Часть 3

Я сидела в своей каморке, уставившись в потолок, и слушала, как в отдалении бурлит база. Прибытие чужаков вкололо в стерильный организм «Адама» вирус жизни. Шаги стали громче, голоса перебивали друг друга, скрипели двери. Через несколько часов меня вызвали в главный научный сектор. Командование хотело «интегрировать свежие мозги», как цинично выразился посыльный. Я шла по коридору с каменным лицом, пытаясь натянуть на себя кожуру доктора Хейл — беспристрастного, слегка высокомерного специалиста. Но под ней всё ещё тлели тёплые угли того спокойствия, что он мне подарил, и холодная зола страха перед его братом. Отряд разместили в самом большом лабораторном модуле, временно расчистив его от оборудования. Войдя, я была поражена обыденностью. Я ожидала увидеть военный штаб или алтарь оккультных исследований. Вместо этого там царил творческий хаос. У стены, испещрённой древними картами сейсмической активности и странными символами, стоял Грег. Он что-то горячо и с искренним увлечением объяснял Ноа и Лестеру, тестировавшим какую-то портативную аппаратуру. Его лицо было озарено внутренним светом человека, нашедшего свою стихию даже в аду. — Вы только посмотрите на эти наслоения! Это же не просто разлом, это почерк! — восторженно говорил он, и солдаты слушали его не из вежливости, а с неподдельным интересом. В углу, за столом, уставленным тремя мониторами, сидела Лэйн. Её пальцы летали по клавиатурам, выводя на экраны водопады шифров, данных с базы и… стихов? Мне показалось, я мельком увидела строфу. Она бормотала что-то себе под нос, а её взгляд время от времени метался к двери, как будто выискивая кого-то. Анна и генерал Дмитрий стояли у центрального стола с Донован. Их разговор был тихим, деловым, но напряжение между Донован и Анной было осязаемым. Дмитрий слушал, его каменное лицо ничего не выражало. Меня представили. Я пожала несколько рук. Грег улыбнулся открыто. Ноа кивнул мне с молчаливым уважением человека действия. Лестер выдал что-то вроде «Приветствую, док», по-доброму усмехнувшись. Анна оценила меня одним взглядом, как сканер, и, кажется, отложила в категорию «потенциально полезна». Дмитрий хмыкнул. Ян молча кивнул, чуть улыбнувшись одной стороной губ. Бессмертные были на периферии. Анхея стояла у самого большого окна, смотря в пейзаж с равнодушием. Её крылья были сложены так плотно, что казались частью плаща. Пилеон пребывал в тени буквально — он сидел на низком ящике в самом тёмном углу. На него никто не смотрел, и он, казалось, этого и хотел. А Каина не было. И от этого мои плечи оставались напряжёнными, а слух — обострённым до предела. Я ловила себя на том, что сканирую каждый звук, ожидая его низкого, режущего голоса. — Он не кусается. По крайней мере, сегодня. Я вздрогнула. Рядом оказалась Лэйн. Она подошла бесшумно, с чашкой дымящегося чая в руках (откуда он здесь взялся?). Её глаза смотрели на меня с неожиданной теплотой. — Извините, я… — я запнулась. — Все его сначала боятся, — сказала она, сделав глоток. — Это нормально. Он… магнит для страха. Но он тут не для того, чтобы пугать. — Для чего же? — не удержалась я. Лэйн на мгновение задумалась, её взгляд снова скользнул к двери. — Для баланса. А мы, — она махнула рукой, включая в этот круг весь отряд, — пытаемся найти ответ, который всех устроит. — А вы? — спросила я. — Что вы здесь делаете? Она улыбнулась. — Я читаю, — она показала на стол, на котором лежал её блокнот и «Книга Апокалипсиса». — Вселенная — это текст, доктор Хейл. И сейчас мы находимся в самом интересном, самом запутанном предложении. Она вернулась к своим записям, оставив меня в раздумьях. Я провела с ними ещё час, обсуждая технические детали, обмениваясь данными (тщательно отфильтрованными мной). И постепенно, к моему собственному удивлению, я начала расслабляться. Они были нормальными. Увлечёнными, умными, слегка чудаковатыми профессионалами. Даже генерал Дмитрий в перерыве рассказал Грегу какой-то дурацкий армейский анекдот, от которого тот громко расхохотался. Но каждый раз, когда