор. Даже сейчас, даже в этом аду Алекс умудрился сказать это так, что в голосе мелькнула старая шутка. Они добрались до развилки. Технический коридор расходился на два пути: слева шёл прямой проход к погрузочной арке. По плану Алекса именно туда надо было бежать: тридцать метров прямо, потом наружный шлюз, потом служебный двор. Быстро, понятно, почти спасение. Справа уходил более длинный обходной тоннель через старый отсек дезинфекции. Там было темнее, теснее, зато больше технических дверей и старых аварийных систем. Над левым коридором мигала красная лампа. Не полностью. С задержкой. Словно проход ещё не успели закрыть. Уильям остановился. — Нет… — Алекс посмотрел на схему. — По левому быстрее. — Его перекрывают. — Он ещё открыт. — Потому что нас туда ведут! Алекс замолчал. И понял. Красный свет там не просто закрывал путь. Он мигал с паузой, словно оставляя проход «случайно». Приманка. Им давали увидеть свободу, чтобы перехватить на прямом участке, где не будет ни боковых дверей, ни укрытий. — Справа, — сказал Уильям. — Там длиннее. — Зато пока не красный. Женщина уже едва держала девочку. У неё дрожали руки. Уильям видел, как она пытается не показать это детям, как прижимает подбородок к макушке дочери, будто одним этим движением может удержать мир на месте. — Я возьму её, — сказал он. Женщина отступила на полшага, инстинктивно. Уильям поднял ладони. — Я не причиню ей вреда. Вы не дойдёте так быстро. Она смотрела на него несколько секунд. В её глазах была такая усталость, что недоверие уже не имело сил быть громким. Потом она передала девочку. Ребёнок оказался легче, чем он ожидал. Горячий маленький вес, влажные волосы, тонкие руки, цепляющиеся за его халат. Девочка всхлипнула у него на плече. Уильям на секунду потерял дыхание. Вот это Николас приказал устранить. Этот вес на руках. — Идём, — сказал он. Они свернули направо. Обходной тоннель вывел их к старому отсеку дезинфекции. Раньше через него проводили контейнеры и спецкостюмы после контакта с нестабильными атласами, теперь он почти не использовался. Дверь туда открылась тяжело, с затхлым выдохом. Внутри пахло хлоркой, пылью и мокрой резиной. На стенах висели форсунки аварийного душа, под ногами тянулись сливные решётки. Свет включился с задержкой, полосами, одна лампа за другой. На мгновение их тени вытянулись по стенам длинными, рваными, и Уильяму показалось, будто за ними бегут ещё какие-то люди. Сзади раздался удар. Потом второй. Охрана добралась до первого шлюза и теперь либо ломала его, либо открывала обходной доступ через соседний сектор. — Быстрее, — сказал Алекс, но сам уже запнулся. Он схватился за бок, лицо перекосилось. Ушиб, который медсестра назвала «неопасным», в такой гонке оказался почти якорем. Уильям передал девочку обратно матери, подошёл к Алексу и подхватил его под локоть. — Я нормально. — Врёшь плохо. — Я всегда говорил, что ты душный. — Беги уже! Они пересекли отсек дезинфекции по диагонали, от входа справа к выходу слева. Именно этот выход должен был вывести их в следующий тёмный коридор, уже почти у внешнего шлюза. Но панель на выходе не принимала карту Алекса. И карту Уильяма тоже. Экран горел красным. Доступ отозван. Алекс ударил ладонью по панели. — Артур, сука. Уильям резко посмотрел вверх. Камера в углу мигнула красным огоньком. Конечно. Артур видел их. Видел выбранный обход. Видел, как дверь закрылась перед ними, ещё до того как они подошли. Система думала быстрее людей. Но у системы были старые швы. Уильям оглянулся на стену справа. Низкая металлическая крышка аварийного доступа стояла почти у пола. Её использовали при отключении питания, когда электронные панели зависали. Никто нормальный не открывал её вручную, потому что внутри был механический дублёр, тяжёлый, тугой, рассчитанный на двоих техников. — Алекс, сюда. Они присели вместе. Алекс, морщась, поддел крышку пальцами, Уильям дёрнул. Металл не поддался. За спиной уже слышался топот. — Ещё раз, — выдавил Уильям. Они рванули одновременно. Крышка сорвалась с резким скрежетом. Алекс ударился затылком о стену, выругался, но тут же сунул руку внутрь. Нащупал рычаг. — Он тугой… — Дай мне. Уильям схватился за рычаг обеими руками. Металл был холодный, мокрый от конденсата. Он потянул вниз. Мышцы в плечах зажгло болью. Рычаг не двигался. Тогда старший мальчик внезапно подошёл и вцепился рядом. Худые пальцы, белые