Часть 1

Кресло казалось пыточным инструментом. Жёсткая спинка впивалась в лопатки, а сталь подлокотников холодила запястья. Донован стояла между мной и кушеткой, заслоняя его тело, будто прятала свой трофей. Она говорила без эмоций: — Объект приобретён три года назад… находился в бессознательном состоянии… представляет уникальную ценность… Я слышала каждое слово, но они отскакивали от сознания, так как всё моё внимание было приковано к кушетке. А если точнее, на его запястье, где кожи касался металлический браслет-наручник, я видела тонкую сеть синих прожилок. Они были слишком похожи на человеческие. — …ваша задача, доктор Хейл, не ограничивается базовым анализом, — голос Донован пробился сквозь туман в голове. — Предыдущий исследователь допустил… ошибку в поддержании его психофизиологической стабильности. Он регрессирует. Ваша уникальная квалификация в области нейробиологии стресса, а также ваш… личный опыт контакта делают вас идеальным кандидатом для его реабилитации. Я перевела взгляд с его руки на лицо Донован. — Реабилитации для чего? Уголок её рта дрогнул на миллиметр. — Для выполнения миссии. На данный момент ваш фокус — вывести его из кататонических состояний и стабилизировать нейрохимические показатели. Всё, что для этого потребуется, будет предоставлено. — Она сделала паузу. — Кроме, разумеется, несанкционированного физического контакта или отмены протоколов безопасности. Он остаётся объектом класса «А». Самым опасным из всех, что мы когда-либо содержали. Она закрыла кейс. — Солдаты будут сопровождать вас. Приступайте к изучению архивов. Через шесть часов я жду предварительный отчёт о ваших выводах. Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, за ней молча последовали солдаты. Я не сразу смогла заставить себя встать. Ноги были ватными. Когда я поднялась, мир на секунду поплыл, и пришлось опереться о стол. Там теперь лежала толстая папка с красной полосой и надписью «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Открыв её, я увидела фотографию, на которой был изображён ангел, но вид его был более пугающим, чем сейчас. Обмякший, он был привязан ремнями к кушетке, его крылья свисали вниз. Но самым пугающим были свежие раны на его теле, демонстрирующие факт проведения жестоких экспериментов. Я резко пролистнула. Не могла смотреть. Дальше пошли отчёты: сухие строки данных о частоте сердечных сокращений, ЭЭГ, протоколы стимуляции: электрической, сенсорной, фармакологической. Я не могла больше. Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Это был не проект, а медленное, методичное убийство. Я снова посмотрела на его силуэт. Цепи. Белая рубашка. Безвольно откинутая голова. Мне нельзя было испытывать жалость, нужно было начать писать отчёт. Первый из многих. Пальцы дрожали, коснувшись клавиатуры. Курсор мигал на чистом, белом листе, ожидая первого слова. Я вдохнула. Выдохнула. И начала печатать. «Предварительный анализ объекта указывает на глубокое посттравматическое расстройство, осложнённое длительной сенсорной депривацией и, предположительно, химическими вмешательствами…»