дверь открывалась, я замирала. И видела, как замирает Лэйн. Входили техники, солдаты, но не он. Позже, когда я уже собиралась уходить, он появился. Каин прошёл прямо к столу Лэйн, не глядя ни на кого. Затем что-то тихо сказал ей, наклонившись к её монитору. И она… улыбнулась и что-то ответила, показав на строки. Он кивнул, его внимание полностью поглотилось текстом. Меня поразила эта картина. Грозный ангел, склонившийся над записной книжкой рядом с криптографом, словно два коллеги, обсуждающие сложную задачу. Ни страха, подобного моему, ни подобострастия в её поведении не было. Было… партнёрство. И в этот момент, наблюдая за ними, мой страх перед Каином не исчез, но в нём появилось любопытство. Кто он на самом деле? И что связывает его с этой хрупкой девушкой? Мне нужно было уйти. Видеть его было всё ещё невыносимо, но теперь это «невыносимо» было приправлено горечью стыда. Я поспешно ретировалась, прошла прямо в процедурную, мимо удивлённого техника, и остановилась у двери в его камеру. Сейчас не было сеансов. Цепи были сняты. Авель сидел на полу, прислонившись к стене, и в руках у него было что-то маленькое и блестящее. Я присмотрелась. Это была обёртка от шоколадного батончика, один из тех, что выдают в пайках. Кто-то из нового отряда, наверное, Грег или Ноа, сунул ему. Авель держал его в пальцах, разглядывая, как будто это был артефакт невиданной цивилизации. Его лицо было сосредоточенным. Я постучала костяшками пальцев в стекло, прежде чем открыть дверь. Он вздрогнул и быстро, почти виновато, спрятал обёртку в кулак, подняв на меня глаза. — Можно? — спросила я тихо. Он кивнул. Я вошла и присела на колени на почтительном расстоянии. Запах в комнате изменился. К привычной стерильности и его сладковатому запаху добавились лёгкие ноты кофе и… печенья? Отголоски жизни сверху. — У тебя… гости, — сказала я, не зная, с чего начать. — Я знаю, — он ответил. — Стены здесь тонкие для чувств. — Ты их чувствуешь? — удивилась я. — Анхею — как тихую ноту льда. Пилеона — как давление перед грозой. — Он замолчал, и его взгляд стал отрешённым. — А брата… как раскалённое железо. Он рядом. Всегда рядом. Авель говорил о них не как об угрозах или союзниках, а как о феноменах. Частях ландшафта. — А Каин… он много общается с Лэйн. С криптографом. При упоминании этого имени в его глазах промелькнуло что-то сложное. — Лэйн, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Она… чистая. Прямая. Для него это редкость. Обычно люди либо горят от его близости, либо каменеют. А она… она смотрит и понимает. Или делает вид, что понимает. Этого достаточно. «Этого достаточно». Какая простая и какая глубокая формула. Меня охватила странная, почти болезненная зависть к этой хрупкой девушке, которая могла просто смотреть на Каина и видеть в нём не монстра, а… коллегу. Авель разжал кулак и снова посмотрел на обёртку. Потом протянул её мне. — Что это? — спросил он с искренним любопытством. Я взяла смятый фантик. Это был самый обычный, дешёвый молочный шоколад. — Это… угощение. Сладкое. Его едят для удовольствия. — «Для удовольствия», — повторил он задумчиво. — У вас есть отдельные вещи… для удовольствия? Не для питания, не для силы. Просто так? Его вопрос обжёг меня. Он прожил три года в боли. Концепция «просто так» была для него чуждой. — Да, — прошептала я. — Иногда. Редко. Он кивнул, приняв это как ещё один странный факт о человечестве, и забрал фантик обратно, бережно разглаживая его на колене. В этот момент я почувствовала нечто, кроме страха, жалости или профессионального интереса. Я почувствовала болезненную симпатию к этому существу, которое находило чудо в мусоре. — Завтра, — сказала я, вставая, — если позволит протокол… я принесу тебе целый шоколад. Не просто обёртку. Он поднял на меня глаза и снова улыбнулся. На этот раз улыбка была чуть ярче, чуть меньше печали. — «Для удовольствия»? — Для удовольствия, — подтвердила я. Выйдя из камеры, я чувствовала себя так, будто нарушила не только протокол, но и какой-то внутренний закон самосохранения.

