Часть 2

Утро началось с нового вызова. На этот раз в мой кабинет. Донован ждала, стоя у моего стола и рассматривая стопку предварительных отчётов, и не обернулась, когда я вошла. — Ваши выводы обнадёживают, но слишком осторожны, доктор, — сказала она, перелистывая страницу. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная струна нетерпения. — «Гипотетическая добавочная лимбическая структура», «возможная нейропластичность». Нам нужны факты. Агрессивные тесты дали больше, но повредили стабильности. Ваша задача — стабилизировать, не теряя прогресса. Сессия сканирования назначена на 14:00. Полный спектр. Я хочу карту его нейронных связей. Всю. Она, наконец, повернулась. Её глаза были лишены какого-либо намёка на усталость или сомнение. — И, Айрис, — она произнесла моё имя, и от этого стало ещё холоднее. — Протокол запрещает любые нестандартные коммуникации. Аудио- и видеосвязь — только для процедурных запросов. Ясно? Мой желудок сжался. Значит, всё прослушивалось. Мои ночные бдения, мои шёпоты в микрофон. В 13:55 я уже была на месте. Это была другая комната, она была меньше, белее. В центре стоял узкий стол-транспортёр, который должен был задвинуть его в жерло гигантского кольцевого сканера, похожего на ультрасовременный томограф из кошмара. Его привели. Авель шёл сам, между двумя охранниками, но походка была неуверенной, шаткой, будто земля под ногами колебалась. На нём был одноразовый медицинский халат из бумажной ткани, открытый сзади. И я впервые увидела, что его спина была испещрена шрамами. Длинные, пересекающиеся линии выглядели так, будто что-то, пытаясь прорваться наружу, разрывало плоть изнутри снова и снова, и шрамы наслаивались, образуя причудливый, ужасающий рельеф. Кожа там была более бледной, почти синеватой. Он лёг на стол без протеста, позволил пристегнуть ремни на груди, бёдрах, лодыжках. Его лицо было обращено к потолку, глаза закрыты. Он выглядел не просто покорным. Он выглядел… использованным. Процедура началась. Стол с лёгким жужжанием въехал в кольцо сканера. Машина загудела, и по его телу поползли движущиеся линии холодного синего света. Я наблюдала за показателями на своём экране. Всё было в пределах нормы: пульс слегка повышен, но стабилен, ЭЭГ показывала спокойные альфа-ритмы. Он, казалось, медитировал, уходя внутрь себя, подальше от жужжания и холодного света. А потом его веки дёрнулись. Губы, сжатые в тонкую бледную линию, задрожали. На лбу выступила испарина. На мониторе ЭЭГ зелёная линия начала метаться, превращаясь в частокол острых пиков. Пульс взлетел до ста сорока. Но самое странное — температура. Датчики на его коже, особенно на спине, начали показывать стремительный рост. 37… 38… 39 градусов. — Объект демонстрирует аномальный термогенез, — сухо констатировал один из техников через общий канал связи. — Продолжаем сканирование? — Продолжайте, — немедленно ответил голос Донован. — Зафиксируйте все данные. Его тело начало слегка подрагивать под ремнями, пальцы сжались в кулаки. Температура достигла 40 градусов. Сирена на пульте замигала жёлтым — предупреждение о тепловом стрессе. Техники забеспокоились. — Полковник, мы рискуем вызвать термическое повреждение тканей… — Ещё две минуты, — перебила Донован. Её голос был ледяным. — Это именно то, что нам нужно. Активная реакция. Капля пота скатилась с его виска и исчезла в серебряных волосах. Его глаза были зажмурены так сильно, что в уголках собрались лучики морщин от боли. И я не выдержала. Я больше не думала о Донован, о протоколах, о своей карьере, о страхе. Я думала только о том, что происходит здесь и сейчас. И что я, сидя здесь, становлюсь не наблюдателем, а соучастником. Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре. Я не стала запрашивать разрешение, а отправила команду напрямую в систему сканера — команду на мягкое, поэтапное отключение, которую знала из своего старого проекта по сканированию чувствительных образцов. — Что вы делаете, доктор Хейл? — раздался резкий голос техника. — Он перегревается, — твёрдо сказала. — Мы рискуем потерять образец и все данные. Понижаю мощность на 60%. И вводим протокол охлаждения. На экране линии сканирующего света стали тусклее. Одновременно с потолка над столом начался распыляться над ним мелкодисперсный аэрозоль — стандартная охлаждающая смесь. Эффект был почти мгновенным. Напряжение в его теле стало спадать, сумасшедшие пики на ЭЭГ начали сглаживаться, температура замерла на отметке 39.5 и поползла вниз. В канале связи воцарилась гробовая тишина. Я чувствовала на себе тяжёлый взгляд Донован, который, казалось, прожигал экран. Через минуту сканирование было завершено на низкой мощности. Стол выехал из кольца. Авель лежал неподвижно, грудь тяжело вздымалась. На его коже, особенно на спине, под тонкой тканью халата, проступали красные, воспалённые полосы — словно шрамы горели изнутри. Я встала и, не дожидаясь разрешения, вошла в процедурную. Техники смотрели на меня с немым вопросом и страхом. Я подошла к столу. Ближе, чем когда-либо, кроме того первого раза, когда он упал на меня. Вблизи шрамы были ещё ужаснее. Я видела, как тонкая кожа на них натянута и блестит, как пергамент над пламенем. От его тела всё ещё исходил жар. Я осторожно, двумя пальцами, проверяя, не горячо ли, прикоснулась к его запястью, чтобы проверить пульс вручную. Кожа была обжигающе горячей и… странно пульсирующей, как будто под ней билось не одно, а два сердца. Его собственный пульс был частым, неровным. И тогда он открыл глаза. Они были тусклыми, затуманенными болью и, возможно, препаратами, которые ему ввели перед процедурой. Он с трудом сфокусировался на моём лице. В его глазах была такая усталость, что мне захотелось заплакать. Я не знала, что сказать. «Прости» было уже недостаточно. «Мне жаль» — звучало бы как издевательство. Я просто медленно положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Всего на секунду. Авель не убрал руку. Его кулак под моей ладонью чуть дрогнул, а потом расслабился. Он снова закрыл глаза, и на этот раз в его позе появилось что-то от смирения, а не от пустоты. — Доктор Хейл, в мой кабинет. Немедленно. Голос Донован в моём наушнике прозвучал тихо, но с такой силой сдержанной ярости, что меня бросило в дрожь. Я отдёрнула руку и вышла из процедурной, не оглядываясь. По дороге в кабинет Донован я чувствовала, как ярость нарастает во мне, вытесняя страх. Ярость на неё, систему и саму себя за то, что позволила этому случиться. Я вошла, не постучав. Донован сидела за своим идеальным столом и ждала. — Объясните ваш саботаж, — сказала она без предисловий. — Это не саботаж, — мой голос дрожал от накала. — Это предотвращение потери контрольного образца. Вы видели данные! Его метаболизм не выдержал бы полного цикла! Мы бы получили труп и гору бесполезных данных! — Мы получили бы реакцию, — холодно парировала она. — Реакцию, которая показывает, где находятся границы. Где находится источник. Вы переступили черту, доктор. Вы позволили субъективным, эмоциональным соображениям повлиять на протокол. — Эмоциональным? — во мне что-то сорвалось. — Вы