***

Слово «лаборатория» не подходило этому месту. Это была настоящая камера пыток. Авель уже был прикован. Не небрежно, как вчера, а основательно. Ремни охватывали его лодыжки, запястья, даже шею. Он лежал на спине, одетый в ту же больничную рубашку, его глаза были открыты и смотрели в потолок. Я замерла на пороге, пытаясь проглотить ком в горле. Сумка с планшетом и блокнотом вдруг показалась смешной, детской игрушкой в этой комнате серьёзного, взрослого ужаса. — Пунктуальность — хорошее качество, доктор Хейл. Голос Донован заставил меня вздрогнуть. Она вышла из тени, держа в руках тонкий сенсорный планшет. — Сегодня вы увидите рабочую фазу проекта. Для понимания масштаба, — сказала она, подходя ближе. Её глаза скользнули по мне, оценивая мою бледность и слишком широко открытые глаза. Она подняла планшет. На экране зажглась сложная трёхмерная схема, контуры которой напоминали его, но с расправленными крыльями. Внутри контура бились и переливались цветные волны. — Это генератор подавления. — Донован указала на левый цилиндр. — Он генерирует сфокусированное поле, которое угнетает его метафизические способности, удерживая их в пассивной фазе. — Она перевела палец на правый цилиндр. — А это считывает малейшие всплески нейронной активности, особенно в тех зонах, которые у нас не описаны. И переводит их в код. — Она сделала паузу, давая мне осознать. — Мы читаем его мысли. Вернее, их энергетический отпечаток. — Зачем? — Чтобы понять, как он думает. Чтобы предсказать угрозу. И чтобы найти источник его силы, — ответила Донован просто, как будто объясняя устройство микроволновки. — Сегодня — демонстрация. Для чистоты эксперимента вам следует наблюдать и фиксировать физиологические реакции. Она кивнула на небольшой пульт, выдвинутый из стены рядом со стеклянной перегородкой. На нём мигали десятки лампочек. Я почувствовала, как ноги сами несут меня к нему. Передо мной зажглись мониторы: ЭКГ, ЭЭГ, показатели газообмена, температура кожи. И один экран — пустой, с надписью «ОЖИДАНИЕ СИГНАЛА». Донован подошла к центральному блоку управления у ног кушетки. Её пальцы быстро забегали по сенсорной панели. — Начинаем с малого. Пять процентов мощности поля. Она нажала. Первые пару минут ничего не происходило, а потом ангел зашевелился. Его тело напряглось, пальцы на руках, лежавшие ладонями вверх, сжались в кулаки, на шее выступили сухожилия. Он не кричал и даже не постанывал, только задержал дыхание. На графике ЭКГ линия взметнулась вверх, сердцебиение участилось втрое. — Обратите внимание на синхронизацию, — безразличным тоном прокомментировала Донован. — Тело реагирует на угнетение энергоцентра так, как если бы его подвергли физическому воздействию. Болевые рецепторы активируются в отсутствие прямого стимула. Удивительная нейропластичность. Я не могла оторвать глаз от его лица. Его глаза были по-прежнему открыты, но теперь в них появилась фокусировка. Они больше не смотрели в никуда, а искали источник боли. И вот его взгляд медленно, с нечеловеческим усилием, повернулся и остановился на левом цилиндре. На той машине, которая сейчас разрывала его изнутри. — Повышаю до десяти процентов, — объявила Донован. Новый вибрационный удар прошёл по воздуху. Мониторы взвыли. Его тело выгнулось дугой, насколько позволяли тяжи, рубашка натянулась на груди. Из его горла вырвался хриплый выдох, будто из него выжимали последний воздух. На ЭЭГ пошла дикая, хаотичная активность. Я впилась ногтями в подлокотники кресла. Каждый мой нерв кричал, чтобы я вскочила, вырвала провода, ударила по панели, остановила это, но я была парализована профессиональным любопытством. Часть моего мозга, что годами училась расшифровывать сигналы, уже анализировала данные: спазм диафрагмы, выброс кортизола, признаки шокового состояния… Я перевела взгляд на экран, который, по словам Донован, должен был демонстрировать эмоциональный фон. Он больше не был пустым. На нём заструился поток каких-то искривлённых, угловатых символов, светящихся зелёным на чёрном. Они текли слишком быстро, чтобы их прочесть, но в их ритме была гармония. Это были его мысли и боль, переведённая на язык машин. — Что… что там? — прошептала я. — Пока только базовые эмоциональные паттерны. Страх. Боль. Жажда прекращения. Примитивно, но информативно, — сказала Донован, не отрывая глаз от своего планшета. — Со временем, когда мы научимся фильтровать шум, сможем вычленить конкретные образы, воспоминания. В глазах потемнело. Я видела, как его тело бьётся в тисках невидимых сил, как его глаза блуждают по потолку, а потом останавливаются на мне. Сквозь стеклянную перегородку и туман его страдания, наши взгляды встретились. Не в силах его выдержать, я опустила глаза. На мониторах пульсировали графики его мучений. — Достаточно на сегодня, — наконец сказала Донован. Её пальцы снова коснулись панели. Гудение стихло, опускаясь до фонового ропота. Тело на кушетке обмякло, будто из него выдернули стержень. Авель закрыл глаза, его грудь тяжело вздымалась, а на висках и верхней губе выступила испарина. Донован подошла ко мне. — Ваши наблюдения? — спросила она, глядя на мои пустые, чистые поля для ввода данных на терминале. Я кашлянула, попыталась сглотнуть ком в горле. — Высокая… высокая толерантность к болевому порогу, — выдавила я наконец. — Нейронный ответ указывает на централизованную обработку аномального стимула. Возможно, дело в… в добавочных структурах лимбической системы. Я говорила на своём языке. Каждое научное слово было кирпичиком в стене, которую я возводила между собой и тем, что только что видела. Между собой и существом, чью душу только что публично пытали. Донован кивнула, удовлетворённая. — Хорошо. Оформите подробный отчёт. Завтра приступим к серии фармакологических тестов. Его метаболизм нужно ускорить для следующей фазы. Она повернулась и ушла. Я же долго сидела, не двигаясь, потом медленно подняла руки и посмотрела на них. Руки учёного. Они не держали плети, не вводили иглы, только нажимали клавиши. Но когда я наконец заставила себя встать и выйти из этой комнаты, мне показалось, что с кончиков моих пальцев капает что-то липкое и тёплое. Что-то невидимое, но от чего нельзя отмыться.