***

Шоколад. Нелепая, детская идея стала для меня навязчивой. Я поймала себя на том, что лихорадочно роюсь в личных запасах, будто готовлю тайную миссию, а не нарушение карантина объекта. Я нашла плитку тёмного шоколада — подарок от коллеги на прошлый день рождения, который я так и не открыла, потому что «не до сладкого». Теперь он лежал у меня в кармане халата и казался одновременно самым важным и самым опасным предметом на базе. Мои визиты к нему перестали быть чисто профессиональными. Я приходила не только за данными, хотя всегда приносила с собой планшет и бесшумно фиксировала его состояние для отчёта Донован. Я приходила... поговорить. А вернее, слушать. Постепенно, с чудовищной осторожностью, словно подбираясь к раненому зверю, я начала задавать вопросы не о его физиологии, а о... нём. Сначала это были простые вещи. — Что ты чувствуешь, когда свет в камере меняется с белого на синий? — Как будто опускаешься под воду. Становится тише. Давление другое. Потом сложнее: — О чём ты думаешь, когда смотришь в стену? Он брал долгую паузу, и когда я начинала думать, что ответа не дождусь, начинал говорить: — О том, что стена — это тоже граница. И что у каждой границы есть две стороны. Его ответы не были похожи на человеческие. Они были лишены эгоизма, метафоры в них были не поэтическими, а буквальными, вытекающими из иного опыта восприятия мира. Он не «чувствовал себя одиноким». Он говорил: «Тишина здесь имеет вес. Она давит на виски.» Он не «скучал по небу». Он говорил: «Иногда мышцы между лопатками болят от отсутствия полёта.» Я слушала, заворожённая, и мой профессиональный мозг отчаянно пытался всё это классифицировать, перевести на язык нейронов и синапсов, но сердце просто... болело. Однажды, когда я сидела на своём обычном месте у стены (я никогда не садилась слишком близко, оставляя между нами пространство, полное недоверия и его тихого достоинства), я заметила, как его пальцы слегка двигаются, будто перебирая невидимые нити. Я спросила, что это. — Я вспоминаю музыку, — сказал он просто. — Какую? — Той, что была до... всего. — Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на стыд. — Ты не поймёшь. — Попробуй объяснить, — попросила я мягко. Он задумался, потом медленно поднёс руку к груди и слегка постучал костяшками пальцев по рёбрам. — Здесь. Разная... частота. Вибрация. Каждое существо, каждая вещь — своя песня. Ваш мир... он очень громкий. И много песен фальшивых. Из железа, из волн в воздухе, из тревог в сердцах. Трудно услышать чистую ноту. — А сейчас? Что ты слышишь сейчас? Он закрыл глаза, и его лицо стало сконцентрированным. — Гул генераторов... низкий, злой шум. Шаги по коридору... быстрые, отрывистые, неровные. Сердцебиение солдата у двери... учащённое, сбивчивое. Он боится. — Авель открыл глаза и посмотрел прямо на меня. — Твоё сердце... оно бьётся ровно сейчас. Спокойно. Это приятная нота. Моё лицо вспыхнуло. Я откашлялась, отводя взгляд. Приятная нота. Я была для него «приятной нотой» в симфонии страха и машинного гула. Это было самым неожиданным комплиментом в моей жизни. В тот день я, наконец, достала шоколад и положила плитку на пол между нами, как первобытное подношение. — Обещала. Авель посмотрел на неё с тем же благоговейным любопытством, что и на обёртку. Взял в руки, повертел, понюхал. — Его нужно... сломать? — спросил он. Я кивнула. Он аккуратно надломил уголок и поднёс маленький треугольник ко рту и осторожно лизнул. Его глаза расширились. Потом он положил кусочек на язык и закрыл глаза. Я наблюдала, затаив дыхание. Его лицо преобразилось. Напряжение вокруг рта исчезло, брови чуть приподнялись. Он был похож на человека, впервые услышавшего любимую мелодию после долгих лет глухоты. — Сладко, — прошептал он на выдохе. — И... горько. Одновременно. Он открыл глаза, и в них стояли слёзы. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая чистая, безудержная благодарность, что у меня в горле встал ком. — Тебе понравилось? — Это было... ново. — Он посмотрел на оставшуюся плитку, потом на меня. — Ты хочешь? Я покачала головой. — Это для тебя. Он кивнул и бережно завернул шоколад обратно в фольгу, спрятав его под тонкий матрас на кушетке, как самое драгоценное сокровище.