называете предотвращение жарки живого существа эмоциональным соображением? Что вы с ним сделали? Что это за шрамы? Её глаза сузились. Опасность, исходящая от неё, стала осязаемой. — Вы не имеете права задавать такие вопросы. Ваша задача — анализ, а не этические расследования. Ваше поведение сегодня ставит под сомнение вашу пригодность для этого проекта. — Может, этот проект и не должен существовать! — выпалила я, и как только слова слетели с губ, я поняла, что пересекла точку невозврата. — Он не объект! Он… он страдает! Он показывает все признаки глубокой травмы, а мы только усугубляем её! Донован медленно поднялась. — Он — источник энергии, доктор Хейл. Ключ, который может защитить миллионы от его брата и ему подобных. Его тело, его разум, его страдание, если нужно, — это приемлемая цена. — Она сделала паузу, обходя стол, приближаясь ко мне. — А ваши сомнения, ваша… сентиментальность… это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Вы либо часть решения, либо часть проблемы. И если вы — проблема, я найду способ вас устранить. Понятно? В её словах была угроза того, что кто-то другой, более жестокий, займёт моё место. И будет делать с ним то, от чего у меня сжималось сердце. Я стояла, сжав кулаки, глотая воздух, который казался отравленным. Ярость во мне погасла, сменившись леденящим, беспомощным ужасом. Она победила. Не силой, а циничным расчётом. — Понятно, — прошептала я, и в этом слове была горечь поражения. — Хорошо, — Донован вернулась за стол. — Ваше наказание — внеочередная смена. Вы займётесь анализом сегодняшних, неполных данных. И подготовите план следующей сессии. Без сантиментов. Ясно? Я кивнула. Выйдя из её кабинета, я прошла в самый дальний, неохраняемый тупик коридора, где горела только аварийная лампа, и прислонилась лбом к холодному бетону. Тело трясло.

***

Данные, которые я должна была анализировать, ждали на экране. Мои пальцы не слушались, зависая над клавиатурой. Каждый удар клавиши отдавался эхом в пустоте под грудной клеткой. Внезапно привычную тишину базы прорезало нечто новое — не сигнал тревоги, а нарастающий гул, идущий откуда-то сверху, со стороны главного входа и посадочной площадки. Гул тяжёлых шагов, металлических дверей, открывающихся не с привычным шипением, а с грохотом, и голосов. Много голосов. Не монотонный бред радиопереговоров, а живые, резкие, наполненные непривычной здесь авторитетностью. По коридорам, обычно пустым, кроме патрулей, задвигались тени. Солдаты «Адама» бежали рывками, их лица были напряжены. Кто-то прибыл. Кто-то важный. Я машинально встала и вышла в коридор, прижавшись к стене. Мимо промаршировал отряд наших охранников в полном боевом снаряжении. За ними, не спеша, прошествовала группа людей, не похожих на обитателей «Адама». Впереди шла молодая девушка — Анна, как я позже узнала. Учёная, но другого калибра. Её белый халат был безупречным, но взгляд из-под очков сканировал окружение с холодной, хищной оценкой. Рядом с ней — генерал Дмитрий, грузный мужчина. Его глаза отмечали каждую деталь, каждого встречного солдата, а шрамы на руках ясно давали понять, что он прошёл через многое. Геолог Грег смотрел по сторонам с любопытством, чуждым этим стерильным стенам. Криптограф Лэйн шептала что-то себе под нос, пальцы её непроизвольно двигались, будто разгадывая невидимый код в воздухе. Мужчина со странным шрамом на лице, Ян, смотрел себе под ноги и тихо переговаривался с последними солдатами, Ноа и Лестером. Их я увидела первой волной. Потом пришла вторая, и от неё воздух в коридоре