костяшки, дрожащие губы. — Я помогу! Уильям хотел сказать «отойди». Не успел. Алекс тоже схватился. Втроём они потянули. Рычаг подался. Сначала на сантиметр. Потом ещё. В стене что-то лязгнуло, тяжёлое, старое, и дверь начала открываться вручную, медленно, с таким скрежетом, будто её будили после долгого сна. — Проходите! — крикнул Уильям. Мать протиснулась первой, прижимая девочку. Старший толкнул младшего вперёд, потом сам юркнул в щель. Алекс прошёл боком, хватаясь за рёбра. Уильям отпустил рычаг последним. Дверь начала закрываться обратно. И в этот момент в отсек ворвалась охрана. Слишком близко. Первый охранник поднял оружие. Уильям почти не думал: он ударил по кнопке аварийного душа на стене. Форсунки над потолком ожили мгновенно. На людей хлынула вода. Ледяная, жёсткая, под давлением. Она ударила по лицу, по плечам, по оружию, залила пол, сделав его скользким. Охранник дёрнулся, ствол ушёл в сторону, выстрел ударил в потолок. Лампа лопнула с хлопком, посыпались искры и стекло. Уильям проскользнул в щель двери. Она захлопнулась за его спиной, отрезая крики, воду и охрану. Теперь они оказались в последнем коридоре перед техническим выходом. Здесь было почти темно. Только аварийные огни горели редкими красными точками вдоль пола, а впереди, в самом конце, мерцал жёлтый индикатор внешнего шлюза. Дождь уже был слышен отчётливо. Он ревел за стеной так громко, что, казалось, здание держится на последнем упрямстве. — Мы близко… — сказал Алекс. Он говорил себе. Всем. И никому. Уильям посмотрел на детей: младший дрожал всем телом, старший держался, но губы у него посинели. Женщина шла, пошатываясь, и всё равно не выпускала девочку. Впереди показалась дверь технического выхода. Над ней горел жёлтый индикатор. Алекс почти упал к панели, вбил код. Ошибка. Он выругался, вбил снова. Уильям подошёл рядом, убрал его руку и ввёл свой аварийный доступ. Панель запросила подтверждение. Подтверждение локальной блокировки внешнего шлюза приведёт к фиксации ответственного лица. Продолжить? Уильям усмехнулся одним уголком рта. Ответственное лицо. Как красиво. Он нажал. Дверь открылась, и наружу ворвался дождь. Холодный воздух ударил в грудь. Вода сразу залила пол, побежала под подошвы. Снаружи был служебный двор, узкий участок между корпусом и погрузочной стеной. Слева тянулась глухая бетонная стена с трубами, справа стояли закрытые ворота для служебных машин. Прямо через двор, метров в сорока, чернела погрузочная арка. За ней была наружная лестница вниз, потом узкий проход вдоль стены, ведущий к старой северной зоне. Красные огни тревоги вспыхивали на мокром бетоне. Далеко, у основного периметра, ревели двигатели бронемашин. — Бегите к арке, — Алекс показал женщине прямо через двор. — Видите? Вон туда. Под козырёк. Потом вниз по лестнице и вдоль стены. Не останавливайтесь. Ни на что не смотрите! Женщина обернулась к Уильяму. — Вы… — Идите, — отрезал он. Она хотела что-то сказать, но девочка снова заплакала, и женщина побежала. Неровно, тяжело, но побежала. Старший тянул младшего, тот уже почти падал, плача открыто, с мокрым лицом, где дождь смешался со слезами. Алекс подхватил младшего на руки. — Я доведу. — Доведёшь, — кивнул Уильям. И в эту секунду где-то справа вспыхнул прожектор. Белый круг света ударил по двору, скользнул по стене, по воде, по бегущей женщине. — Их увидели, — выдохнул Алекс. Уильям схватил его за плечо и толкнул вперёд. — Беги! — Уилл! — Беги, мать твою! Алекс побежал. Уильям остался у панели внешнего шлюза, прямо в дверном проёме между коридором и служебным двором. За его спиной был путь обратно в корпус. Перед ним, через дождь и красные вспышки, двор, арка и бегущие люди. Он должен был закрыть внутренние двери, те самые, через которые охрана могла выйти во двор напрямую. Дождь хлестал по лицу, забивался под ворот халата, волосы мгновенно прилипли ко лбу. Пальцы на сенсоре скользили от воды, экран не слушался. Он видел боковым зрением, как женщина с детьми добегает до погрузочной арки. Видел, как Алекс, шатаясь, несёт мальчика. Видел, как прожектор возвращается, уже медленнее, ищет. Нужно было закрыть внутренние двери. Одну, ту, что вела из дезинфекционного отсека к последнему коридору. Вторую, боковой доступ из основного поста охраны. Третью, прямой выход из северного перехода во двор. Не все, только прямые маршруты преследования. Система знала здание