***

В мире «наверху» тем временем шла своя, параллельная жизнь. Я всё чаще задерживалась в их модуле после формальных совещаний. Сначала это было под предлогом «сверить данные». Потом предлоги исчезли. Грег научил меня играть в какую-то невероятно сложную стратегическую игру на старых бумажных картах, правила которой он придумал сам. Ян оказался виртуозным мастером по заточке любых лезвий и с удовольствием демонстрировал своё искусство на старых скальпелях, превращая их в произведения искусства. Лестер, за чашкой ужасного базового кофе, мог с убийственной точностью и чёрным юмором разобрать тактическую уязвимость любого протокола безопасности «Адама», заставляя меня хохотать сквозь ужас. Даже Анна, ледяная и точная, однажды застала меня за просмотром снимков его клетчатых шрамов на спине. Я ждала пренебрежения, но вместо этого она молча встала рядом, внимательно изучила изображение и сказала: — Коллагеновые волокна расположены неестественно. Это не хирургия. Это... вынужденная метаморфоза. Попытка тела закрыть рану, которой нет физического эквивалента. И ушла, оставив меня с новой, жуткой загадкой. Я расслаблялась. В их компании не было вечного подтекста угрозы и долга, как с Донован. Не было парализующего страха, как рядом с Каином. Они были просто... людьми, делающими свою, пусть и невероятную, работу. И я была для них не сломленной травматичкой, не сочувствующей предательницей, а коллегой. Доктором Хейл, специалистом по «образцу». И всё же две фигуры оставались полюсами, вокруг которых всё вращалось, и к которым я не могла до конца привыкнуть. Анхея по-прежнему была ледяной статуей. Она никогда не ела, не пила, не участвовала в разговорах. Она наблюдала. Её присутствие было как открытая дверь в морозильную камеру — не больно, но постоянно напоминало о другом, нечеловеческом масштабе вещей. Однажды я увидела, как она обменялась с Грегом едва заметным кивком, когда он указал на аномалию в магнитных полях Земли на карте. Между ангелом и геологом возникло мгновенное понимание. Это было так же необъяснимо, как и то, что происходило в другом углу комнаты. Потому что самым странным, самым необъяснимым оставался Каин и его связь с Лэйн. Он часами мог стоять за её стулом, смотря через её плечо. Иногда он что-то тихо говорил, и её руки начинали записывать что-то с удвоенной скоростью. Это было сродни алхимии. Взаимодействие двух противоположных стихий, рождающее нечто третье. Лэйн искала его взглядом, когда заходила в комнату, а он... он терпел её присутствие. Более того, казалось, он в ней нуждался. Однажды вечером я осталась допоздна, помогая Ноа калибровать сенсоры. Большинство уже разошлись. В комнате были только мы, Лэйн с Каином у её стола, Анхея у окна. Внезапно Лэйн что-то воскликнула — тихо, но с неподдельным азартом. Каин наклонился ниже. — Здесь, — сказала она, тыча пальцем в книгу. Каин молчал несколько секунд, его взгляд был прикован к символам. — Да, — наконец произнёс он, и в его голосе я услышала удовлетворение. — Его почерк. — Кого? — не удержалась я, забыв, что подслушиваю. Они оба повернулись ко мне. Лэйн улыбнулась. Каин смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Ты всё ещё пахнешь страхом, — сказал он отстранённо. — Но теперь под ним есть что-то ещё. Любопытство. Это хорошо. Любопытство сильнее страха. Оно может привести к пониманию или к гибели. Чаще — к обоим сразу. Он повернулся обратно к книге, закончив