вымер, стал ледяным и густым. Бессмертные. Слева — фигура в тёмных одеждах, от которых веяло холодом, и алыми крыльями. Демон. Его имя, как эхо из отчётов, пришло позже: Пилеон. Лица не было видно, лишь намёк на острые черты под капюшоном, но само его присутствие искажало свет, делая лампы тусклыми и болезненными. Справа — ангел. Анхея. Её крылья, сложенные за спиной, отливали цветом слоновой кости, а лицо было прекрасной, бесстрастной маской. Её глаза, цвета зимнего неба, скользнули по мне без интереса. А в центре шёл Каин. Мир вокруг поплыл, в ушах зазвенело. Он был выше, массивнее в плечах, чем его брат. Его крылья были слегка расправлены, заполняя собой пространство коридора. Его волосы, того же серебристого оттенка, что и у Авеля, но более грубые, были короче и лежали в беспорядке. В глазах горел свет, от которого три года назад трескался бетон и плавилась сталь. Свет, в котором погиб Майкл. Ноги подкосились. Я схватилась за выступ стены, чтобы не упасть. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Я была там. Снова там. Ветер, вырывающий крики из глотки. Рёв, от которого содрогается земля. Запах палёной плоти. И рука Майкла в моей руке, которая вдруг обмякла, стала тяжёлой, мёртвой… Я зажмурилась, но это не помогало. Травма была не в памяти. Она была в клетках, в нервах. Она вырывалась наружу, как прилив ледяной воды, затопляя всё. Когда он поравнялся со мной, расстояние между нами сократилось до двух метров. Воздух вокруг него дрожал, как над раскалённым асфальтом. Я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки — не от страха, а от чистой, физиологической реакции на невыносимую близость источника боли. И в этот миг он повернул голову. Каин не узнал меня. В его глазах не было личной ненависти ко мне, мелкому, дрожащему существу у стены. Было безразличие. Я была пылинкой. Этот взгляд длился меньше секунды. Потом Каин отвернулся и двинулся дальше, увлекая за собой свой леденящий ореол и двух своих… спутников? Союзников? Когда они скрылись за поворотом, ведущим в самое сердце базы, я рухнула на колени. Контроль над телом был потерян. Я дрожала крупной, неудержимой дрожью, и воздух со свистом врывался в лёгкие, но не насыщал их кислородом. Я сжалась в комок, прижав ладони к лицу, пытаясь заглушить внутренний рёв, который никто, кроме меня, не слышал. Мысли метались, как затравленные звери. Зачем? Почему? К Донован? С её разрешения? Невозможно. Но они прошли внутрь. Значит, это часть чего-то большего. Переговоры? Обмен? Или… или он пришёл за своим братом. Эта мысль пронзила меня острее всего. Если он здесь за этим… что это значит для Авеля? Что это значит для меня? Постепенно, очень постепенно, дрожь стала стихать. Я опёрлась спиной о стену, ощущая холод бетона сквозь ткань халата. Он здесь. И он прошёл туда, где содержат Авеля. Я должна была увидеть. Я должна была знать. Силы вернулись ко мне на волне нового, адреналинового страха — не за себя. За того, кто лежал в камере внизу. Я поднялась, всё ещё шатаясь, и почти побежала к служебной лестнице, которая вела на смотровую над главным ситуационным центром. Оттуда можно было всё видеть и слышать, оставаясь невидимой в полумраке. Я влетела на узкую металлическую площадку, затаив дыхание. Внизу, в центре, уже собрались они. Донован стояла во главе стола, её поза была вызовом, но в сжатых на столе пальцах я уловила напряжение. Перед ней стояли Каин и Анхея. Пилеон остался в тени, за спиной генерала Дмитрия, сливаясь с ней. Каин не кричал и не требовал. Его голос, когда он