лучше человека, но Уильям тоже знал его не первый год. Он закрывал то, что заставит охрану обойти через основной пост. Даст Алексу сорок секунд. Может, пятьдесят. Может, целую минуту, если ночь впервые решит быть милосердной. На экране вспыхивали предупреждения. Действие противоречит режиму тревоги. Ответственность фиксируется. Приказ старшего оператора: отменить. Уильям нажимал подтверждение снова и снова. — Фиксируй, — прошептал он. — Записывай, сука.... В кармане завибрировал телефон. Сначала он не понял, что это. Среди сирены, дождя и ударов сердца вибрация показалась чужим насекомым под тканью. Потом достал телефон, стали приходить неотправленные сообщения и звонки. Мия. Имя на экране расплылось от воды. Прямо сейчас, в этом красном свете, в этой грязной, мокрой дыре между корпусами, её имя выглядело невозможным. Домашним. Чистым. Не отсюда. Он нажал на звонок почти машинально. Палец сам сделал то, чего хотела не голова, а вся оставшаяся в нём живая часть. Позвонить. Услышать её. Сказать хоть что-нибудь. Но в ту же секунду из коридора за спиной донёсся крик охраны, и Уильям сбросил вызов. Нет. Она услышит сирену. Она услышит выстрелы. Она испугается. Телефон тут же предложил голосовую. Уильям посмотрел в сторону арки. Алекс и женщина почти скрылись за ней. Прожектор снова полоснул по бетону, но уже мимо. Сзади, внутри коридора, загрохотали шаги. Он нажал запись. — Ми… Голос сорвался, воздуха не хватило. Он закашлялся, повернувшись боком к дождю, и пошёл вдоль стены к последней панели. Нужно было ещё закрыть прямой выход из северного перехода. Ещё один код. Ещё одна дверь. Ещё несколько секунд... — Мия, если слышишь… я… Сирена взвыла громче, заглушая слова. Где-то вдалеке щёлкнула рация. — Цель у внешнего шлюза! Хейл у панели! Уильям прижал телефон ближе к губам, другой рукой вводя цифры. — Не верь… если скажут… Палец промахнулся. Ошибка. Красный всплеск на экране. — Чёрт. Он стёр, ввёл снова. Рука дрожала не от холода уже, а от голода, от способности, от того, что организм давно пытался рухнуть, а он всё ещё заставлял его стоять. — Алекс… он… должен… Выстрел ударил сзади. Пуля врезалась в трубу над головой. Металл разорвало, из разлома с шипением вырвался горячий пар. Белая плотная струя ударила в стену, закрывая коридор. Уильям рефлекторно пригнулся, прикрыл телефон ладонью, закашлялся. Пар обжёг шею, кожу под ухом, залез в лёгкие горячей влажностью. Он не остановился. Последняя панель. Последняя дверь. Если закрыть её, прямой выход к арке заблокируется. Охране придётся обходить. Алекс успеет. Система запросила подтверждение. Подтвердить локальную блокировку? Он нажал. Доступ запрещён. — Блять, ну же! Сзади кто-то крикнул: — Хейл, на пол! Он приложил карту, потом палец. Сенсор скользнул по мокрой коже и не считал отпечаток. — Давай, — выдохнул Уильям. — Давай же... За спиной, совсем близко, щёлкнул предохранитель. Он вытер палец о халат, снова приложил к панели. На белой ткани осталась мокрая красная полоса, и Уильям даже не понял, откуда она. Сканер, наконец, мигнул зелёным. Гермодверь за стеной начала закрываться. Тяжёлый металлический пласт ушёл вниз, отсекая прямой маршрут к арке. Снаружи, за дождём и сиреной, он уже не видел Алекса. Не видел женщину. Не видел детей. Значит, они ушли дальше. Значит, не зря. Он выдохнул в телефон, сделал медленный шаг назад. — Мия… я тебя люблю. Очень. Слышишь? Я очень сильно тебя люблю. И в этот момент всё вокруг странно прояснилось. Сирена всё ещё выла, дождь бил по бетону, пар шипел из трубы, охрана орала приказы. Но внутри Уильяма будто открылась маленькая пустая комната, где оставалось только одно: он не успеет объяснить. Не успеет сказать про Дамира. Про детей. Про Алекса. Про то, что Артур видел всё. Про Николаса, улыбающегося с экранов и отдающего приказы без дрожи в голосе. Не успеет попросить Мию спрятаться. Не успеет сказать, чтобы она не приходила сюда. Глупая, страшная мысль ударила поздно. Она ведь придёт. Конечно, придёт. — И прости, — сказал он, чувствуя, как голос ломается на последнем воздухе. — Прости за мою оплошность. Палец коснулся кнопки отправки. Сообщение ушло. Человек позади дышал тяжело, близко. Чуть дальше кто-то говорил в рацию, но слова уже не складывались в смысл. Потом прозвучал щелчок. Короткий. Чистый. Как точка в конце документа. Уильям не обернулся. Он прикрыл глаза. Выстрел.