разговор. Идя той ночью в свою каморку, я осознала раздвоенность своего существования. Внизу, в тишине камеры, я была для кого-то «приятной нотой» и приносительницей странных, горько-сладких сокровищ. Наверху, среди людей и бессмертных, я постепенно переставала быть призраком со своей травмой, становясь частью команды. Но между этими двумя мирами лежала пропасть, в глубине которой сидела Донован со своими планами. И я всё отчётливее чувствовала, что танцую на краю. Что моё любопытство, моя симпатия, моё расслабление — всё это хрупкие стеклянные мостики над бездной. И где-то внизу, в темноте, уже слышен был тихий, угрожающий треск.

***

Я задержалась в аналитической дольше обычного. Официально — доделывала графики вариабельности его сердечного ритма. Неофициально — не могла заставить себя уйти. Сидеть в своей каморке, где стены, казалось, сжимались, выдавливая наружу все новые страхи, было невыносимо. Здесь же, за стеклом, царило хоть какое-то подобие покоя. Авель сидел, скрестив ноги, и смотрел на ладонь своей левой руки, медленно сжимая и разжимая пальцы, будто изучая их механику. Именно в этот момент я услышала шаги. Каин. Лёд пробежал по позвоночнику. Я замерла у терминала, не смея пошевелиться. Что он здесь делает? Донован дала разрешение? Это был сюрприз или вызов? Шаги остановились у двери в основную камеру. Я не видела его через тонированное стекло аналитической, но я чувствовала его. Давление в ушах изменилось, стало как перед грозой. Датчики на моих мониторах, подключённые к Авелю, взбесились. Частота сердечных сокращений подскочила с ровных 55 до 120. Щелчок магнитного замка. Шипение открывающейся двери. Я затаила дыхание. Из моей позиции я видела только часть камеры и спину Авеля. Он не встал и не обернулся. Он просто замер, рука с раскрытой ладонью застыла в воздухе. — Три года, — прозвучал голос Каина. Он был тихим, но каждое слово било по барабанным перепонкам. — И это всё, что они из тебя сделали? Сидящего на полу затворника? Авель медленно опустил руку. — Привет, брат. В его голосе не было ни страха, ни радости. Я слышала, как Каин сделал несколько шагов внутрь. Его тень упала на стену, которую я могла видеть, — огромная, искажённая, с расплывчатыми очертаниями крыльев. — Встань. Посмотри на меня. Авель не шевельнулся. — Зачем? Чтобы ты увидел, насколько я сломлен? Ты и так это видишь. — Я вижу труса! — голос Каина набрал силу, но не закричал. — Ты сдался. — А ты стал одиноким, — тихо сказал Авель. Тень Каина на стене сжалась, плечи поднялись, крылья расправились. — Одиноким? — он рассмеялся. — У меня есть цель. У меня есть... — он запнулся. — У тебя есть твой криптограф, — закончил за него Авель. Его голос был спокойным, но в нём прозвучало непонимание. — Человек. Хрупкое, мимолётное существо. Ты, который всегда презирал их скоротечность, их шум. Как ты можешь? — Не смей, — прорычал Каин, и теперь в его голосе зазвучала настоящая, дикая ярость, та самая, что я боялась. — Не смей говорить о ней. Ты сидишь тут и разучился чувствовать что-либо, кроме жалости к себе. — Я чувствую, — возразил Авель, и его голос впервые дрогнул. — Я чувствую тихое отчаяние той, что наблюдает за нами сейчас из-за стекла. — Моё сердце ёкнуло. — Но то, что ты называешь связью... брат, это не связь. Это... привязанность к маяку в бурю. Он может погаснуть. Он погаснет. Они все гаснут. — Она не «они»! — крикнул Каин, и в его крике была не только ярость. Была