заговорил, был низким и тихим. — Где он? — В безопасности, — ответила Донован, её голос был стальным щитом. — И будет оставаться в безопасности, пока мы не обсудим условия. Каин сделал едва заметное движение. Просто наклонил голову. Но Анхея рядом с ним чуть выдвинулась вперёд. Воздух в центре загустел, задрожал. Мониторы на стенах затрещали от помех. — Условия, — произнёс Каин, и в этом слове прозвучала такая бездна презрения, что по моей спине пробежал ледяной пот. — Ты держишь в клетке того, кого насильно привели сюда. Ты пытаешь его три года и говоришь об условиях. — Мы изучаем его, — поправила Донован, но в её тоне впервые появилась осторожность. — Его природа — ключ к выживанию человечества. — Его природа, — перебил её Каин, и его голос набрал силу, заполнив комнату, — не ваша игрушка. Вы выпустили из бутылки джинна, которого не можете контролировать. Мой брат — не щит. Он — замок. И вы грубыми руками ломаете его, не понимая, что держите в них. — Образец остаётся у нас, — Донован продолжала стоять на своём. — Взамен… вы получаете доступ к некоторым данным. — Ты думаешь, я пришёл торговаться? Я пришёл посмотреть в глаза тем, кто сделал это. — Вы никуда не пойдёте без нашего сопровождения, — жёстко сказала Донован, нажимая кнопку на пульте. В дверях центра встали четверо солдат с чем-то, похожим на крупнокалиберные винтовки, но со странными, светящимися насадками. Каин посмотрел на это оружие и усмехнулся. Короткий, беззвучный выдох, полный такого неподдельного, древнего презрения, что солдаты у дверей замерли в нерешительности. — Веди, — просто сказал он Донован. — Покажи мне, во что ты его превратила. Донован обменялась быстрым взглядом с солдатами. Расчёт? Часть плана? Я ничего не понимала. Они двинулись. Каин шёл увидеть его после трёх лет. Что будет, когда он увидит? Что он сделает? Я сорвалась с места и помчалась по лестнице вниз, обгоняя их на маршруте, который знала лучше. Мне нужно было быть там. Я должна была видеть. Моё сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Я влетела в комнату, захлопнула дверь и прильнула к тонированному стеклу. Авель был там, в камере, сидел на краю кушетки, склонив голову. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Он ничего не знал. Не знал, что его брат уже на базе. Лифт зашипел, дверь открылась. Первой вошла Донован. Каин замер на пороге. Его массивная фигура заполнила проём. Он увидел брата. Авель поднял голову. Я видела, как его спина напряглась. Как медленно, будто против невероятной тяжести, он повернулся. Их взгляды встретились через всю длину комнаты. На лице Каина не осталось ни ярости, ни презрения. Там было что-то невыразимое. Боль? Ужас? Любовь, искажённая годами разлуки и вины? Авель не вскочил, не бросился к нему. Он только смотрел. Каин сделал шаг вперёд. Донован хотела что-то сказать, поднять руку, остановить его, но Анхея едва заметным движением крыла заблокировала ей путь. Каин дошёл до середины комнаты и остановился. Он смотрел на цепи, на бледную кожу, на худобу, на позу полной покорности. — Брат, — произнёс он. Авель очень медленно кивнул и закрыл глаза, как будто не в силах больше выдерживать этот взгляд. Каин обернулся к Донован, и теперь в его глазах снова загорелся огонь. Он молча развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Анхея последовала за ним, её бесстрастное лицо впервые выразило брезгливость. Донован, бледная, но собранная, бросила последний взгляд на Авеля, который снова сидел, опустив голову, и вышла вслед за ними. Дверь закрылась.