***

Меня не сопровождали. Донован, видимо, считала, что узы долга перед человечеством надёжнее любого конвоя. Я побрела по бесконечным, безликим коридорам базы, не видя ничего перед собой. Мой маршрут был бессознательным. Я оказалась в своём кабинете — крошечной, лишённой идентичности комнатке с койкой, столом и шкафом. Всё здесь было частью системы, даже чайник на подоконнике. Я подошла к маленькому умывальнику и судорожно вымыла руки три раза с мылом, которое пахло химической лилией. Потом умыла лицо. Холодная вода обожгла кожу, но не смыла ощущения. Мне нужно было работать, анализировать те образцы, которые взяли у него до демонстрации. Слёзы. Пот. Стандартные биоматериалы. Их ждал хроматограф и спектрометр в моей старой лаборатории. Но когда я вошла туда, знакомый запах спирта и пластика вызвал новый приступ тошноты. Здесь, среди пробирок и микроскопов, я была в своей стихии. Я была тем, кем меня сделали: блестящим аналитиком, способным разложить жизнь на составляющие. И от этой мысли стало ещё хуже. Я механически подготовила образцы. Каплю его слёз, собранную в крошечную капиллярную трубку, поместила в аппарат и запустила анализ. Пока машины гудели, выполняя свою работу, я уставилась в стену. А перед глазами снова возникал он. Выгнутое тело. Сжатые кулаки. Безотчётное, иррациональное желание повлекло меня обратно, к тому терминалу, где была аудиосвязь с его камерой. Протокол допускал удалённый мониторинг и дистанционный опрос. Я села, дрожащими пальцами активировала систему. На экране возникла та же комната. Авель сидел на кушетке, склонив голову на колени, обхватив их руками. На нём была свежая рубашка. Он был неподвижен. Сначала я просто наблюдала. Его ЭЭГ на соседнем экране показывало глубокую, почти медитативную активность — не сон, не бодрствование. Пограничное состояние. — Это доктор Хейл, — начала я, следуя протоколу. — Сообщите о вашем состоянии. Он не пошевелился. Я замолчала. Что я делала? Зачем я здесь? — Прости. Потом я встала, вышла и почти побежала себе.