боль. Настоящая, человеческая, ранимая боль, которую я никогда не ожидала от него услышать. — Она видит. Она понимает. Не всё, не до конца, но достаточно! Она смотрит на код вселенной и не пугается. Она слышит рёв в моей крови и... и переводит его! Ты понимаешь? Она находит слова там, где у меня есть только огонь! Его слова повисли в воздухе. Авель наконец пошевелился. Он медленно, с видимым усилием, повернул голову, чтобы посмотреть на брата. Я не видела его лица, только затылок и напряжённую линию плеч. — И когда она умрёт? Что тогда? Огонь станет только яростнее? Или ты погаснешь вместе с ней? — ЗАТКНИСЬ! Удар был не физическим. Это была волна чистой, сконцентрированной силы. Приборы завизжали, мониторы на секунду погасли. Стекло в перегородке задрожало тонким, высоким звоном. Я вжалась в кресло, охваченная первобытным ужасом. — Ты не понимаешь, — голос Каина был теперь хриплым, сдавленным, будто он говорил сквозь стиснутые зубы. — Ты стал пустым местом. Призраком в их машине. У меня же есть хоть что-то. Один единственный родной... человек во всей этой бренной, шумной, ненавистной вселенной. И я буду держаться за это, пока не сгорю дотла. Или пока не спалю всё вокруг, чтобы защитить это. В камере воцарилась мёртвая тишина. Даже датчики, казалось, замерли, зафиксировав невыносимое напряжение. Каин уходил. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что по стенам поползли трещинки в штукатурке. Я сидела, парализованная, не смея дышать. То, что я только что услышала, было не просто ссорой братьев. Это была пропасть. Глубочайшая разница в выборе. Авель, выбравший пассивное страдание, чтобы остановить бурю. И Каин, нашедший в буре одну единственную точку опоры и готовый ради неё ввергнуть мир в новый хаос. И в центре этого — хрупкая девушка. «Единственный родной человек». В этих словах была такая тоска, такая бездна одиночества, что мой собственный страх перед Каином внезапно сменился острым, щемящим состраданием. Каким же надо быть одиноким за миллионы лет существования, чтобы найти родство в смертной, которая просто «понимает»? Я робко подняла глаза на камеру. Авель всё ещё сидел, повернувшись к двери, в которую ушёл его брат. Его плечи слегка вздрагивали. Потом он медленно опустил голову на колени и обхватил её руками, втянувшись в себя, в ту самую позу, с которой всё началось. Я тихо встала и вышла из аналитической. Мои ноги сами понесли меня не в каморку, а наверх, в их модуль. Было поздно. Основной свет был приглушен. В комнате, залитой синим светом мониторов, сидела только она. Лэйн смотрела на экран, но её взгляд был рассеянным. На щеке у неё блестела единственная, невысохшая слеза. Увидев меня в дверях, она, не вздрогнув, медленно перевела на меня свой задумчивый взгляд. — Он вернулся, — сказала она тихо. — Но сейчас не здесь. — Потом добавила: — Вы его боитесь, доктор Хейл? — Да, — честно ответила я. — Но теперь... теперь я ещё и жалею его. И это, наверное, опаснее. Лэйн слабо улыбнулась. — Сострадание — это всегда риск. Особенно к тем, кто может сжечь дотла. Но это единственное, что иногда... тушит пожар. Или подливает масла. Никогда не знаешь заранее. Она снова погрузилась в свои наблюдения, а я тихо вышла. Идя по коридору, я думала о двух братьях. Один — в своей камере. Другой — в тени, привязавшийся к одному-единственному смертному, рискуя всем. Оба были разными видами пленников. Оба были разными видами безумцев.