***

Я ждала взрыва. Ждала, что этот сгусток древней ярости обрушится на внутренние двери, расплавит сталь и уйдёт вниз, к своему брату. Но шум, крики, грохот не доносились. Только приглушённое бормотание из ситуационного центра и далёкие, чёткие шаги Донован. Казалось, буря затаилась в самом сердце базы. Я не могла дышать. Каждая попытка вдохнуть глубже заканчивалась спазмом где-то под рёбрами. Стены сдвигались. Мне нужно было бежать прочь. Ноги наконец сдвинулись с места, но я не пошла к лифтам, где могла столкнуться с ними. Я выскочила на субуровень и, почти не видя ничего перед собой, влетела в аналитическую. Дверь закрылась, отсекая меня от внешнего мира. Здесь было тихо. Здесь гудели только знакомые машины. И за стеклом… за стеклом был Авель. Он сидел на краю кушетки, в той же позе бесконечного ожидания, склонив голову. Я подошла к стеклу и коснулась его холодной поверхности. Я пыталась дышать, но воздух не шёл. Перед глазами плясали тёмные пятна. Каин. Каин. Каин. И память: рёв, свет, рука Майкла, которая выскальзывает из моей… — Доктор Хейл? Голос из динамика был тихим, но он заставил меня вздрогнуть. Я подняла голову. Авель смотрел на меня, прямо в тонированное стекло, как будто зная, что я стою за ним. — Вы… вы слышите? — пробормотала я, забыв о протоколе, забыв обо всём. — Не слышу, — ответил он так же тихо. Его губы почти не двигались. — Вижу. Отражение света на стекле изменилось. И ваше дыхание… оно сбито. Вы напуганы. — Он… — я начала и замолчала, скосив глаза на индикаторы прослушки, которые горели зелёным. Я не могла сказать, но, кажется, мне и не нужно было. Его взгляд стал ещё сосредоточеннее. Авель медленно поднял руку — ту, что не была прикована — и положил ладонь на стекло с той стороны. Простой, почти человеческий жест. — Мне… мне так страшно, — вырвалось у меня сдавленным шёпотом, признание, которого я не делала даже себе самой. Он наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то очень далёкому. Его ладонь на стекле казалась такой близкой. Всего несколько сантиметров, но целая вселенная тонированного стекла и стали разделяла нас. — Страх — это эхо, — произнёс он задумчиво. — Эхо того, что уже случилось. Я открыла глаза, смотря на его размытый силуэт сквозь слёзы. Что он говорил? Философские банальности? Или что-то настоящее, что он понял за три года в этой белой коробке? — Как… как его остановить? Эхо? — спросила я, и мой голос прозвучал по-детски беспомощно. Авель на мгновение задумался. — Его нельзя остановить, но можно найти его источник. И тогда… тогда оно становится тише. Оно становится просто памятью. Он убрал руку со стекла и медленно поднял её к своему лицу, как будто проверяя, реально ли оно. Потом снова посмотрел на меня. — Вы боитесь моего брата. Это нормально. — Он убил… он убил моего друга, — прошептала я, и слова, наконец вырвавшись наружу, принесли не облегчение, а новую волну дрожи. Авель закрыл глаза. — Он не хотел. Он никогда не хочет. Он просто… не знает другого способа нести свою боль, кроме как поделиться ею. Он говорил о Каине как о несчастном. Как о раненом звере, а не о божестве гнева, каким он мне являлся все эти годы. — Почему ты не боишься его? — спросила я, переходя на «ты» без отчётливого решения. Протокол испарился где-то между моим страхом и его спокойствием. Он открыл глаза и слабо улыбнулся. Это была первая улыбка, которую я у него видела. — Я его брат. Я знаю, что под огнём там всё ещё… он. Моё дыхание наконец начало выравниваться. Дрожь в руках утихла. Я всё ещё была на грани, но уже не падала. Я стояла, опираясь о стекло, глядя на это странное, прекрасное и сломанное существо, которое утешало своего тюремщика. — Спасибо, — прошептала я, и это было смехотворно жалко. Но других слов не было. Авель снова медленно кивнул, и его взгляд стал отрешённым, будто он потратил на меня последние крохи сил. — Теперь иди. Их разговоры будут громкими. Тебе не нужно это слышать. Он был прав. Сверху, сквозь перекрытия, доносился приглушённый, но нарастающий гул голосов — жёстких, резких. Донован, Каин. Я отпрянула от стекла. — А ты? — спросила я. Он посмотрел на свои руки, на тонкие браслеты, которые даже сейчас, в состоянии покоя, не снимали с него. — Я буду ждать. Это то, что я умею делать лучше всего сейчас. Это прозвучало так безнадёжно, что моё временное спокойствие снова пошатнулось. Но времени не было. Шаги в коридоре за дверью становились всё отчётливее. — Иди, — повторил он. Я кивнула, последний раз бросив на него взгляд — он уже отвернулся, снова уйдя в себя, в свою позу ожидания, — и выскользнула из аналитической через чёрный ход.